Вальс на перекрёстке миров

      В тусклом рассветном полумраке едва заметно проступали каменные стены и свод низкого потолка камеры. На недосягаемой высоте узкой полосой белел зарешеченный провал окна. Я лежал на ледяном полу, едва припорошённом жухлой соломой, и думал. Щурясь от яркой белизны утреннего света, что бил в глаза сквозь оконную прорезь, я вдыхал приторный, ни с чем несравнимый запах гнили. Воздух странно клубился в столпе света, рассеивающегося ближе к полу камеры, а я продолжал лежать неподвижно, раскинув руки и ноги в стороны, насколько позволяло узкое пространство. Взгляд упал на противоположную стену, лениво и безразлично скользнул по вмурованным в камень ржавым кандалам и цепи, что ядовитой змеёй свилась в тёмном углу. В ушах шумело перезвоном церковных колоколов. В теле поселилась странная нега, а в душе покой и умиротворение. Внутреннее состояние никак не сочеталось с местом, где я очнулся. Вдалеке послышались голоса и лязг металла, будто кто-то смыл в сточную трубу гайку и та понеслась, ударяясь о стенки железных труб, в неизвестность.

***

      Хмурый Эйр терпеливо наблюдал за тюремным казначеем, сидя в неудобном кресле. Приземистый вельд суетливо гонял по зацарапанной поверхности стола звонкие монеты, уплаченные в счёт выкупа за непутёвого сына. Маг глубоко вздохнул, мученически свёл брови и, помассировав пальцами переносицу, прикрыл на секунду глаза. Непрошенные воспоминания нарочито лезли в голову, от чего мужчина начинал раздражаться ещё больше. Монотонный шелест монет и скрип пера надзирателя, оформляющего выписку из тюремного журнала, навевали тоску и чувство обречённости. Бьёрн Дагур поёрзал на жёстком сидении и чуть вытянул ноги, поясница ныла от долгой езды на норовистом фауре. Телепортироваться сразу в Вельм магу не удалось, его вместе с парой солдат из гарнизона Дагур выбросило в небольшом поселении и до города пришлось добираться на перекладных, а под конец бьёрн и вовсе был вынужден арендовать фаура. Фортификационное сооружение, в котором располагается городская тюрьма, стоит на холме на отшибе и доехать туда в экипаже не представляется возможным.       Эйр провёл пальцами по щербатым от времени, изъеденным древоточцами подлокотникам, ощущая себя ещё более неуютно. В какой-то миг мужчина почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и интуитивно повернулся к надзирателю. Дроу без малейшего стеснения смотрел в упор на высокопоставленного гостя. На мгновение шрамированные губы эльфа исказила едкая усмешка и тот выдал:       — Условности соблюдены, бьёрн Дагур, вас проводят до камеры, но мой вам совет, воспользуйтесь этим, — эльф взглядом указал на висящие на крюках кандалы, ошейники и зачарованные кирасы, призванные блокировать магию заключённого. Эйр, несмотря на клокочущую в груди злость на Эйвелина, вздрогнул при мысли, что подобные меры были применены к его сыну прошлой ночью. Взгляд мужчины сверкнул недоброй сталью, но тюремщика это ни капли не смутило, эльф клыкасто осклабился и отдал поручение проводить гостя, до камеры с «особым» заключённым.       — Надеюсь, детали моего визита не выйдут за пределы этих стен, — произнёс Эйр, прежде чем последовать за одним из стражей.       — Всенепременно, бьёрн Дагур, вы щедро заплатили за наше молчание, — хитро и гадко протянул дроу, взвешивая на ладони пару монет.       Следуя за стражем, Эйр никак не ожидал, что Эйвелина держат на нижних ярусах в специальном блоке для особо опасных магов. Ещё на подходах к камере у мужчины начали холодеть пальцы, а ступни в сапогах загудели от волн блокирующей магию энергии. Эйр плохо помнил детали, но образ отрешённого, лежащего на грязном полу камеры сына намертво врезался в память, всколыхнув недавнюю боль потери.       Юноша лежал в соломенном крошеве, словно брошенная кукла. Спутанные волосы золотистым ореолом обрамляли бледное лицо, подсвеченное прямоугольником тусклого света, льющегося из окна под потолком.       — За тобой пришли, — прогудел стражник, не решаясь перешагнуть защитный барьер и зайти в камеру. На слова Эйвелин никак не отреагировал, однако по оголённым участкам кожи, будто блики света по воде, прокатились огненные светлячки и скрылись под одеждой в районе груди.       — Шадоран милостивый! — воскликнул от неожиданности мужчина, когда остатки соломы вокруг заключённого вспыхнули ярким огнём.       — Эйвелин, прекрати немедленно, — тихо, но убедительно приказал бьёрн Дагур, в глубине души не надеясь на послушание сына, но тот его в очередной раз удивил. Пламя живым существом рванулось к выходу, взметнулось вдоль дверного проёма вверх и с глухим хлопком исчезло. Эйвелин тягуче медленно встал, отряхнул себя от грязи и пыли и, глядя в глаза отцу, пошёл на выход. О произошедшем в камере свидетельствовал лишь запах гари и зола, сохранившая силуэт лежавшего на полу юноши.

