Вперёд, до самого конца

      С того момента, как представление Дина о мире переворачивается с ног на голову, он впервые встречается с Сэмом, решив помочь перетащить их с Джесс барахло в огромный грузовик, арендованный на время переезда. Прошедшие двадцать недель едва ли сказались на Джессике, обозначив на теле совсем небольшую выпуклость. И каждый раз, когда Сэм с Дином напоминают ей, что было бы неплохо позволить им самим отнести её вещи, Джесс только закатывает глаза. А Дин замечает за собой, что улыбается ей как идиот, пытаясь усмирить приятное волнение в груди, возникающее от мысли, что в этой жизни Сэм женился на амазонке и заделал ещё одного нового Винчестера.       Пропахший маркерами день, проведённый за упаковыванием картонных коробок, проходит как в тумане. Это шаг назад от поиска других охотников и посыпания солью внутренних рам окон, но ему нужна эта простая незамысловатая работа. А ещё в его голове как черти крутятся воспоминания. Но всё что ему остаётся делать — прикусывать себе язык снова и снова, ведь он постоянно забывает, что Сэм ничего не помнит; что общие шутки, которые раньше они делили на двоих (а теперь известны только Дину), как и тридцать лет их истории — просто пропали.       К концу дня он полностью вымотан, но его мозг продолжает бренчать, как заведённый. Сэм с Джесс откланиваются и уходят спать в разложенные в их комнате спальные мешки, а Дин остаётся беспокойно крутиться на полу гостиной. Он проводит так пять минут, прежде чем ему надоедает, и уходит на балкон. Эта ночь — копия той ночи, когда он оставался здесь в последний раз. Не хватает только перебегающего улицу человека в плаще. Дину даже немного интересно, сколько времени Кас за ним следил и как часто становился его невидимым гостем.       Он не удивляется, когда к нему присоединятся Сэм. Может быть, Сэм и забыл о многих вещах, но он по-прежнему брат Дина и знает его лучше, чем кто-либо другой на этой планете. Дин весь день ждал, когда тот наконец решится поговорить с ним о его странном поведении. Дин с трудом отрывается от мыслей о своенравных ангелах, разворачивается к брату лицом и ждёт неминуемой беседы о своём эмоциональном благополучии.       Сэм не разочаровывает. Он переступает с ноги на ногу, равняясь с Дином. Дин скрещивает руки на груди и ждёт очередной лекции. Сэм вздыхает, «Ну, поехали», — думает Дин, и Сэм до усрачки его удивляет, когда подаётся вперёд и обнимает Дина своими огромными орангутанжьими руками. Дин дёргается не столько от самих объятий, сколько от внезапной сокрушающей тоски, обрушающейся на него каждый раз, когда он думает, что больше никогда снова не сможет обнять Сэма. Он рывком поднимает руки вверх и сжимает в пальцах рубашку Сэма, цепляясь за своего брата-гиганта. Сэм издаёт испуганный гортанный хрюкающий звук, сжимая брата в ответ ещё сильнее. Дин не знает, что его к этому побудило. По правде, его это даже не волнует.       Конечно, ему следовало догадаться, что избежать разговора у него всё равно не выйдет. На самом деле, объятия, вероятно, были всего лишь планом по предотвращению его побега. По крайней мере, если учесть, что Сэм усилил свою хватку, прежде чем начать разговор.       — Всё в порядке?       Дин кривится, а Сэм фыркает, уже заранее уставший от выпендрёжа Дина.       — Старик, ты весь день ходишь сам не свой. Мама говорит, что ты им даже не позвонил. Мы беспокоимся о тебе.       Глаза Дина щиплет — очевидно, что всё дело в аллергии. Он смачно хлопает Сэма по плечу и отстраняется. Сэм выпускает его, а затем встаёт, неловко и вяло опуская руки вниз, и смотрит на них так, словно не знает, что с ними дальше делать.       — Слушай, Сэмми, я просто был немного занят, — вздыхает Дин, проводя рукой по лицу.       Сэм закатывает глаза и использует свой «ноющий голос младшего брата», который, насколько ему известно, сводит Дина с ума:       — Дин, просто скажи мне правду, я…       На один безумный момент Дин даже всерьёз задумывается о том, чтобы так и сделать: прояснить всё между ними, а дальше пусть Сэм сам решает, что делать с полученными знаниями. Чёрт, может быть, Сэм даже вспомнит обо всём, и ему просто нужен начальный толчок. Размышления об этом, конечно, вызывают у Дина новые воспоминания, и он хватается за перила балкона. Он видит, как Сэм меркнет; он держит тело своего младшего брата в руках, у него выжжены оба глаза, а на лице застыло выражение агонии. О, Господи.       — …Дин!       Дин лежит на земле — головой на коленях Сэма, руки и ноги раскинуты в стороны, а сам Сэм нависает над ним:       — Чёрт, ты в порядке?       Дин кивает, ещё не до конца вынырнув из своего прошлого-будущего, и пытается скатиться с колен брата. Сэм придавливает его обратно вниз, нажимая на плечо, сердито и упрямо поджимая губы.       — Ты сейчас вспомнил что-то? Ты с кем-то разговаривал? Дин, посттравматический…       Дин отпихивает о себя руку Сэма, пока его брат не сбавляет напор, и резко отвечает:       — Я в порядке, просто ничего не жрал весь день.       — Ты, — Сэм давится воздухом, а в его напряжённом голосе слышится смесь грусти и веселья, — ты сказал, что упал в обморок? Ты упал в обморок. Ты решил вот этим оправдаться?       И если после этого Дину придётся взять Сэма в захват и уложить на лопатки, а потом они подерутся в этом узком пространстве, словно какие-то щенки — Дин не станет жаловаться. Они заканчивают хриплым смехом, и только по восстановленному дыханию Сэма Дин понимает, что его брат собирается продолжить этот разговор по душам.       Нужно немедленно сменить тему.       — Я встретил кое-кого, — невзначай роняет он. И это вполне себе правда.       Сэм затихает, а затем плюхается на спину и как испуганная рыба немного приоткрывает рот. Он говорит медленно, словно заново, буква за буквой, складывает слова.       — Ты встретил кое-кого. В смысле… для отношений?       — Ага.       Тон Дина звучит немного оборонительно, и это казалось бы нормальным, если бы вопрос Сэма не прозвучал так удивлёно. Дин знает, что прошло достаточно много времени с тех пор, как он в последний раз с кем-то встречался, но тем не менее. И к тому же он раздражается, ведь ему всё равно нечего рассказать об этих сфабрикованных отношениях.       — Да, он помог мне разобраться кое с чем. — Он отворачивается от слишком серьёзных глаз Сэма — не хочет видеть в них надежду и беспокойство. — Но у нас, эм... трудные времена. Вероятно, я просто слишком много об этом думал.       Дин действительно удивлён, что с таким невероятным мастерством ему удаётся придумать историю, которая по факту является правдой.       — Я не хочу говорить об этом. — И, по крайней мере сейчас он действительно честен.       Сэм кивает. Похоже, его слишком травмировало обсуждение последних романтических партнёров Дина, чтобы он решил обсудить нынешнего. Успех.       — Просто береги себя, ладно, Дин? — наконец мягко просит он. — Я люблю тебя, старик.       Дин кивает.       Утром он провожает покидающих восточное побережье Сэма и Джесс. А затем вытаскивает карту из бардачка Импалы и просматривает маршрут следующей охоты, нарисованный красными чернилами.

