Вальс на перекрёстке миров

Я чувствовал себя неважно, что немудрено. Столько событий навалилось разом: тяжёлое состояние здоровья, воспоминания, родственники, пугающие сны и не менее устрашающие провалы в памяти. Я будто каменный исполин, который под гнётом времён крошится на части и не может собрать себя воедино. Сегодня я проснулся поздно и, несмотря на продолжительный сон, ощущал себя так, будто не спал трое суток. Физически осязаемым я себя воспринимал лишь в моменты кратких прояснений, в остальном же мне казалось, будто я нахожусь вне времени и пространства, вне своей телесной оболочки. Я пытался читать, чтобы не улетать сознанием в шелестящую океанскими водами неизвестность, но всё казалось бесполезным. Некоторые строки читались легко и были понятны, однако нет-нет да случалось так, что я переставал понимать написанное. В такие мгновения передо мной представал неидентифицируемый набор витиеватых символов, больше похожих на арабскую вязь. Рядом постоянно кто-то возился. Слуги регулярно сменяли друг друга, создавая иллюзию бурной деятельности, порой даже заглядывал кто-нибудь из солдат. Я был польщён и несколько смущён столь пристальным вниманием к моей персоне, но ещё больше происходящее озадачивало. Странные вещи начали твориться с момента моего пробуждения. Первым, кого я увидел, был отец. Мужчина этим утром произвёл на меня тревожное впечатление, особенно заставили напрячься долгие пытливые и пристальные взгляды. Он просто смотрел, а у меня в голове будто рождалась очередная сверхновая.       — Ваша светлость, — обратилось ко мне большое пятно, внезапно возникшее на периферии. — Отец желает видеть вас. Удивившись услышанному, я обернулся через плечо, взглянув на статного, облачённого в тёмный мундир мужчину, что застыл возле дверей. Изогнув в недоумении бровь, я задал пожалуй самый неуместный и глупый вопрос в данной ситуации:       — Сейчас? Мужчина ничего не ответил, лишь открыл створку двери и приглашающим жестом указал на выход. Автоматически пригладив вихор на затылке, я тяжело вздохнул и захлопнул лежащее на коленях издание. Отложив в сторону книгу, неспеша поднялся с сидения и осторожно повёл плечами, дабы снять напряжение. Взгляд скользнул по убранству спальни, и я вновь вспомнил, как был удивлён, проснувшись в незнакомой спальне с давящими персиковыми стенами и обилием позолоты в отделке. Нервная дрожь ударом плети прошлась по всей спине, и я, подорвавшись с места, поспешил на выход, стремясь поскорее избавиться от странных состояний и мыслей. Мужчина, стоило только мне переступить порог комнаты, пошёл следом, короткими указаниями давая понять, куда идти, если я вдруг замирал в растерянности. Когда впереди замаячила массивная, будто высеченная в скальной породе арка, украшенная изобилием скульптурных элементов, незнакомец, всё это время шедший позади, выступил вперёд, несколько нервным движением поддёрнув серебристый плащ. Прибавив шагу, мужчина двигался по коридору прямиком в темнеющий провал арки. Казалось, будто по ту сторону прохода скопилась вся тьма, загнанная дневным светом в угол. Очутившись во мраке после ярко освещённого коридора, я не смог ничего различить вокруг, услышал лишь шаги рядом с собой и скрип дверных петель. Меня уверенным жестом приобняли за плечи и провели куда-то в темноту, которая спустя мгновение вспыхнула, как по волшебству, множеством голубоватых огней. Я отчётливо расслышал разговор на повышенных тонах, что доносился откуда-то справа: «Раз вам претит мысль о вмешательстве в дело тайного юстициария, я требую вашего высочайшего дозволения пригласить в услужение боевого огневика, так как считаю их более сведущими в вопросах огненной стихии!» — восклицал кто-то убедительно и резко, будто адвокат, защищающий своего клиента. «Что ж, — второй голос прозвучал раздражённо и знакомо, — добро. Вы были весьма убедительны, и я вынужден надеяться на вашу компетентность.» Мы с сопровождающим остановились, и в тот же миг утих разговор невидимых собеседников.       — Ваша светлость, ожидайте здесь, — осторожно усадив меня на небольшую кушетку возле занавешенного окна, произнёс провожатый и удалился. Я вновь услышал гул голосов неподалёку, но на этот раз не смог различить и слова в приглушённом бормотании, вскоре опять появился мой провожатый и пригласил следовать за собой. В небольшом помещении, вход в которое скрывали тяжёлые бархатные драпировки, находилось трое и все были мне знакомы. Я позволил себе немного расслабиться, когда сопровождавший меня мужчина откланялся отцу и удалился, не проронив больше ни слова.       — Как твоё самочувствие, сын мой? — если бы не встревоженность во взгляде подошедшего ближе отца, я счёл бы этот вопрос проявлением вежливости, не более, настолько отстранённо и холодно вёл себя мужчина.       — Терпимо, — уклончиво ответил я, заметив странное любопытство во взглядах присутствующих, — об остальном позже. Отец правильно истолковал мою нерасположенность к откровенным разговорам и вернул своё внимание к гостям.       — Господа, надеюсь мы достигли консенсуса и в дальнейшем расхождений не возникнет, — в интонациях отца отчётливо звучала непреклонная сталь.       — Я лишь осмелюсь просить у вас доступа к переговорному кристаллу, в иных же аспектах все вопросы и претензии отпали, — отвечал моему отцу Джаролай, то и дело поглядывая на меня. Беррил, расположившийся по левую руку от Джаролая, недовольно скривился от слов воина, бросив на того пронизывающий взгляд, но возражать не стал. «Наблюдать этих двоих по-прежнему занимательно.» — подумалось мне в тот момент, когда отец расторопно прощался с объектами моих размышлений. Стоило только нам остаться наедине, как глаза родителя вновь изобразили не дающий покоя пытливо-испытующий прищур, от которого тревожно засосало под ложечкой.       — Что ты помнишь о минувших днях, сын мой? — издалека начал мужчина, увлекая меня на гостевой диванчик у стены. «Сын мой. Как на исповеди.» — от подобной ассоциации я ощутил себя ещё более неловко. От эмоциональной разбросанности мысли пустились вскачь, не давая сосредоточиться на действительно важных моментах, потому я ответил односложно, не вдаваясь в детали:       — Всё, что есть в моей голове, кажется мне кошмарным сном, который хочется поскорее забыть, — от накатившего волнения взмокли ладони и я зажал их между колен. Поверх сведённых запястий неловко легла чужая горячая рука, и я ещё больше напрягся.       — Скоро ты обо всём дурном забудешь, Эйвелин, теперь, когда ты вновь дома, — отец тепло улыбался мне, невесомо поглаживая холодную кожу, а у меня ком поперёк горла стоял. Я не Эйвелин, я — чужак в этих краях и мне нестерпимо больно осознавать, что я никогда не смогу заменить отцу, проявляющему столько участия и заботы, его настоящего сына. Молчание затянулось и отец, словно вынырнув из забытия, весь подобрался, на лице его мелькнуло странное выражение и тут же исчезло.       — О бездна, — сказал он, немного отстраняясь от меня. Чужие пальцы вплелись в неопрятные клочья волос, свисавшие по бокам от моего лица. — Тебя срочно надо привести в порядок. Подобные перспективы заметно приободрили не только меня, но и отца, явно встревоженного чем-то, но не подающего виду. Я плохо понимал и осознавал себя, однако других в большинстве случаев читал легко и от меня не укрылась встревоженность родителя, то и дело мелькающая двадцать пятым кадром на моложавом лице.

