Вперёд, до самого конца

      Всё остальное время, что он гостит у своей семьи, проходит как в тумане. Проклятье, да весь последующий месяц смазывается в одно пятно. Дин уезжает, возвращается. Джесс рожает здоровую малышку, как и было обещано. Девочку решают назвать Леей, и Дин несказанно рад, что её не стали называть в честь кого-то из тех многих людей, которых на его глазах закапывали в землю. Мама пытается поговорить с ним о его пропавшем ангеле, но за сотню лет обеих жизней Дин научился избегать битв, в которых он заведомо не сможет выиграть. Так что он уносит свою задницу от неё подальше.       Он охотится. Охота тоже проходит словно в тумане — он напивается до бесчувствия, и всё вокруг него становится незначительным, размытым. И постоянно, постоянно к нему возвращается память. Воспоминания теперь возвращаются быстрее и беспорядочнее. Оставляя после себя ещё больше ужаса. Он не может напиться до такой степени, чтобы не видеть их, и не может ранить себя достаточно сильно, чтобы притупить их. За то время, что он жил у Сэма и пытался их сдерживать, они стали ещё навязчивее и, кажется, полностью разрушили его психическую защиту. Они возвращаются, и возвращаются, и возвращаются. Они изматывают его, доводят до пика отчаяния, где он уже и так давно барахтается, разъяренный своей слабостью, Касом, всем чертовым миром.       Он становится небрежен.       Он сам виноват, когда демонам всё-таки удаётся добраться до него. Дело, переданное ему одним из незнакомых в прошлой жизни охотников, казалось лёгким. А теперь он надеется, что его закончит кто-нибудь другой. Потому что после того, как Дина отправляют в нокаут и утаскивают прочь, он этого сделать уже не сможет. Пощёчина приводит его обратно в чувство.       Дин моргает, понимая, что сидит привязанным к стулу, а кругом мерзко ухмыляясь, толпятся черноглазые уроды. В полуметре от него стоит ведро с водой. И самое глупое (по правде, это самое смешное), ему от этого даже легче. Он благодарен за пытку, которую они для него подготовили. Он чертовски её заслужил. Почти так же, как благодарен за неизбежную тишину, которую она, в конечном счёте, ему подарит.       — Здравствуй, сладкий, — говорит тёплый и густой женский голос. — Приятно, что ты присоединился к нам.       Дин разминает челюсть, и та издаёт хруст. Мило.       — А мне-то как приятно, — отвечает он, растягивая слова.       Она смеётся, приближаясь к нему сквозь толпу. У неё тёмная кожа, почти синяя. Подушечки пальцев тёплые и мягкие, она сдавливает ими подбородок Дина, когда задирает вверх его лицо. Под потолком болтается пыльная лампочка, источающая жёлтый свет. Демоны с их клише. Даже неловко за них как-то.       — Я могу что-то сделать для вас, ребята?       Женщина усиливает свою хватку, поворачивая свою руку так, что ногти впиваются в его кожу. Кровь сочится вниз по шее.       — Мы на это надеялись. — Её голос такой же спокойный, как вытекающая кровь.       Она отпускает его подбородок, кивает одному из своих подчинённых через плечо, и тот беззвучно падает в коленно-локтевую позу. Женщина изящно садится на его спину, скрещивая свои длинные ноги и барабаня пальцами по бедру.       — Знаешь, только старейшие из нас могут вспомнить, когда в последний раз ангел проявлял интерес к одному из мясных мешков, если дело не касалось кары. И ты, — она щёлкает пальцами, и другой её подчинённый кладёт бумажник Дина ей в руки, — Дин Винчестер, каким-то образом подцепил себе небесного спутника, таскающегося за тобой словно тень. Мы уже начали думать, что никогда не застанем тебя в одиночестве. И нам стало интересно… что же делает тебя таким особенным?       Смех вырывается из него словно выстрел. От головной боли это не избавит, но, Господи, он наименее особенный человек в мире. Похоже, они пропустили новость о том, что он был всего лишь ангельской подстилкой. Женщина перемещается бесшумно словно большая кошка, её удар настигает его висок, и достаточно сильно, чтобы его зрение померкло на довольно длительное мгновение. Он находит в себе силы заговорить и откидывает голову на плечо:       — Детка, ты всё поняла неправильно.       