Цветок мальвы

«ОТ ЛЮБВИ ДО НЕНАВИСТИ...»

      Учиха не мог и пошевелиться под ее натиском; мало того, что девушка лишила его доброй доли чакры, так она еще и использовала ее против него самого, преобразовав данную мощь в чистую физическую силу. Растрепанные волосы, яростный взгляд, явная доминантная позиция — в те минуты она была подобна страстной дикарке, обворожительной амазонке. Сложно было и представить, что такая, как она, могла секундами ранее со смиренной покорностью ублажать его скромную персону. Мадара даже если и ненавидел ее, то ненавидел как-то по-особенному: с одной стороны за те слова, что она позволила себе высказать в его адрес, он готов был задушить ее собственными руками, но созерцая весь ее роковой облик в те моменты, Учиха понимал, что самое страшное, что он может позволить себе сделать с ней, так это с особой жестокостью удовлетворить их обоюдные желания. Мужчина чувствовал, что небезразличен Юи, по крайней мере в плане плотских удовольствий, но и понимал, что не добьется их от нее так просто. По крайней мере с этого момента. Химе так просто ему не дастся: такая, как она, никогда не пойдет на ни к чему не обязывающую интрижку. Хотя, если в этой интрижке будут замешаны чувства, то вполне возможно. Юи всегда была отчаянной, а потому ради любимого человека готова была пойти на любые жертвы. Вот только после подобной выходки Мадаре, чтобы стать таковым в глазах и сердце милой Химе, нужно было прыгнуть выше головы. Ему ли было не знать, сколь гордой и принципиальной оставалась его юношеская любовь. Однако, бегать за ней и впустую тратить время, вымаливая прощение, он не собирался. Слишком много чести. Да хороша, да красива, да темпераментна, но оно того не стоит; больно много времени придется потратить ради «любви» на одну ночь, пусть и такой особенной.       — Это все? — без какого-либо энтузиазма проговорил шиноби с откровенно скучающей миной; он смотрел на нее, как на полную идиотку, словно и не был припечатан девушкой к древесному столу. — Я могу идти?       Юи выпустила его, не переставая испепелять яростным взглядом. Учиха вмиг похолодел к ней, словно минуты назад приходил за солью, а вовсе не за теплом женского тела. Подобное отношение больно било девушку по самолюбию, но она того не показывала, игнорируя какие-либо провокации со стороны своего оппонента. Более не проронив ни слова, шиноби вышел, негласно оставляя за собой последнее слово. Отчего-то Юи чувствовала себя проигравшей в этой схватке: вроде бы и честь сохранила, и на место поставила этого самодовольного павлина, но почему-то все равно ощущала за собой неприятный осадок. Создавалось впечатление, словно Мадаре было как-то все равно: позволит ли ему Юи нечто большее, не позволит, — будто подобное для него обычное дело. Последнее особенно ранило ее душу.       — Ненавижу, — еле слышно и со всей ненавистью, какой только была у этой девушки, процедила сквозь зубы Химе. В глазах стояли немые слезы злости и обиды, вот-вот рвущиеся наружу, чего девушка никак не могла себе позволить. «Только не из-за него. Ублюдок. Мразь. Скотина. Будь ты проклят. Ненавижу…» В те минуты она искренне желала ему самой страшной, самой долгой, самой мучительной смерти. Девушка представляла, как ее некогда любимый мужчина заживо горел в вечном пламени, как кислота разъедала его кожу и кости, а он сам кричал в адской агонии нескончаемой боли. А ведь она любила его. Крепко, верно, отдаваясь этому чувству полностью, без остатка; ждала его, будучи в плену, верила ему, чтобы не сказал, даже если то и звучало, как бред сумасшедшего. Девушка готова была простить Учиха все, видя лишь его искреннее раскаяние в содеянном, готова была идти за ним на край света, стоило ему только протянуть ей руку. Юи доверилась шиноби, полностью распахнув перед ним свою душу, а он только плюнул в нее, решив так мерзко воспользоваться чувствами и удовлетворить собственные платонические желания. И даже не пытался скрыть своих намерений! В этом плане даже Ишимару, по сравнению с Учиха, казался куда благороднее: он хотя бы заливал уши девушек словесным медом прежде, чем их использовать. Мадара же смел говорить о том прямо, чем вводил в полнейшее негодование подобной наглостью.       — Юи, — увлеченная в своих размышлениях, девушка и не заметила влетевшего в ее палатку Тобираму; она даже не развернулась к нему. — Слава богу, — едва слышно буркнул он себе под нос, так что Сенджу даже не услышала. — Почему ты в таком виде? — тут же принялся отчитывать ее брат. — Что за лохмы?! — Не мудрено, что мужчина придирался к ее распущенным волосам, ведь в то время для девушек это было крайне неприемлемым и характеризовало, как особ легкого поведения.       — Я собиралась ложиться, — тихо обронила Юи, также продолжая стоять к вошедшему спиной; она не хотела, чтобы брат видел ее в таком состоянии.       — Не ври! — Грубо схватив ее за локоть, мужчина рывком развернул Химе к себе лицом, но та скрыла свое за волосами и даже не пикнула от боли. Тобирама кипел от всепоглощающей его ревности, прикрываясь заботой о чести клана в лице его ненаглядной сестрицы. — Кого ты здесь принимала? И не отпирался, я чувствовал выброс твоей чакры.       — Господи, Тобирама, ты сам-то себя слышишь? Никого здесь не было, — с каждой секундой ей становилось все сложнее сдерживать подступающие слезы. — Мне просто приснился кошмар.       Тобирама хотел было что-то сказать, но сестра уперлась лбом в его грудь, тем самым заставляя позабыть все слова, что были в тот момент в голове мужчины. Сквозь повисшую меж ними тишину Сенджу разобрал тихие всхлипы. Нужно было быть полным чурбаном, чтобы продолжать допрашивать родного человека, находящимся в подобном состоянии, благо Тобираме хватило такта оставить тот разговор на потом и перестать мучить девушку расспросами. Он был обескуражен подобным стечением обстоятельств, а потому и не сразу сообразил, что ему делать в подобной ситуации. Юи нуждалась в поддержке и утешении, а с эмпатией у мужчины всегда были большие проблемы, тут впору было бы оказаться Хашираме, но ничего не поделаешь. Шиноби несмело, будто боясь спугнуть, опустил свои руки на тонкие плечи девушки, в нерешительности поглаживая их, надеясь этим хоть как-то успокоить или по крайней мере показать свое участие.       — Эй, ты чего? — неожиданным шепотом произнес растерянный Сенджу; он впервые видел Юи плачущей. Даже будучи совсем малышкой, она не позволяла себе плакать, по крайней мере на глазах братьев и отца, дабы не обременять их лишними проблемами о ее беспокойстве.       В те секунды Сенджу понял, что что бы ни случилось, он всегда будет защищать Юи. Скорее небо расколется на тысячи осколков и упадет на землю, чем он нарушит данную клятву. Прошло пять лет, а Тобирама только в эти секунды осознал, что ему без Химе не жить. Девушка была его воздухом, его музой, его проклятьем; за ней он готов был идти и на край света, и самому дьяволу в пекло. Шиноби не смел и помыслить о возможной взаимности, оставаясь незримой тенью, повсюду следующей за своим источником света. Ее слезы раздирали душу на части, наполняя ее слепой ненавистью, которую мужчина неистово желал обрушить на возможного обидчика. Больше всего на свете Тобирама ненавидел чувствовать себя беспомощным, а этот момент просто выбивал его из колеи. Он и понятия не имел, что ему делать, как помочь, из-за чего начинал чувствовать себя последним ничтожеством, не способным решить даже такую плевую проблему.       — Прости, — тихо молвила ему Юи, прекрасно понимая, в каком сейчас состоянии находится ее брат.       — Прекращай давай, — тем же шепотом продолжал говорить Сенджу, не в силах более выносить ее слез.       — Стараюсь, — она и вправду старалась, но ничего не получалось; если поток начался, его уже не прервать. Так они простояли минут пять, более не обронив ни слова. Отчаяние и обида раздирали и без того измученную душу девушки на части. Человек, которому она была и оставалась верна все это время, предал ее, бесцеремонно решив воспользоваться ее неважным положением. И не исключено, что если бы Мадара имел дело все с той же Юми, у него бы, скорее всего, и получилось бы свершить задуманное, но не сейчас. Однако самым пугающим для девушки являлась далеко не конечная цель прибытия ее бывшего возлюбленного, а движимые им в тот момент мысли. Ведь, помнится, когда-то Учиха не позволял себе и лишнего прикосновения к ней, а ведь тогда его чувства и эмоции были куда ярче, нежели сейчас, потому как на тот момент были вызваны сильным и неподдельным чувством. Или же все было не так? «А любил ли он?» — задавалась Юи пугающим ее вопросом.       — Это всего лишь кошмар. Я никому не позволю навредить тебе. Обещаю, — с присущей ему серьезностью проговорил шиноби. Он и понятия не имел, кем были заняты мысли сестры, иначе бы, не исключено что, задушил бы ее в запале собственными руками. Мужчина ненавидел Мадару больше, чем кого бы то ни было, в тайне лелея мечту о его убийстве, хотя рассудком-то понимал, что это, увы, невозможно, по крайне мере конкретно им. Единственным шиноби, способным составить Учиха конкуренцию был Хаширама, но тот ни за что не пошел бы на убийство лучшего друга, особенно сейчас. А потому, узнай Тобирама о былой (не говоря уже о нынешней) связи Мадары со своей любимой сестрой, без промедления убил бы обоих, а поскольку, исходя из силовых возможностей, с одним из их пары в этом плане были бы проблемы, козлом опущения стала бы именно Юи, не ведавшая об истинных чувствах брата.       Собственнические настроение всегда были свойственны натуре Тобирамы, но с Юи он был другим. Мужчина прекрасно понимал, что рано или поздно, но птичка упорхнет из родного гнезда в другую, чуждую ей семью будущего мужа. Тем не менее принять эту мысль оставалось для младшего Сенджу непосильной задачей. Они так мало времени провели вместе, а потому столь быстрое расставание стало бы для шиноби очередным незаслуженным ударом. Мужчина мог бы смириться с любым супругом для возлюбленной сестрицы: кривоногим, хромым, горбатым, богатым, бедным, отдал бы даже за Учиха, если бы Юи того захотела — не имело значения, но только не за Мадару. За кого угодно, но только не за него. Благо, что на данном этапе Сенджу и не догадывался о каком-либо интересе меж молодыми людьми, будучи уверенным, что если у Учиха и есть какой-то интерес к скромной персоне Юи, то вызван он лишь желанием шиноби лишний раз насолить Тобираме, используя в этом деле особенно дорогого его сердцу человека. В девушке же Сенджу и не сомневался; Юи была умной женщиной, а потому и не стала бы лишний раз давать поводы сплетникам, особенно если то так или иначе касалось политики.       — Знаю, — едва улыбаясь, молвила Юи дрожащим голосом, после чего, наконец, подняла на брата заплаканные глаза. — Спасибо тебе, Тоби, — искренне поблагодарила его девушка и запечатлела на его щеке почти невесомый поцелуй.       — Я верю тебе, Юи, — вдруг с небывалой серьезностью произнес шиноби, стоило только девушке отстраниться. — Не стоит злоупотреблять этим доверием, — с немой мольбой во взгляде проговорил мужчина, как бы невзначай убирая девушке за спину прядь волос.       Поначалу Сенджу не придала особого значения тому, как брат мельком глянул на ее шею, а зря. Стоило только Тобираме покинуть палатку Химе, а самой девушке принять, наконец, решение ложиться спать, подумав, что утро вечера, и в самом деле, мудренее, как взгляд юной Сенджу невольно упал на стоящее в углу, складное зеркало; оно было небольших размеров, а потому несильно обременяло даже в дороге. В первые мгновения Юи было подумала, что ей померещилось, и тут же, как ошпаренная, подскочила к предмету мебели. С той стороны, откуда Тобирама убрал прядь, прослеживались четкие алые следы, явно принадлежащие чьим-то длинным тонким пальцам. Кожа у девушки всегда была очень нежной, а потому частенько оставалась награждена не то синяками, не то царапинами или же ссадинами, что на светлом фоне самой кожи оттенялись особенно ярко. После обретения Юи семьи подобные изъяны стали куда реже, во-первых, потому что под пристальным контролем любящих братьев резко сократилось количество поводов, а во-вторых, из-за освоения самой Сенджу медицинских техник. Тобирама явно заметил следы насилия, то было очевидно; не зря же он так сакцентировал на этом внимание. Но неужели он готов верить ей, даже когда сам удостоверился в предмете столь очевидной лжи? На подобное способен либо полный идиот, либо воистину преданный всем сердцем человек. На идиота Тобирама никак не походил. Химе стало невыносимо стыдно перед братом; уж лучше бы он на нее накричал, как обычно, так было бы намного легче. Что же он теперь удумает? «Лишь бы на Мадару не вышел», — не то чтобы девушка до сих пор переживала за этого мерзавца; далеко напротив, ей было совершенно плевать на его судьбу. Если в первые минуты Химе его откровенно ненавидела, то сейчас, изрядно поостыв, решила для себя относиться ко всему произошедшему, а точнее говоря, ко всему, что так или иначе относилось к личности столь аморального человека, с холодным равнодушием. Волновалась же девушка исключительно из политических представлений; узнай обо всем Хаширама или же кто из старейшин Учиха, то все произошедшее обернулось бы грандиозным скандалом, грозившим спровоцировать новую войну. Конечно Юи всем сердцем желала отмщения, но, благо, голос разума заглушал в ней суровую, хоть и оправданную, жажду справедливого возмездия, а посему девушка во что бы то ни стало была вынуждена держать язык за зубами. По крайней мере, пока.