***

      В итоге Дин даже близко не старается сдержать обещание, данное Сэму. Что-то горит, и, ой, оказывается, это рукав его куртки. Дин матерится, задерживает дыхание и стягивает куртку со своих плеч, перекидывая ружьё из одной руки в другую. Дым, заполняющий дом, становится реальной проблемой, а он ещё даже не поднялся наверх к плачущему ребёнку, напоминающему ему о бессознательной женщине, оставшейся во дворе, которая точно погибнет, если он не закончит свою чертову работу. Он быстро проводит рукой по голове, пытаясь хоть немного уберечь волосы от огня, и приподнимает кверху рубашку, закрывая нос. От неё несёт потом и дымом, но ему сойдёт.       Он ругается, быстро пробегает вдоль стены, прицеливаясь ружьём, но кругом нет ни единого намёка на пару детей-призраков, учинивших пожар. Серьёзно, он должен был знать, что в доме хозяйничала не мёртвая гувернантка, а кошмарные спиногрызы. Но нет, он посолил и сжёг не то тело, и теперь не собирается оставлять десятимесячного младенца расплачиваться за собственную глупость.       Горящая лестница никогда не приводит ни к чему хорошему, и Дин щурится, всматриваясь в призраков, прежде чем передёрнуть плечами и выстрелить. Жар опаляет сквозь джинсы и ботинки, но пока он добирается до второго этажа, огонь не успевает на него перекинуться, и это большее, на что он мог надеяться. Ребёнок по-прежнему плачет. Дин идёт на звук, разносящийся по коридору, и выбивает плечом дверь, радуясь, что она легко сдаётся под его напором. В кроватке у стены лежит крошечный кричащий обитатель дома.       Дин берёт малышку на руки, и та сразу же показывает себя настоящим бойцом, замахиваясь на него крошечными ручками и ножками, извиваясь в его руках от ярости. Дин едва не роняет её, и выручает только то, что он успевает схватить её за пижаму. Он закутывает её и неуклюже прижимает к груди. Дин прилагает все усилия, чтобы она ему не помешала, подбрасывает ружьё в руках и выбивает им окно. Стекло разлетается в стороны, и холодный, приветливый воздух врывается внутрь. Ребёнок кричит ещё громче, и её лицо корчится в праведном, неприкрытом гневе. Не совсем похоже на благодарность, которую ожидал получить Дин.       Он рассеянно и безуспешно укачивает девочку, одновременно выбивая осколки стекла, застрявшие в нижней части рамы, и опасливо закрываясь от приближающегося огня и жара, кусающего за плечи. Из окна падать добрые пять метров, но даже это не заставит его вернуться обратно к лестнице. Дин с сомнением косится на ребёнка в руках, вспоминая всю ту чушь, что ему доводилось слышать про их мягкие и гибкие кости, и приходит к выводу, что в любом случае лучше сломать одну или две, чем зажариться в барбекю.       Он вытаскивает одну ногу в темноту улицы, и шальной кусок стекла рассекает его ладонь, когда он хватается за раму. Сзади до него доносятся приближающиеся звуки детского смеха. Дин громко ругается, вытаскивает из окна вторую ногу и соскальзывает вниз. Малышка резко перестаёт плакать и пинаться, крошечные ручки крепко стискивают его футболку, и, бросая короткий взгляд на её лицо, он видит, как комично-широко она распахивает глаза и складывает рот в удивлённом «О». А потом под силой тяжести всего своего веса он ударяется плечом о кирпичную стену дома, а следом — головой и пятками. Они зависают почти в трёх метрах над землёй.       Призрачные пальцы пробегаются по костяшкам руки Дина, скользят вниз и оборачиваются вокруг его кисти.       — Наверное, это будет отстойно, малышка, — предупреждает он ребёнка, выпуская её из рук. И он оказывается прав.