Она щёлкает пальцами. У Дина едва хватает времени на то, чтобы сделать глубокий вдох, прежде чем сильные руки хватают его за плечи и опрокидывают вместе со стулом головой вперёд. Его окунают в ведро, край которого давит ему на горло настолько сильно, что его сознание уходит в свободное плавание. Когда они вытаскивают его, он сплёвывает воду прямо в неё и рычит:       — Это лучшее, что ты смогла придумать, сука?       За этим следует удар по животу, ещё один, ещё и ещё; она прижимается своей щекой к его, и он хрипит:       — Хах, так лучше.       — Думаешь, что сможешь за своим весельем спрятать страх? Я чувствую его запах. Думаешь, твой ангел придёт? Он не придёт. Никто не найдёт тебя…       — Ошибаешься.       Кастиэль вкладывает в одно слово достаточно ярости, чтобы все предыдущие или последующие заявления оказались просто позорными. Поразительно, как запросто разозлённый ангел способен привлечь к себе внимание целой комнаты. Демоны срываются с мест, рычат, словно загнанные крысы, и Дин отворачивается в сторону, пряча глаза от ярчайшей вспышки очистительного света. В его нос вонзается запах палёной плоти.       Щурясь, Дин осторожно открывает глаза: части тел разбросаны повсюду, а Кас стоит, сжимая кулаки и тяжело вздымая плечи. Он чувствует на себе внимание Дина и разворачивается к нему, глаза сверкают, губы сжаты. Дин хочет его. Ненавидит его. Всё смешалось в ёбаный клубок. Кас отворачивается первым, его подбородок дёргается.       — Я… — голос звучит так, словно по его горлу прошлись наждачной бумагой. — Ты…?       — Замолчи.       Кас вздрагивает — отлично, этот мудак заслужил. Дин дёргает руками, но оковы не поддаются.       — Просто… проваливай. Передай кому-нибудь, что я здесь.       В глазах Кастиэля читается гроза, когда он поднимает на него взгляд; он зло взмахивает рукой, и оковы исчезают, и, чёрт, стул тоже исчезает. Дин жёстко падает и прикусывает губу, чтобы сдержать удивлённый вскрик. Ему хочется свернуться калачиком и просто перевести дыхание, но вместо этого он опирается руками о липкую землю и поднимается. Кас вдруг оказывается совсем близко, его голос становится ниже.       — Прости, — с сожалением просит он.       Дин хочет столько всего ему высказать, что слова застревают в его горле. Кас снова отворачивается, нерешительно протягивает руку и замирает, предлагая:       — Могу я?       — Нет, — рявкает Дин, он знает, что на самом деле просто упрямится.       Кас опускает руку обратно.       — Тебе больно, — говорит он, просто констатируя факт: у Дина есть травмы, которые он способен вылечить, а Дин мог бы молча принять немного небесной благодати и сделать после вид, что её не было.       Дин распрямляет плечи, игнорируя боль и резкие спазмы. Получать раны, а затем медленно восстанавливаться — именно для этого и предназначено его тело. Он сам как-нибудь с ним разберётся.       — Мне не нужна твоя помощь. И с ними твоя помощь мне тоже была не нужна.       Кас вздрагивает, округляя глаза, когда Дин многозначительно пинает ботинком одну из валяющихся на полу частей тела. Дин снова сипло смеётся и проводит рукой по лицу, смакуя кусающуюся боль, топя себя в ней. Это единственная константа, связывающая его настоящую и прошлую жизни.       — Вообще-то, знаешь, если ты действительно хочешь помочь, есть одна вещь, которую ты можешь сделать.       Кас не глуп, и Дин чувствует удовлетворение, когда тот даже не пытается притвориться, что не понимает, о чём речь.       — Я не могу.       — Конечно, можешь. Старик, зачем продолжать сопротивляться? После того, что ты сделал с Сэмом. — Дин выдыхает через нос, сражаясь с резью в глазах, прочищает горло и приказывает себе выровнять голос, — после того, что ты сделал с Сэмом и после того, как мы достигли дна, хуже уже не будет. Покажи мне остальное, Кас. Мне нужно увидеть остальное.       Он должен знать, как от изуродованного тела Сэма они дошли до нажатия кнопки сброса.       Дин ждёт отказа. Внутри него уже кипит гневный ответ, только и ждущий слабого оправдания, придуманного Касом. И он изумлённо приоткрывает рот, когда опуская лицо вниз и щуря глаза, Кас наконец прочищает горло и отвечает:       — Не здесь.