***

      С момента воссоединения семьи и возвращения в поместье Дагур прошли сутки. О побеге Эйвелина гудела вся чернь, однако подробностей никто так и не смог разузнать.       — Какая непростительная халатность! — шипел Беррил, бесцельно перекладывая книги с места на место. В это время за метаниями полукровки лениво следил Джаролай.       — Полно тебе, всё же обошлось, — беспечно отозвался дроу, распластавшись на кушетке и щурясь довольным хищником.       Беррил напряжённо замер от этих слов, но промолчал, лишь грохнул стопкой фолиантов так, что от тех, словно от взрыва, во все стороны взвилась облаком пыль. Воин ехидно усмехнулся и закинул руки за голову, едва поморщившись от боли после неосторожного движения.

POV Эйвелин

      Было очень странно чувствовать себя виноватым под давлением окружающих, однако не испытывать при этом раскаяния. Внутренняя убеждённость в правильности своих действий была непоколебима под шквалом обвинений в мой адрес. Я сидел на стуле в кабинете отца, долго выслушивая монолог о том, какой я плохой сын и позорю честное имя Дагуров. Я сидел, отец нервозно расхаживал из угла в угол по кабинету, а в гостевом кресле, стеная и покряхтывая, развалился тот самый боров-профессор. «Подрумяненный, но не прожаренный. Альденте, так сказать, с кровью.» — деловито, будто оглашая ресторанное меню, пророкотало в голове, и я конвульсивно дёрнулся на сидении, будто меня укололи чем-то в спину. По позвоночнику прокатился холодок, когда профессор странно замер и, вытаращив на меня глаза, часто и хрипло задышал.       — Паршивец! Каков наглец, ваша светлость! Он ещё ухмыляется, — на каждом слове хватая ртом воздух, словно выброшенный на берег сом, возмутился профессор, тыча в меня своим толстым трясущимся пальцем с вросшим в него массивным перстнем. Отец остановился, перебитый громкими воплями гостя, и уставился на меня с тем неповторимым немым укором, который свойственен только родителям. Эйр — такой взрослый и сильный маг, позволяет так дилетантски собой манипулировать.       — Профессор Лаузи, он не осознаёт своих слов и действий, он лишь взбалмошный мальчишка, — начал оправдываться бьёрн Дагур так, словно это не я зачинщик всех проблем, а он. Пытается снискать для меня прощения у какого-то напыщенного павлина, мерзость.       — Наконец-то вас представили, профессор, — перебивая отца, не своим голосом пропел я. Гость резко подобрался в своём кресле, отец тоже напряжённо замер.       — В прошлую нашу с вами встречу вы, не удосужившись представиться, сразу принялись со всей пламенеющей страстью преподавать урок строптивому ученику, не побрезговав при том обездвижить при помощи магии не наделённого искрой. Это делало вашу задачу проще, так, профессор?       Голосовые связки странно гудели, расщепляя голос на два, будто я говорил с кем-то в унисон. Во рту едкая горечь, а на левом плече непривычное ощущение призрачного тепла и давления, словно кто-то успокаивает, направляет властной и твёрдой рукой.       — Так что же вы так возмутились, когда мы ответили вам с той же огненной испепеляющей страстью? — густой, обволакивающий, как выдыхаемый вместе со словами маслянисто-чёрный дым, голос звенел в тишине. Зверь вступил в игру, вызывая неподдельный страх на бесформенном лице Лаузи. Профессор завизжал поросёнком на бойне и вскочил с кресла с небывалой прытью, стоило только резко податься вперёд, распространив вокруг себя дым и языки пламени. Эйр на этот выпад среагировал молниеносно, не зря был удостоен высокого ранга, запустив в нас каким-то заклинанием. Я почувствовал лишь лёгкий холодок на коже, со стороны откуда прилетел удар, однако, судя по реакции зверя, заклинание было сильным. Отец разозлил его.       — Он одержимый! Одержимый! — повизгивал профессор, пытаясь на четвереньках покинуть место стычки. Отец выставил щит, ограждая себя и нежеланного гостя от нас. Мы по-прежнему сидели на своём месте. Жёсткое сидение неприятно давило на кости, но зверь не обращал на это внимания. Он снова испытывал меня, развращал, искушал. На этот раз он был как-то особенно охоч до кровавой бойни, словно уже успел вкусить и распробовать её. Он говорил со мной словами и образами, доступно и во всех красках являя моему сознанию своё желание или уже намерение?       На странный шум в кабинете сбежалась прислуга, но двери были непредусмотрительно заперты, а ключ иронично поблёскивал в замке. Я зло осклабился, не сводя взгляда с профессора.       — Не всё является тем, чем кажется, профессор, — мы откинулись на спинку стула, позволив мышцам тела на миг сделаться ватными, — капризный цветок может оказаться ядовитым или хищным.       Зверь тянул вперёд, доделать начатое. Я понимал, что поддавшись этому искушению наломаю ещё больше дров и поставлю под удар отца. Эйр не был виноват в происходящем настолько, чтобы подвергать его жизнь смертельной опасности и позору. Он всего лишь столкнулся с проблемным подростком. Я сам оказался с ним лицом к лицу и порой не понимал, что с этим делать. Когда к неокрепшему уму и пылкой юности прилагается такая сила, очень тяжело не слететь с катушек, возомнив себя всесильным героем фэнтези. Особенно когда эта сила наделена собственным первобытным разумом и постоянно испытает твой дух на стойкость.       Зверь не желал подчиняться. Когда я попытался встать, чтобы мирно уйти, он начал тянуть назад. Наверняка со стороны эти метания выглядели жутко. После такого сражения с самим собой тело будет болеть сильно. Зверь то и дело заставлял поворачиваться резко и зачастую неестественно, причиняя мне боль, пытался пленить разум своей жаждой.       — Прекрати, — тихо сквозь зубы выдавил я, хватаясь за рубаху в районе сердца. Он выбил из лёгких весь воздух своими метаниями. Стало душно. Мне удалось дойти до дверей своими ногами и открыть замок. Толпа в холле удивила многообразием лиц и однотипностью эмоций. Все молчали, пока я, пошатываясь, удалялся в неизвестном направлении. В момент, когда мой разум начал мерцать и реальность дала сбой, меня будто подхватили чужие заботливые руки и повели вперёд.