***

      Закончив с делом, Дин понимает, что ужасно хочет спать. Он распахивает дверь своего дешёвого мотельного номера, скользя окровавленной ладонью по дверной ручке. Его лёгкие болят, плечи ломит, и по дороге с кладбища домой он так небрежно зафиксировал свою голень, что повязка совсем растрепалась и ничего не держит. Ботинок изнутри липкий от крови. Дин прислоняется к стене, нащупывает на столе мешок с солью, беспорядочно рассыпает её кругом и падает лицом в стоящую неподалёку кровать, намериваясь проспать часов восемь как минимум. По крайней мере, оказание себе первой помощи может подождать.       Но, конечно, в этот самый момент Кастиэль хватает его за плечо, разворачивает и ударяет спиной о стену. Соль вываливается из пальцев Дина и рассыпается по всему ковру цвета зелёного авокадо. У Кастиэля дикие глаза и он скалится, обнажая зубы. Дин чувствует, что его пальцы слишком сильно давят ему на грудь.       — Что ты творишь? — рычит он.       Он пытается переместить часть своего веса и облегчить боль в плечах, но Кастиэль неподвижен, как стальная балка.       — Что я творю? — огрызается Кастиэль. — Тебя могли убить. О чём ты думал?       Дин в своей лучшей манере пожимает плечами в ожидании, что его окатит привычной волной гнева и страха. Но даже если они и появляются, он этого не чувствует, потому что его тело до сих пор звенит от слишком большого количества выплеснутого адреналина. В груди мечется только горячая и волнующая безрассудность, ищущая искру, способную дать ей выход. Внезапно он очень хорошо осознаёт, что рассматривает контуры рта Кастиэля, и что его ботинок сильно надавливает на ботинок Дина. Он облизывает губы.       — Ребёнок бы погиб. Как и остальные трое, которых убили эти призраки-психопаты. Кажется, довольно разумное объяснение.       — Тогда ты должен был позвать меня. Я бы разобрался с ситуацией, — шипит Кастиэль.       — Ты бы разобрался со всеми остальными ситуациями, Кас? Разгрёб бы весь бардак, которым обязан был заниматься я? — слова звучат более обвинительно, чем Дин того хотел, и, приоткрывая рот, Кас отводит в сторону взгляд. Дин продолжает уже мягче: — Ты спасал людей, которых должен был спасать я. И я понимаю это. Значит, ты знаешь меня достаточно хорошо и в курсе, что я не стал бы сидеть, сложа руки, позволяя людям умирать. Никому из них. До последнего издыхания, слышишь меня, Кас? Я не собираюсь отсиживаться дома и позволять этому дерьму происходить дальше.       — Ты сражался достаточно, — уверенным голосом говорит Кас, глядя на Дина исподлобья с какой-то невыносимой болью в глазах.       Он опускает одну из рук, задевая костяшками пальцев подбородок Дина.       — Ты пролил достаточно своей крови.       Боль Дина смывает, словно его окатили ведром воды. Его тело восстанавливается с такой безумной скоростью, что он лишается возможности дышать. Он едва слышит Каса.       — Тебе был дан шанс, ты можешь жить в мире теперь.       — Нет, я не могу, не я, — бормочет Дин, качая головой, и Кас подавляет страдальческий стон. — Всё в порядке, — заверяет его Дин, испытывая огромную необходимость успокоить Каса и сделать для него что-то взамен, даже если он не помнит, что Кастиэль сделал ради него.       Он поднимает вверх руку, не решаясь прикоснуться к макушке Кастиэля, а затем, нервно выдохнув, зарывается пальцами в его волосы. Кас тянется к такому нужному прикосновению и разглядывает в ответ слишком пристально. Дин сглатывает:       — Это не твоя вина.       Кас вздрагивает, прикрывая глаза и разъединяя губы. У Дина внезапно появляется ощущение, что тот либо заснул, либо вспомнил что-то.       — Ты не можешь изменить того, кто я есть, — шепчет он. — Я думаю, что ты и не хочешь, — фыркает Дин и отталкивается от стены на дюйм, которого ему не хватало для того, чтобы прикоснуться губами к уголку рта Кастиэля.       Кастиэль задыхается, словно из его лёгких только что выкачали весь воздух; он упирается рукой Дину в грудь, и его пальцы кажутся обжигающе горячими даже сквозь рубашку.       — Дин, — сдавленно произносит он, с различимыми в голосе мольбой и протестом. — Нет. Ты не помнишь.       Однако он только едва отстраняется ото рта Дина и его частого и жаркого дыхания.       — Скажи мне, что я ошибаюсь, — выдыхая, смеётся Дин. — Скажи мне, что между нами никогда не происходило ничего подобного.       Кем бы в прошлом они ни были друг для друга, у Дина нет сомнений, что именно этим. Он чувствует это всем своим нутром. Может быть, Кас и сделал что-то ужасное, но, очевидно, они разобрались с этим, и тут Дин готов доверять себе-прошлому. Кастиэль закрывает глаза, качает головой, и Дин рычит:       — Я не верю тебе. Я знаю, что я…       Кастиэль издаёт стон и со скоростью превосходящей человеческую, хватает Дина за затылок. Он сокращает расстояние между их губами со стремительностью товарного поезда, и так отчаянно, что его прикосновение граничит с насилием.       Дин ждёт, что поцелуй вызовет воспоминания, но ничего не происходит. Он вообще не оставляет места ни для чего больше. Из головы Дина вылетают все мысли, и он не замечает ничего больше кроме толкающих и тянущих движений. Кас трепетно, словно молитву, выдыхает его имя, и когда спиной Дин ударяется о кровать, он не может вспомнить, как они преодолели расстояние до неё. Кастиэль накрывает рукой отпечаток своей ладони на плече Дина, и выражение его лица такое яростно-собственническое, что Дин не задумывается ни об исчезнувшей рубашке, ни о чём-либо другом. Он приподнимается к Касу и утягивает его за собой вниз.