***

      Дин возвращается обратно в мотель, обдумать, чем эта затея способна обернуться. Он не может поверить, что наконец-то получит все-все ответы, которые так долго искал. К тому времени, когда он оставляет Импалу на парковке, он уже уверен, что Кас ничего ему не покажет, и что он мгновенно воспользуется шансом слинять ко всем чертям. Заранее разозлённый обманом, Дин распахивает дешёвую дверь, и та с грохотом ударяется о стену. Кас сидит на кровати, опустив плечи и склонив голову.       — Я знаю, что для тебя это ничего не значит, но я… — говорит он, не поднимая головы.       — Просто сделай это, Кас.       Дин по горло сыт всей его хренотенью — его извинениями, его увёртками и грёбаными эмоциями, которые он позволил Дину к себе почувствовать, зная, к чему, в конечном счёте, они приведут.       — Тебе следует присесть, — нервно советует Кастиэль, передёргивая плечами.       Будучи упрямым мудаком, Дин скрещивает руки на груди, обдумывая предложение, соглашаясь, что, вероятно, он всё равно окажется на полу. Подобное всегда заканчивается одним и тем же. Он хмурится, садится на кровать и сжимает руки в кулаки. Кас наконец поднимает взгляд, встаёт с кровати, медленно подходит к Дину и останавливается напротив него. На его лице отображается столько боли, что в груди Дина что-то ёкает — эмоции, которые он не хочет испытывать, но те всё равно кричат и пытаются выбраться наружу. Дин запихивает их обратно. Если он не эксперт в подавлении, то он никто.       Дин с трудом отводит свои глаза в сторону, хватает Кастиэля за запястья обеих рук и притягивает их к себе. Кас говорит что-то, но его слова меркнут, растворяясь в воздухе, и, замешкавшись на мгновение, Дин прижимает ладонь Кастиэля к своему лбу.

***

      Его ждёт рассказ об абсолютной силе.       Дин проходит ускоренный курс. Он наблюдает за тем, как одно плохое решение взрывается ещё десятком. Он смотрит на Каса, с самыми благими намерениями прогуливающегося по небесам, и становится свидетелем наступления неизбежного конца. Он видит Сэма, всаживающего клинок в ангела, бога — неважно. Дела плохи. И они становятся ещё хуже, потому что у Дина и Сэма есть врождённый дар, в большинстве своём полезный, но никогда в своей жизни они не умели держать язык за зубами и преклонять колени.       Кас — плохой Бог. Ревнивый. Гневливый. Жадный до поклонения.       Мысли Дина беспорядочны и спутаны. Столько разных воспоминаний. И, Господи, не только его. Просачиваются некоторые воспоминания Кастиэля, и они чувствуются по-другому — слишком большими, чуждыми. Для одного раза это перебор, и он отстранённо ощущает, что некоторые события полностью теряются, другие смешиваются воедино, а два года, потраченные на обречённую на провал войну, превращаются в омлет. Но это не имеет значения. Важные кусочки всё равно остаются нетронутыми.       Человечество, в целом, плохо воспринимает внезапно обретённого, прогуливающегося среди них, бога. Даже набожные испытывают трудности с принятием реальности Кастиэля. Они полны сомнений и пренебрежения, и первый город — сотни тысяч жизней — уничтожается прежде, чем Дин с Сэмом успевают предупредить их о серьёзной проблеме. Как бороться с богом? Который становится сильнее с каждой отнятой жизнью, который уже уничтожил всех архангелов, и который не может и не станет прислушиваться к голосу разума?       Что бы они ни придумали, это будет выглядеть жалким.