***

      Мадару мучили противоречивые чувства: с одной стороны явная и вполне оправданная злоба на Химе, с другой — всепоглощающее желание обладать ею, не шедшее и в сравнение с тем, что он испытывал ранее. Эта женщина словно изначально была создана для него: яркая, темпераментная, но вместе с тем нежная и романтичная. Не то чтобы ему и раньше не говорили «нет», были и такие строптивицы, но все заканчивали одинаково. К тому же, в большинстве случаев их «нет» было скрытым «да», оправданным тонким флиртом. И если Ишимару, общаясь с девушками, осыпал их с ног до головы комплиментами, то Мадара брал лишь сильным напором. Хотя, признаться, зачастую ему ничего и не требовалось делать; корыстные барышни всегда были неотъемлемым фактором жизни ведущих политических лиц той или иной эпохи, и Юи явно выбивалась из общего числа окружающих шиноби женщин. Хоть сам Учиха никогда бы в том не признался, даже такой, как он, нуждался в искреннем неподдельном человеческом тепле, таком, что когда-то получал от Юми. На сегодняшний день мужчина был крайне одинок; среди его окружения не было ни единого человека (за исключением, разве что, Хаширамы), смотрящего на него именно, как на простого человека. Даже в собственном клане его либо боялись, либо боготворили, превознося, если не как бога, то как его наместника, неспособного ни на проявление слабости, ни на совершение ошибки. А ведь так хотелось простого человеческого отношения, простого человеческого признания. Быть может, поэтому его так тянуло к «солнечному» Хашираме, хоть и весьма продолжительное общение с ним для Учиха казалось несколько отягощенным.       Что же касается Юи, то мужчина попросту не знал, как более доходчиво показать девушке свое к ней отношение. В делах романтических он был далеко не силен. К тому же, думал он, Юи ни к чему были лишние сотрясания воздуха в виде дотошных признаний, ведь сама девушка ясно помнила, столь чувственны были те волшебные минуты когда-то проводимого вместе с ним времени. Она прекрасно понимала его положение и то, что мужчина не мог рисковать, столь явно демонстрируя свое подлинное отношение к ее персоне. Дураку понятно, что вся та мнимая ненависть, вызванная косвенной виной девушки в смерти Таджимы, была лишь ничтожным оправданием нерешительности и страха самого Мадары. Он боялся, что его любимая Юи разочаровалась в нем из-за неспособности защитить и прийти на выручку в сложный момент. Шиноби боялся, что она думала, будто Мадара забыл ее, даже не пытаясь отправится на поиски. А он просто не мог; клан остался без своего руководителя и первый наследник Таджимы просто не смел бросить все и сорви голову направиться во враждебный лагерь. Учиха оказались приперты к стенке и Мадаре стало далеко не до лирики. Но так просто признать свою ошибку перед возлюбленной не давала пресловутая гордыня; он не смел показаться слабым, тем более перед той, что была дороже жизни. Мадара и не сомневался в ненависти Юи к своей персоне, а потому и не желал оставаться в стороне, даря ответное чувство. Как человеку, особенно далекому от таких понятий, как эмпатия или рефлексия, ему было особенно сложно разобраться в собственных чувствах, а потому мужчина невольно продолжал тешить себя надеждой на проницательную Юи, волшебным образом сумевшую проанализировать его поведение и догадаться, таким образом, о его истинных намерениях, которые, к слову, всегда оставались серьезными. Потому, если смотреть на все произошедшее с точки зрения нашего героя, столь категоричный отказ девушки лишь подтвердил подозрения Мадары; она так и не сумела простить его за тот случай пятилетней давности и окончательно разочаровалась в нем, как в человеке.       — В чем дело? — с порога накинулся на друга Учиха; он был явно не в настроении. — Что за срочность на ночь глядя?       — Что-то случилось…? — не успел было мужчина задаться вопросом, как его вдруг резко оборвали на последнем слове.       — Ничего, — не своим голосом рявкнул на него раздосадованный Мадара, невольно сверкая пробудившимся шаринганом, — не случилось!       — Ладно-ладно, — поднимая ладони, произнес обескураженный Хаширама. — Не хочешь, не говори, — как ни в чем не бывало проговорил мужчина манерой беззаботного ребенка, — зачем так нервничать, — последнее было произнесено скорее в воздух, чем конкретно молодому человеку. У Сенджу сложилось было впечатление, что его друг, опьяненный слепой яростью, в считанные минуты перевернет здесь все вверх дном.       — Мы так и будем просто сидеть или ты что-то скажешь? — минуты через две напряженной тишины буркнул подуспокоившийся шиноби.       — А ты психовать не будешь? — будучи все еще в некотором недоумении от произошедшего, отметил в ответ мужчина, но стоило Учиха вновь на него недобро зыркнуть, как он тут же вернулся к прежней непринужденной манере. — Понял-понял, глупый вопрос.       — Так в чем дело?       — С одной стороны ничего серьезного, — но стоило речи зайти о деле, Хаширама изрядно посерьезнел, — так, пьяная потасовка.       — И на кой-черт ты меня вытащил?       — С другой, — продолжал мужчина, игнорируя резонный вопрос, — произошла она между Учиха и Сенджу. Конфликт уже улажен, ничего серьезного, но факт остается фактом: простое подписание мира — недостаточная мера по примирению столь долгое время враждующих кланов.       — Как же издалека ты начинаешь, — чуть сощурившись, протянул Мадара. — Нужно быть полным идиотом, чтобы рассчитывать на мгновенное примирение, — Хаширама не скрывал своей лучезарной улыбки; Учиха видел его насквозь. — Потасовка та — лишь повод, верно? — почти утвердительно произнес Мадара, отвечая сдержанной ухмылкой. — О чем на самом деле пойдет разговор?       — Мадара, ты не исправим, — нарочито обидевшимся тоном произнес мужчина, тем самым невольно сглаживая изначальную неловкость, — я такую речь подготовил!       — Да говори ты уже, — невольно раздражаясь, бросил шиноби.       — Кхе-кхем, — откашлялся было Хаширама, вновь возвращаясь к серьезной манере разговора. — Мне кажется, что тут требуется связь несколько крепче простой печати.       — Вот как? — с нескрываемым интересом вопросил Учиха. — И какая же?       — Может, родственная? — с явной хитринкой во взгляде произнес шиноби, странно поглядывая на лучшего друга.       Подобное заявление просто выбило землю из-под ног Мадары. Конечно, подобный вариант вполне имел место быть, учитывая, что отношения меж большинством из представителей кланов и вправду оставляют желать лучшего, а семейные узы способны разве что только к укреплению мира, тем более если они будут заключены представителями правящих верхушек. С другой же стороны не факт, что Учиха с распростертыми объятьями примят в свой клан так называемого «дефектного» шиноби, равно как и сами Сенджу вряд ли захотят передавать одного из своих в враждебную семью. Неизвестно, как бы это решение воспринялось большинством из представителей того или иного клана, а потому требовалось некоторое время, дабы представители и той, и другой семьи поближе узнали будущих родственников. Хаширама, очевидно, это понимал, а потому и не спешил торопить события, а лишь узнать у друга мнение по данному аспекту. Сенджу прекрасно помнил зарождающуюся еще в детстве симпатию друга к своей младшей сестренке, а став невольным свидетелем их непринужденного, спустя столько лет, общения, подумал было, что это крайне удачная идея: как для кланов в целом, так и для его семьи в частности. Хаширама называл Мадару братом и доверял ему, как себе, потому не знал кандидатуры на руку сестры лучше, чем Учиха. Только ему он мог доверить Юи, к тому же, молодые люди могли наконец породниться. Но Сенджу не знал всех нюансов сложившейся ситуации, и дело здесь было не столько в не доверяющем Учиха Тобираме.       — Да, Сенджу, — сдержанно произнес Мадара, — не думал, что ты сводник, — но съехать с темы полностью ему так и не удалось, Хаширама испытующе смотрел на него, ожидая конкретного ответа. — А сама Юихиме в курсе твоих грандиозных планов?       — Нет, — честно ответил Сенджу.       — Не кажется ли тебе, что она не шибко обрадуется подобной новости?       — Юи давно искала возможности услужить на благо клану, не думаю, что она будет против. Признаться, — выдержав короткую паузу, протянул Хаширама, — мне начинает казаться, будто тебя и вовсе не прельщает данная идея.       — А с чего она должна меня прельщать? — больно уж резко бросил ему раздосадованный шиноби; разговоры о Юи его явно нервировали. Изрядно задетая девушкой гордыня давала о себе знать.       — Ну, — в нерешительности протянул Сенджу, — помнится, в детстве ты…       — Что я? — продолжал нападать на него Мадара. — Твоя сестра, как была несносной девчонкой, не знающей своего места, так и осталась. Готов спорить, сбрось она маску миленького ангелочка и ни один мужчина не вынес бы даже часа наедине с этой бестией.       — А у тебя, значит, уже был данный опыт, — в шутку протянул было мужчина, сам не понимая, как точно попал своим комментарием в самую суть.       — Бог миловал, — отмахнулся Учиха, взяв себе на заметку, что надо бы получше контролировать собственные эмоции.       И хоть Мадара казался мрачнее тучи, вот-вот грозящей разразиться в полноценную бурю, Хаширама еле сдерживал подступающие приступы смеха; его друг ничуть не изменился, в точности повторяя манеру своего поведения в далеком детстве. Юихиме всегда, как выражался сам шиноби, «трепала ему нервы», отчего и возникали все их конфликты. Нервная система у юного Учиха была ни к черту, особенно когда за нее принимался такой божий ангелок, как Юи. Мадара, наверное, был и оставался единственным мужчиной, ни коим образом не признававшим милую натуру девушки, словно видя ее насквозь. Не то что Химе на деле оказывалась какой-то стервой, вовсе нет; она была и оставалась игривой маленькой девочкой, способной раскрыть свою истинную сущность только перед действительно заслуживающими ее доверия людьми. Но с Мадарой, в этом плане все обстояло совершенно иначе. Взять, хотя бы, историю их знакомства.

***

      Утро было удивительно тихим. Еще засветло большинство из отрядов шиноби выдвинулись на поле боя, а потому маленькой Юи никто не мог помешать вновь направиться в лесную чащу. Сегодня она решила это сделать пораньше, до того, как ее пойдет будить мама. Женщина тяжело переносила свалившуюся на нее болезнь, а все лекари оставались переброшены за линию фронта. Но даже несмотря на свое тяжелое положение, она не оставляла своих домашних забот, чем разбивала сердце своей подрастающей дочурке. Разумеется, Юи старалась помочь матери всем, чем только могла, но из-за недостатка должного опыта, к сожалению, только лишь усугубляла общую ситуацию. Посему девочка решила хотя бы собрать нужные травы для успокаивающего отвара, что всегда несколько облегчал состояние женщины, вот только травы эти росли больно далеко от того места, где обосновался их лагерь, а посему туда приходилось выбираться тайно.       У Мадары давно уже вошло в привычку приходить на реку. Мерно текущая вода, казалось, смывала все былые печали, унося разум от назойливых мыслей далеко за границы сознания и давая, таким образом, возможность остаться наедине с собой, подумать. Здесь было хорошо: тихо, спокойно, — ни стрекота кузнечиков, ни даже шелеста ветра. Вдруг мирный покой шиноби был прерван странным, ни на что не похожим звуком. Мальчик в следующий же миг прыжком забрался на ветку ближайшего дерева, скрывшись в его густой кроне, после чего стал медленно пробираться по направлению к источнику звука. То оказалась светловолосая девочка, ненамного младше его самого, мирно собирающая травы и напевавшая веселую песенку. Звонкий девичий голосок летел над лесной поляной, что оказалась неподалеку мирно текущей речки. Незнакомка показалась было юному шиноби какой-то странной, но в хорошем смысле странной. Мальчик с неподдельным интересом наблюдал за чудным, в его глазах, созданием, местами снисходительно усмехаясь незамысловатому, но юмористичному сюжету ее песни.       