***

К середине дня я ощутимо успокоился, что позволило прийти в чувства, вернув себе относительную трезвость мысли. Падать в обмороки и погружаться в забытье и рефлексию я больше не планировал, о чём мысленно сообщил несговорчивому организму, тот оказался понятливым и сбоить не спешил. По-прежнему волновали провалы в памяти, однако и эти переживания я задвинул в долгий ящик; время всё расставит по своим местам, главное не форсировать события. Порой в теле возникали странные приносящие дискомфорт ощущения: меня бросало то в жар, то в холод, в животе всё скручивало, — я малодушно предположил, что всему виной метеоризм, возникший на почве диетического питания, предписанного лекарем, и на том успокоился.       — Эйвелин, ты хорошо себя чувствуешь? — вырвав меня из размышлений, осведомился отец, с плохо скрываемым волнением заглядывая в глаза.       — Лучше всех, — буркнул я, откинув голову назад. Из-за долгого неподвижного сидения в кресле сильно затекла шея, но поделать с этим я ничего не мог, так как стоило мне только шевельнуться, за спиной раздавалось недовольное шипение «творца», Бог весть что творящего с моими волосами. Отец оказался на удивление понятливым мужиком, от чего по воспалённым нервам вновь полоснуло горечью и сожалением. Мне захотелось поговорить, затронуть какую-нибудь глубоко личную тему отца и ребёнка, однако я так и не нашёл в себе сил, продолжая сидеть безвольным увальнем.       — Всё! — с торжеством и предвкушением в голосе произнёс парикмахер, стилист, цирюльник, — да один хрен в общем-то, — и развернул меня к овальному зеркалу в золочёной раме. Я замер, как нашкодивший кот, уставившись на своё отражение. Все эти дни, себя не видя, я как-то забыл о том, что мне не тридцать с гаком и из уставшего от рутины мужика-спасателя я превратился в заморённого юнца, на чьём лице читались лишь огромные чуть впалые глаза, подчёркнутые выразительными синяками под ними. Я, будто в бреду, провёл рукой по скуле и подбородку, затем сдвинул её на шею и с неопределённостью фыркнул, не ощутив колкости щетины. Совсем ещё зелёный, а чего я ожидал? Вечно игнорировать зеркала и видеть только тощее туловище на цыплячьих ножках, как ни крути, не вышло бы. Присмотревшись к своей личине, я не испытал ничего особенного, была лишь неопределённость, но и та, думаю, со временем исчезнет, надо только свыкнуться с новой оболочкой, чем, собственно, я и так активно занимался. Нетерпеливое покашливание за спиной заставило опомниться, я изобразил на лице подобие улыбки и, качнув головой, произнёс желанные для чужих ушей слова:       — Чудесно! Никогда ещё я не выглядел так, — тут я замер.«А как, собственно?» — подумалось мне и вопреки здравому смыслу я продолжил импровизировать. — Так свежо и привлекательно! Явно польщённый моими словами «творец» горделиво надулся индюком и даже зажмурился от удовольствия. Отец, подавил усмешку, промелькнувшую на губах от лицезрения происходящего. Я ещё немного пораспинался на радость публике, а потом, сославшись на накатившую слабость, удалился вместе с родителем. Совместное времяпрепровождение хоть с кем-то дружелюбно настроенным приободрило меня, заставив взглянуть на этот мир по-новому — с надеждой.

***

Не в меру заботливый отец, решивший видимо отыграться сегодняшним днём за все упущенные годы, не желал расставаться со мной ни на минуту, раз за разом находя предлоги, чтобы задержать меня рядом. Совместный обед, экскурсия по жилому этажу имения, ужин, — всё это сильно вымотало ещё слабый организм, и я уже начинал генерировать в голове различные отмазки, что позволили бы мне хоть часок передохнуть, однако меня опередил случай. Мы с отцом как раз прогуливались по галерее, увешанной портретами предков, когда нас нагнал знакомый лицом мальчишка из числа слуг и сообщил о чём-то на ухо мужчине. Отец грозно нахмурился и засопел, будто ребёнок, бросив на меня косой взгляд. Верно истолковав проявленные эмоции, я заговорил, стремясь развеять сомнения мужчины и выторговать, наконец, минуты вожделенной свободы:       — Отец, сегодня мы провели замечательный день вместе и, я надеюсь, не последний, однако, если у вас появились дела, осмелюсь предложить нам прерваться, признаться честно, я сам устал и хотел бы отдохнуть, — никогда не замечал за собой привычки изъясняться так витиевато, очевидно это бонус от Эйвелина.       — Что ж, мальчик мой, в таком случае я не прощаюсь и надеюсь на скорую встречу за утренней трапезой, — немного подумав, молвил отец и удалился, получив в знак согласия мою искреннюю улыбку.