***

      Бобби умирает, несмотря на то, что Дин срывается на крик, умоляя оставить его в живых. Ему не в первый раз приходится наблюдать за подобным. Первыми были Лиза с Беном, и Дин не мог… он не мог. Кастиэль отпускает Дина только после того, как от Бобби остаётся груда изорванных ошмётков, которые Дин, даже если бы захотел, не смог собрать обратно в единое целое. Он сидит на коленях, по локоть перемазанный в крови, и сквозь шум в черепе едва слышит собственный крик. Дин не замечает ничего, пока не чувствует прикосновение к шее.       Он вскакивает на ноги, и руки тянутся за пистолетом, которого у него больше нет, и который ему всё равно бы теперь не помог. Кастиэль стоит перед ним, склонив набок голову. Его щёки забрызганы кровью Бобби, на губах жестокая улыбка.       — Тебе ужасно не везёт с отцами, Дин, — говорит тот с насмешкой, хватая его за развороты куртки.       Дин кидается на Кастиэля: он хочет ранить его, или чтобы его самого ранили — ему уже без разницы. Это шутка. Кастиэль щелкает пальцами, Дин влетает в стену, и вся правая сторона его тела взрывается болью. Он падает на пол и ждёт — ждёт, когда Кастиэль закончит начатое: позволит ему уйти вслед за Бобби. Но Кастиэль исчезает. Потому что Кастиэлю нравится заставлять его наблюдать. И затем ему нравится просто уходить.

***

      Дин начинает думать, что, возможно, им стоило ещё годы назад просветить остальную часть человечества о существовании монстров. Люди начинают сходиться отовсюду, сообщая о своей готовности помочь Винчестерам меньше чем через месяц после того, как Кастиэль впервые явил свою ярость. Их так много, что Дин понятия не имеет, чем их занять. У них есть люди, занимающиеся сбором информации. У них есть оружейники. У них есть армия.       Но всё это ни хрена не важно. Кастиэль пожирает всех людей, ради которых Дин проливал свою кровь и которых он клялся защищать. И рано или поздно он уничтожает каждого из них. Всех, кроме Дина.

***

      Демоны — не самые странные партнёры, с которыми им доводилось когда-либо работать. Видимо, Кастиэль не до конца выполнил свою часть той чёртовой сделки, заключённой с Кроули. Быть не может, что это партнерство окончилось не единорогами и радугой. Поэтому демоны делятся с ними знаниями, к которым братья в другой ситуации не имели бы доступа. Они приносят им оружие, способное убивать ангелов, или объясняют, где его возможно достать.       Ангелы удивляют ещё больше. Хотя, возможно, именно их помощи и не стоило бы удивляться. Кажется, идея Кастиэля о наведении дома порядка становится более геноцидной, чем даже у Божьего первенца, готового при первой же возможности схватиться за оружие. Они, похоже, считают, что Дин — какая-то волшебная брешь в броне нескончаемого безумия Кастиэля; достаточно ценный ресурс, чтобы они согласились разделить свою участь с грязными обезьянами. И не имеет значения, как, по мнению Дина, они сильно заблуждаются: он прикусывает свой язык. Они нуждаются в любой помощи, которую им могут предоставить. Из-за своего слишком длинного языка он не собирается терять то, что осталось от небесного воинства.       Но в любом случае вся эта хрень не возымела никакого значения. Мир сгорает, и с каждым чёртовым днём всё сильнее и сильнее.