***

      С утра Дин просыпается на полу и первым делом пытается вспомнить, как он там оказался, прежде чем осознает, что пялится на жалкие обломки, когда-то служившие кроватью. Он даже представить не может, как можно было сотворить такое с матрацем (а ведь он далеко не новичок в неистовом трахе). И это впечатляет. Он лежит, запутавшись в одеялах, всё его тело липкое и приятно ломит. Но рядом с ним никого нет, и он хмурится, прочищая горло и пытаясь не придавать значения леденящему холоду в животе и внутреннему голосу, говорящему, что, конечно, он один, чего он ещё ожидал?       — Кас?       Давление в комнате на секунду увеличивается, а затем появляется Кас, неловко держащий в руках коричневый бумажный пакет и стакан дымящегося кофе. Его удовлетворённый взгляд падает вниз, скользит по коже Дина, темнеет. Дин возится в одеялах, пытаясь скрыть свою реакцию на интерес Кастиэля. Его эмоции превращаются в кашу из «Кас-не-может-знать-не-может-этого-чувствать-и-хотеть-хотеть-хотеть», которые нашёптывает ему Другой Дин. Он тормозит свои мысли и приподнимает брови, удивляясь собственному скрипящему голосу.       — Сидел с пончиками в засаде на небесах? Подсматривал, как я сплю?       — Я хотел, чтобы кофе остался горячим, — растерянно отвечает Кас.       Он опускает пакет и кофе на тумбочку: кажется, теперь они не слишком его интересуют. Он подходит ближе, оттягивает свой галстук за узел, сдергивая его одним резким движением, и переступает через ноги Дина. Один рывок рукой, и одеяло улетает.       — Эй, я думал, что смогу позавтракать сначала, — ухмыляясь, жалуется Дин, хотя сам уже тянется к ремню Кастиэля.       Позже, намного позже, обессиленный Дин обнаруживает себя дремлющим на новой кровати, явлённой Кастиэлем свету. Его спина замёрзла. Он ещё не полностью проснулся, но уже знает, что снова остался один, поэтому протестующее зовёт в пустоту комнаты:       — Эй, останься.       Дин почти верит, что ему только померещилось, и тёплое тело, настолько идеально сейчас прижимающееся к нему, всё это время было здесь и никуда не исчезало. Кас лежит рядом как деревяшка: словно занимаясь этим раньше, он никогда не оставался на ночь и понятия не имеет, как спать рядом с человеком. Однако он вернулся, когда Дин попросил, и, рассматривая его, Дин щурится в слабом свете, замечая застывшее на лице Каса выражение тоски и замешательства. Дин понимает, что Кас постоянно на него так смотрит. Он ворчит и тянется к Кастиэлю, хватает его за кисть, перекатывается на живот и укладывает позади себя. Есть что-то очень приятное в том, как Кас обтекает его тело, согревая кожу Дина дыханием.       — Так правильно? — почти шёпотом спрашивает он.       Дин чувствует, как его губы подрагивают, складываясь в намёк на улыбку.       — Да, Кас. Так хорошо, — отвечает он.       На следующее утро Кас по-прежнему оказывается рядом. И прежде чем исчезнуть по своим загадочным небесным делам, он даже оставляет Дину страстный поцелуй, который тот вспоминает на протяжении всего пути домой.       Дома теперь всё кажется совершенно другим, а произошедшее на охоте — каким-то лихорадочным сном. Дин отправляется в ванную, срывает с себя рубашку и осматривает оставшиеся на теле отметки до тех пор, пока не осознаёт, что всё случившееся было реальным. Он осквернил могилы, прикончил пару призраков, спас младенца. Его трахнул ангел. Пальцы Кастиэля оставили на его бёдрах синяки, подозрительно сохранившиеся, в отличие от всех остальных залеченных ран. Дин вытягивает ремень из брюк и осматривает себя долго и внимательно. Он улыбается. Впервые в своей жизни он чувствует, что у него появилась какая-то опора среди всей этой происходящей с ним херни. Приятное чувство.