***

Распахнутое окно будто дышит, вздымая шёлковым ветром полупрозрачные гардины. Тихо. В полумраке, чуть тронутом отсветами с улицы, неясно читаются сложные угловатые силуэты кристаллов и колб, заполонивших всё пространство, каждый свободный угол и полку, необычной комнаты. Здесь я очутился случайно и, судя по ощущениям, впервые. Очарование этого места не поддаётся словесному объяснению, я будто околдован, пленён холодом громоздких кристаллов и друз, призрачным свечением стеблей растений и грибов в стеклянных колбах. Это место словно живёт какой-то своей жизнью, испуская волновые колебания, с которыми я случайно впал в резонанс. Судя по постепенно рассеивающемуся шуму в ушах, обретающему более конкретные черты, я уснул, и из дрёмы меня вывел чей-то разговор. «Мне нет дела до какого-то мальчишки!» — гневно гремел раскатами грома чужой голос, властный и непререкаемый, он рождал дрожь раболепного страха. «Он твой супруг!» — с отчаянной надеждой взывал другой, не такой полновесный и грубый. «Грядёт война, Джаролай. Почему, когда на кону стоят тысячи жизней, я должен трястись о жизни кого-то, чьего имени даже не помню?» — напряжение в диалоге возрастало, но я уже не обращал на него прежнего внимания, впитывая и пропуская через себя весь смысл произнесённых слов. Какой-то частью сознания я понимал, что этот разговор связан со мной. «Ваше высочество!» — запальчиво воскликнул воин, но был беспардонно перебит. «Как ты и просил, я отправлю во владения Дагур кого-нибудь из числа боевых огневиков, — рокочущие перекаты в голосе поутихли, не сделав, однако, его уступчивее и мягче ни на гран. — На этом всё. Сообщи, если вдруг я стану вдовцом.» В образовавшейся могильной тишине отчаянно прозвучало безысходное «Бездна!», и зашелестели торопливые шаги. Из непримеченных доселе дверей за стеллажами вышел слегка всклокоченный и озадаченный Джаролай. Если бы не белоснежные волосы и выразительная поступь, эльф с лёгкостью бы затерялся во мраке. Я притих на мгновение.       — Прекрасный вечер, не так ли? — бездумно обронил я, глядя на колышущиеся гардины, и вновь повернулся к затаившемуся эльфу.       — Ваша светлость? — Джаролай звучал неприятно, дребезжа, как расстроенное фортепиано. Обнаружившаяся у меня способность оказываться не в то время и не в том месте позабавила и несколько сгладила неловкость молчания. Сегодня я узнал явно больше, чем предназначалось моим ушам.       — Вы всё слышали? — задал тревожащий вопрос Джаролай.       — Не всё, полагаю, но достаточно для понимания общей картины, — во мне взыграл стереотипный аристократ, чей образ так часто транслировался в книгах и фильмах моей прошлой жизни. Эту модель поведения я посчитал наиболее уместной в данных обстоятельствах.       — Что теперь? — эльф вышел из слепого мрака, встав в пятно света, ложащегося от окна.       — Продолжать жить своей жизнью, — я не стал говорить о том, как меня уязвили последние слова супруга. Они не ранили моих чувств к нему, коих не было, просто оставили неприятный с моральной точки зрения осадок. Я прекрасно понимал расстановку приоритетов супруга и даже в мыслях не собирался претендовать на его свободы и тем более таить мнимых обид. Мы чужие люди, волею судьбы оказавшиеся в одной связке, но это, если моё понимание верно, не обязывает нас ни к чему. Имеющийся расклад меня полностью устраивал, куда большую озадаченность я бы испытал при нужде быть постоянно рядом. Несмотря на притупившееся восприятие однополых союзов, в голове ещё таились устои прежнего мира, и брак с мужчиной был мне постыл.       — Ваша светлость, — заговорил вдруг Джаролай, но я прервал его слабым взмахом руки.       — Эйвелин — зови меня так. Я устал. Время уже позднее, проводи меня в мои покои, — занавес, господа.