***

      Воспоминания Кастиэля становятся страшнее. Дину хватило одного раза собственными глазами наблюдать за тем, как умирает его брат, он не хочет видеть это снова и не хочет окунаться в эмоции Кастиэля, которые настолько сильно отличаются от его собственных, что Дин даже не способен понять их. Но он сам попросил его об этом. И вот теперь получает.       Сэм сгибается пополам, одной рукой обхватывая себя за талию. Из его рта течёт кровь, и он сплёвывает её на бетон под ногами. Его лицо искажается в том выражении, которое Дин прозвал «выражением неподдельного соучастия».       — Ты не должен этого делать, знаешь? — кровь брызжет с его губ, когда он начинает говорить. — Ещё не поздно остановиться.       Дин отвечает, но это не его слова, не его голос. Он находится в голове у Кастиэля, он просто его попутчик:       — Почему я должен хотеть остановиться? — смеясь пустым смехом, удивляется Кастиэль.       Сэм поднимает руку в успокаивающем жесте, и Дин хочет закричать ему, чтобы он бежал, убирался оттуда к чёртовой матери, чтобы хотя бы единственный раз в жизни не пытался кого-то уговорить. Конечно, Сэм его не послушает. Он не был бы Сэмом, если бы послушал.       — Я знаю, что ты чувствуешь. Ты думаешь, что это — единственный вариант, ведь ты уже зашёл слишком далеко. Но я говорю тебе: это не так. Ты всё ещё можешь сделать всё правильно.       — Да? — издевательски спрашивает Кастиэль.       Дин начинает ненавидеть этот тон. А Сэм, должно быть, вообще его не замечает.       Сэм улыбается кроткой открытой улыбкой, которая всегда и у всех вызывала доверие.       — Да, слушай, мы с Дином…       Аура внутри Кастиэля становится враждебной. Дин этого не понимает, просто чувствует разноцветный вихрь подавляющих сильных эмоций. Чем бы там оно ни было, этого хватает, чтобы Сэм заметил эту перемену, замолчал и округлил глаза. Это заставляет Дина задуматься о том, что такого могло отобразиться на лице Кастиэля. Сэм облизывает губы и сглатывает:       — Дин простит тебя, ты же знаешь. Он умеет прощать. Он всю свою жизнь потратил на любовь к людям, принимающим хреновые решения.       — Замолчи.       Даже находясь в теле Кастиэля, Дин не может уследить за скоростью его движений. Одно мгновение он обходит Сэма по кругу, а в следующее его рука уже находится в волосах Сэма. Дин чувствует, как в позаимствованных костяшках хрустят кости. Эмоции кипят так сильно, что Дин буквально ощущает, как они выпариваются наружу, и их поток бурлит под кожей Кастиэля словно сумасшедший. Он безумен. Он совершенно точно сошёл с ума.       Когда Кастиэль заканчивает, Сэм остаётся лежать на земле. Повсюду кровь. Он чувствует, что Кастиэль наклоняет голову набок, рассматривая Сэма, словно не может понять, что за тело перед ним. Сэм кашляет, захлебываясь собственной кровью. Кастиэль закатывает глаза и поднимает Сэма на ноги. Сэм открывает один глаз, ещё не успевший опухнуть, и плюёт Кастиэлю в лицо.       — Но не это. Если убьёшь меня, он откроет на тебя охоту. Не имеет значения, что ты. Он убьёт тебя.       — Ты так думаешь? — гудит Кастиэль; его эмоции снова делают кульбит, и сносят, словно цунами. Он улыбается. — Давай выясним.

***

      Демоны изготавливают клинок. Ангелы освящают его. Они отдают его Дину, и он идеально ложится ему в руку, мурча в ладонях. Дин рассматривает его со всех сторон, наблюдая за светом, играющим на острие лезвия, и хотя металл покрывается инеем, от клинка распространяется пульсирующее тепло. Он проводит лезвием по пальцу, и клинок рассекает его словно масло.       — Это его убьёт? — спрашивает Дин ровным голосом, лишённым всяких эмоций и сомнений.       Он уже знает ответ. Клинок сам поёт ему.