***

      Следующая неделя сливается в одно пятно, и несколько важных дел достигают своей развязки: во-первых, он решает больше не возвращаться на службу, а во-вторых, срань господня, он наконец-то разбирается с вещами, отложенными на долгое время. Происходит неловкий разговор с мамой и отцом, которые, кажется, одновременно и рады, и ошеломлены его решением. Они предлагают ему остаться у них до тех пор, пока Дин твёрдо не встанет на ноги. То же самое предлагает и Сэм, несмотря на то, что он чертовски скоро станет отцом, и нет никакой необходимости травмировать его путающимся под ногами братом, которого отымел ангел. Так что Дин отказывается от обоих предложений. И когда он говорит, что хочет некоторое время просто поколесить по стране — он почти не врёт. Как и отговариваясь от работы в гараже у старого отцовского приятеля. Технически у Дина уже есть своя собственная работа.       Целая куча работы. Дин проворачивает несколько дел, убивая освободившееся от службы время; и даже если Касу это не нравится, он, по крайней мере, не пытается снова разубедить Дина. И что касается последнего: он теперь достаточно часто находится рядом, так что если бы он захотел пожаловаться, у него было полно на то возможностей.       Дину не впервой так стремительно нырять в отношения. И если он будет честен сам с собой: это часть его обычного поведения. Кроме того, в сущности, он знает Каса уже долгое время. Просто Дин не помнит большую часть их истории. Он до сих пор удивляется каждый раз, когда заходит в гостиную комнату и обнаруживает там Каса, смотрящего какие-нибудь глупые телевикторины, понимая, что, срань господня, он живёт во грехе с ангелом. Он празднует это, раздвигая ноги Кастиэля в стороны и опускаясь перед ним на колени: лучший способ отпраздновать что-либо.       И если иногда Дина захлёстывает паника, когда Кас тянется к нему; и иногда он отскакивает от него в ярости и ужасе, когда Кас дотрагивается до него — ну, они просто не говорят об этом. Любые отношения не совершенны, а эти — чертовски хороши — достаточно хороши, чтобы Дин перестал расспрашивать Каса о вещах, которые он ещё не вспомнил. Он абсолютно уверен, что не хочет о них знать. Он не хочет терять того, что между ними сейчас происходит, и у него есть мерзкое предчувствие, что однажды, когда он действительно, в самом деле вспомнит причину, из-за которой с лица Кастиэля не сходит чувство вины, всё исчезнет. Не будет больше ни тёплого тела рядом в кровати, ни оправданий — почему именно он всегда спит в позе «маленькой ложечки», ни обжигающих взглядов, ни прохладных пальцев, забирающих ночные кошмары.       Дин — эгоист. Он начинает пытаться не вспоминать.       У Дина всё ещё получается убеждать себя, что никто не знает о том, что они живут вместе. Это продолжается до тех пор, пока Дина не навещает его старый командир Фрэнк, и не приглашает на вечеринку, добавляя, что ему стоит притащить своего бойфренда с собой. Теперь ему придётся нехило попотеть, чтобы придумать, как в скором времени познакомить этих придурков (которыми он их считает и которых он стесняется) с этим бухгалтерским хреном, с которым он живёт. Первая мысль — лучше бы Дину вообще не идти на эту вечеринку. Но они пойдут в любом случае. Конечно же.       Он не удивляется, когда посреди веселья Кас, как всегда, исчезает. Дин любит этих парней, прольёт свою кровь ради них, он видел, как они проливают кровь за него. Касу хорошо с его возможностью взять и смыться. Только зайдя на кухню, Дин удивляется, обнаружив, что Кас вовсе не сбежал с корабля.       — Дин, — улыбаясь, зовёт его сидящий за столом Кас, и, не моргая, ударяет рукой Джей-Джея о поверхность.       Вокруг них собралась толпа, улюлюкающая на немедленные протесты Джей-Джея о мошенничестве. У них поединок по армрестлингу. Кас поднимается с места и скользит в личное пространство Дина. Дин щипает сам себя. Может быть, он выпил больше, чем ему казалось.       