***

      В этот злополучный день я очнулся лежащим в траве на лугу за пределами поместья. Смеркалось. Над озером в обрамлении гор поплыл туман, над головой чернильной кляксой по небу расползалась ночь.       — Вас ищут, ваша светлость, — шелестящий, будто дыхание ветра в траве, голос донёсся до моих ушей и я, вздрогнув, приподнялся на локтях. Рядом со мной, невзирая на неподобающее этикету поведение, сидел странный блондин, Беррил, если не ошибаюсь, обнимая свои колени. Слуга императора. Всё равно, что слуга дьявола. Я криво усмехнулся своим мыслям. В последнее время всё чаще замечаю, как неизбежно быстро и органично смешиваются в моём сознании два мира, а за этим смешением наблюдает со своего пьедестала огненный зверь.       — Рано или поздно вам придётся вернуться, — равнодушно констатировал парень и откинулся в траву. Я застыл в неудобной позе, впившись локтями в прохладную влажную землю. Я смотрел на него, а он разглядывал небо так, словно давно не принадлежал этому миру. Странный парень.       — Скоро состоится бал дебютантов и его светлость бьёрн Дагур вынужден будет представить вас высшему обществу, советую не опозорить вашего отца ещё больше. Профессор Лаузи отбыл час назад с грандиозным скандалом, — его голос был наполнен каким-то вселенским спокойствием или скорее равнодушием ко всему. Блёкло искрились молодые звёзды на небе, я взглянул на Беррила и на миг мне почудились в чёрных как ночь глазах вертикальные иглы зрачков.       — От всех проблем мира не скроешься, как бы ни хотелось. Идёмте, ваша светлость, пора ужинать. — и я пошёл, заворожённый и подчинённый этим чарующим и спокойным голосом. В его интонациях и взгляде не было ни критики, ни осуждения, лишь застарелая глубокая скорбь и присущая старикам усталость.