***

      Кастиэль приходит, когда Дин зовёт его, но совсем не так, как они надеялись. Он бьёт, словно атомная бомба, и ударная волна, сопровождающая его по прибытии, стирает в пыль всех ангелов и демонов, которые по плану должны были отвлечь его внимание. Она бьёт и по Дину тоже — конечно бьёт, ведь он стоит в самом эпицентре. Она вдавливает его тело в землю, выбивает каждую мысль из головы, но не оружие из рук.       — Я разочарован в тебе, Дин, — говорит голос. — Поднимайся.       Слова ничего не значат.       Определить время невозможно, но он чувствует, что проходят годы, пока его кровь медленно впитывается в сухую землю, заполняя трещины. Он хочет умереть так сильно, что это желание заполоняет все его мысли, становится его миром, и раздавшийся рядом с его головой хруст под чьей-то ногой, крайне его удивляет. Он заставляет себя моргнуть, хотя чувствует, что в глаза словно насыпали битого стекла. Он смотрит в лицо существа, возвышающегося над собой.       Оно надело лицо Кастиэля, лицо, к которому он привык. У него отросла длинная, спутавшаяся борода, а склера его глаз полностью окрашена в красный. Запёкшаяся кровь… она покрывает каждый участок его тела. Он наг, и из трещин и щелей на его коже изнутри льётся ядовитый красный свет. Позади него лежат тени, затягивающие собой остальную часть мира. Он опускается на колени, и Дин чувствует, как пальцы Кастиэля оборачиваются вокруг его горла.       — Я велел тебе встать, — рычит Кастиэль, из его рта валит дым; он дёргает Дина на ноги.       Кастиэль притягивает его ближе в омерзительные объятия и выворачивает его голову так, чтобы губами прижаться к уху Дина.       — Что ты думаешь о моей работе?       Дин чувствует все его жестикуляции, но его зрение практически пропадает. Чёртовы раны на голове.       — Разве не впечатляет? Я задал тебе вопрос.       Совершенно ослепляющая боль приходит так быстро и внезапно, что вначале Дин даже не осознаёт, что его руку только что вырвали из сустава, оставив держаться на одной коже. Трудная жизнь даёт ему сил выдохнуть:       — Не совсем по мне.       Кастиэль издаёт рык. Он двигается быстро, словно плеть — Дин не сразу осознаёт, что его кубарем бросают в твёрдую землю, и, вероятно, теряет сознание. Когда он открывает глаза, он обнаруживает, что лежит на спине и хрипит. Кастиэль склоняется над ним, как над каким-то одичавшим зверем, он снова оборачивает пальцы вокруг горла Дина, приближаясь губами к его челюсти.       — Каково это — остаться одному, Дин? Каково больше ничего не иметь? Наконец-то обратил на меня внимание?       Кастиэль отстраняется, его лицо принимает маниакальное выражение.       Дин дёргано облизывает губы. Клинок сам поднимается вместе с его рукой, или, может быть, он только сейчас в полной мере осознал какой-то секретный источник силы в своей душе. Он не знает, и это не имеет значения. Остриё вжимается в Кастиэля, и Дин скалит зубы, чувствуя, что Кастиэль остаётся совершенно неподвижен.       — Я не знаю, а ты как считаешь?       Дин думает, что будет легко. От Каса, которого он знал, ничего не осталось. Он убил миллиарды. Он убил Лизу, Бена, Бобби. Сэмми. Он заставлял Дина наблюдать, и пока Дин жив, он никогда не избавится от этих образов. Все, что ему нужно сделать — толкнуть свою руку вперёд, но Кастиэль смотрит на него большими и сумасшедшими глазами, и… и Дин стискивает зубы, заставляя себя просто сделать это и закончить эту проклятую игру.       Его пальцы размыкаются. Он чувствует безобразные слёзы, вытекающие из глаз. Клинок издаёт похожий на всхлип звук, падая на землю, лишаясь своей цели.       — Мне жаль, мне жаль, — задыхается Дин, не зная, к кому он обращается, но он не может — не может убить последнее, оставшееся в живых существо, какая бы чертовщина с ним ни произошла… он просто… он не может — он не хочет. Это охваченная землетрясениями и извержениями вулканов Земля слишком облажалась: всё равно бы все умерли через несколько лет, так что не имеет значения, что он сделает сейчас.       — Что ты делаешь?       Дин не помнит, когда Кастиэль выглядел таким удивлённым в последний раз. Дин слабо встряхивает головой — где-то над ним раздаётся рёв ярости. Что-то ударяет его по лицу, вероятно, кулак. Эй, он что, получил удар кулаком от разгневанного Бога? Кастиэль что-то кричит, но у Дина пропадает слух. Следом идёт ещё один хороший удар, и пропадает всё остальное. Единственное, чего он не понимает: почему Кастиэль до сих пор сдерживается. Дин видел, как тот сносил людям головы одним только мизинцем.       Кастиэль прекращает. Дин остаётся лежать в ожидании смерти, и он ждёт, и ждёт. Вес на его талии не сдвигается с места. Он чувствует дыхание Кастиэля, а время скользит: он дрейфует в нескончаемой агонии до тех пор, пока не понимает, что больше не может так. Открыть глаза — практически невозможная задача, но у него получается. Кастиэль смотрит на свои руки, его лицо не выражает совершенно ничего, и Дин хрипит:       — Слушай, прибей меня. Пожалуйста. Просто. Дай мне сдохнуть.       Он хочет быть с Сэмми и остальными. Он просто хочет, чтобы всё закончилось.       На него не обращают внимания. Кастиэль осматривается кругом словно человек, очнувшийся от крепкого сна. Он рывком поднимается на ноги и, как марионетка с наполовину обрезанными нитками, вращается вокруг собственной оси.       — Ох. Что я… — звучит его слабый и далёкий голос.       Он оборачивается, и Дин, вероятно, пропускает что-то, или, может быть, это просто Кастиэль перемещается слишком быстро, и Дин не успевает его заметить, потому что внезапно он оказывается стоящим на коленях у головы Дина, его губы приоткрыты, а глаза беспорядочно шарят по сторонам.       — Дин, — его голос звучит разбито. — Ты умираешь.       — Ну наконец-то.       Кастиэль издаёт дикий вопль и притягивает тело Дина к себе. В этом движении нет никакого насилия, но Дин избит слишком сильно, чтобы оценить это, и от агонии перед его глазами всё затягивается белой мглой. Зрение не проясняется, Кастиэль говорит что-то, но Дин пропускает половину слов, может быть, даже больше. Он улавливает своё имя и делает усилие, пытаясь прислушаться.       — …исправлю это, Дин. Я исправлю всё. Дин?       Дин надеется на это. Он не представляет, как всё это можно исправить, но, ладно, эта идея звучит хорошо. Он заставляет свои онемевшие губы шелохнуться.       — Пока, Кас.