Джей-Джей ругается, отодвигает стул, разминает руки и плачется:       — Где ты, чёрт возьми, его нашёл, Винчестер? Он сильнее, чем кажется, — ворчит он, похлопывая Каса по спине, и покидает кухню.       Остальные следуют его примеру, толкаются с Касом локтями и подмигивают Дину, и он принимает это, потому что так они говорят: «Я люблю тебя, чувак». А затем он похищает своего ангела.       Дин ждёт, пока они уйдут, и поднимает бровь, обращаясь к Касу:       — Серьёзно?       — Твои друзья были очень настойчивы. Я полагаю, это был грубый ритуал, при помощи которого они собирались определить, достоин ли я быть твоим…       Дин хватает его за ремень, притягивает к себе и целует. Он не хочет слышать, как Кас их назовёт. Его тело приятно гудит, а губы Кастиэля идеально подходят к его собственным губам. Он слышит смех из другой комнаты, и чувство облегчения в его животе смешивается с тоской. Это прощание, доброе, но всё равно горькое. Он вечность боролся со своей жизнью-с-половиной, в течение двух месяцев пытался жонглировать ими, и сейчас он покидает одну из них ради другой.       Он уверен, что делает правильный выбор.

***

      Дела идут замечательно, почти идеально, насколько Дин может судить. Вплоть до ночи, когда они принимаются упаковывать его последние вещи, подготовленные для отправки на ангельское хранилище. Они рано ложатся спать и поздно засыпают. Дину снится сон — настоящий сон, первый раз за всё время, что он может припомнить. Было бы здорово, если бы это необычное явление оказалось хорошим сном. Но этого не происходит. Даже близко.       Он лежит в центре ударного кратера, словно упал с луны, а земля, поймав его, не была нежна. Всё кругом окутано дымом. Единственный звук во всей вселенной — треск пламени и собственное рваное тяжёлое дыхание. Его грудь разбита — не только рёбра и лёгкие — она изничтожена полностью. В руке он держит что-то холодное и металлическое, но он не может поднять руку и выяснить, что это. Он вообще не в состоянии пошевелиться. Он может только смотреть вверх на небо, но его глаза жжёт. Ему так больно, что у него не выходит даже заплакать.       Определить время невозможно, но он чувствует, что проходят годы, пока его кровь медленно впитывается в сухую землю, заполняя трещины. Он хочет умереть так сильно, что это желание заполоняет все его мысли, становится его миром, и раздавшийся рядом с его головой хруст под чьей-то ногой, крайне его удивляет. Он заставляет себя моргнуть, хотя чувствует, что в глаза словно насыпали битого стекла. Он смотрит в лицо существа, возвышающегося над собой.       Оно надело лицо Кастиэля, но это не Кас. В глазах, принадлежащих Кастиэлю, нет ничего кроме безразличия и ненависти, а его лицо скорчено в уродливой гримасе. Он наг, и из трещин и щелей на его коже изнутри льётся ядовитый красный свет. Позади него лежат тени, затягивающие собой остальную часть мира. Он опускается на колени, и Дин чувствует, как пальцы Кастиэля, оборачиваются вокруг его горла.       — Я велел тебе встать, — рычит Кастиэль, из его рта валит дым, он снова поднимается.       Боль выдёргивает Дина из сна. Кас, округлив глаза, стоит перед ним на коленях, бледный как приведение. Челюсть Дина болит настоящей острой болью, и, выныривая из кошмара, он цепляется за неё, как за якорь. Кас издаёт смешной хнычущий звук и притягивает Дина к своей груди, прижимая слишком крепко. Дин по-прежнему дезориентирован, но всё равно тянется к нему, проводит руками по коже Кастиэля.       — Всё в порядке, — уверят он еле ворочающимся языком, пытаясь успокоить. — Всё в порядке, просто сон.       Кастиэль прижимает его ещё крепче.       — Да, — соглашается он низким и отчаянным голосом и прихватывает губы Дина зубами. — Просто сон.