Тут же, у речки, помимо сбора трав, девочка и тренировалась, а точнее сказать, пыталась тренироваться, потому как должным образом не могла контролировать собственную чакру. Но сегодня, очевидно, был ее удачный день: техника водного дракона, что по большому секрету показал ей Тобирама, изрядно замученный нескончаемыми мольбами своей сестренки, наконец получилась, ну или почти получилась. Заслышав вдруг нехарактерный треск ветки, она с перепугу резко обернулась, тем самым ненароком обрушив весь поток воды на незнакомца. Перед Юи стоял промокший до нитки мальчуган, примерно ее возраста. Ей, конечно, стоило бы извиниться, да она и сама это понимала, но слова словно застряли в горле, а заместо них из груди невольно вырвался сдавленный смешок, в скором времени переросший в полноценный звонкий заливистый смех.       — Что ржешь, дура? — разразился праведным негодованием мальчишка, на что девочка мигом убрала былую улыбку.       — А нечего было меня так пугать. Сам виноват! — Звонко парировала она, важно уперев в бока руки.       — Идиотка, — ворчал шиноби, протирая мокрое лицо рукавом кимоно.       — Сам дурак! — Капризно бросила ему Юи, явно задетая подобным отношением, после чего фыркнула и, гордо вздернув подбородок, забрала лежащую за его спиной сумку с травами.       — Ты куда? — растерянно произнес было Мадара; он не ожидал, что новая знакомая покинет его столь скоро.       — Подальше от такого грубияна, как ты, — гордо произнесла девочка, скрестив на груди руки.       — Это я-то грубиян?! — Воспылал праведным негодованием юный шиноби. — Сама облила меня, смеется надо мной, а я — грубиян?       — Пф, еще и контуженный на оба уха, — откровенно издевалась на этот раз Юи, даже не скрывая веселой улыбки.       — Ты пожалеешь об этом, — с нескрываемой угрозой проговорил мальчик, злостно испепеляя ее взглядом.       — Не думаю, — весело хихикнув, проговорила Юи, явно не принимая его слова всерьез, после чего скрылась в густой зелени, убегая.       — Эй! А ну стой!       С первых минут их столь спонтанной встречи Химе отчего-то не стала следовать привычной ей манере поведения кроткой и тихой девочки, а сразу показала свой гордый и вспыльчивый темперамент. Она не воспринимала Мадару серьезно, словно заранее зная, что ничего плохого он ей не сделает. Откуда была эта непонятная уверенность, не знала и сама Юи, но так или иначе интуиция ее не подвела; сколько бы юная Сенджу не провоцировала юного шиноби, серьезнее угроз в ее адрес реакции не было. Возможно, конечно, что это было связано и с наличием у девочки весомого покровителя, в лице Хаширамы (Учиха не желал ссоры с единственным другом), но в таком случае, оставаясь с Мадарой наедине, она должна была бы подвергаться жесткому прессингу со стороны юного шиноби. На деле же все обстояло куда иначе: наедине с Юи мальчик резко вдруг становился каким-то замкнутым, нелюдимым и словно вовсе не замечал ее присутствия, как будто отчего-то сторонясь. Она не понимала подобной смены, поначалу, но ответ на данный вопрос оказался удивительно прост и очевиден: Мадара не хотел давать девочке повода лишний раз потрепать себе нервы, хотя сама Юи никогда и не преследовала подобной цели, отвечая лишь на агрессию шиноби в свою сторону соответствующей реакцией. Она и сама по своей природе старалась всячески избегать конфликтов, сглаживая все острые и неоднозначные ситуации и переводя их в легкую непринужденную шутку, не понимая, что таким образом задевает больное самолюбие Учиха. Но по иронии судьбы именно этим юная Сенджу и зацепила Мадару с самого начала. Все девчонки, которых он тогда знал, были скучными и предсказуемыми, а Юи, по сравнению со всеми ними, смогла вызвать у подростка хоть какие-то эмоции. Да и, признаться, сама девочка казалась тогда Мадаре какой-то другой: ни хорошей, ни плохой, а просто другой. Для него даже казалось странным, что девочка с Хаширамой были кровными родственниками.       В тот самый день, в тот самый миг их первой встречи, когда он впервые услышал ее неповторимый смех, взгляд ее лучистых голубых, как небо, глаз впечатался в его память. Эта была отправная точка их истории, о которой никто не мог и подозревать. В те секунды, в те короткие мгновенья их судьбы сплелись воедино.