***

      Дин не может постичь того, что происходит дальше. Человеческий разум не предназначен для подобного. Его прожигает изнутри, в самой сердцевине его сущности: что-то слишком большое, слишком стремительное, слишком могущественное, и единственное, что удерживает его от того, чтобы разлететься в пыль — ощущение ладони Кастиэля на своём лбу. Он наблюдает, как весь мир за секунду расщепляется на атомы, всё живое гаснет, вселенная превращается в ничто. Он наблюдает за тем, как она отстраивается заново. Находясь в этом нереальном месте, он знает, что он не видит того, что происходит на самом деле, но он очень близок к этому постижению.       Он осознаёт огромное давление на своё тело, лишающее возможности дышать. Осознаёт обжигающий холод. Он осознаёт, наконец, что находится в своей детской спальне, тёмной и тихой.       — Шш, Дин, — говорит Кас, придерживая его, — отдыхай.       А потом он возвращается в мотель на колючие простыни. Дина бросает вперёд и тошнит на руки Кастиэля, на их ботинки, на уродливый ковёр. Его рвёт до тех пор, пока он в полной мере не начинает беспокоиться, что его желудок попытается выплюнуть сам себя, и когда он, наконец, заканчивает, по лицу скатываются слёзы. Кругом лужи телесных жидкостей. Кастиэль пытается опуститься на колени, но Дин останавливает его хрипло, и слова, словно бритвой проходятся по его горлу:       — Уходи. Держись от меня подальше. Беги.