Операция Лебедь

- Вообще-то я сам все придумал, - беспечно болтая ногами, сообщил Генри. Он уже успокоился после внезапного раскрытия их плана, и теперь с удовольствием рассказывал Эмме его детали. Тем более что Свон даже не отругала его как следует, а просто вздохнула и покачала головой с видом великомученицы, которая просто устала и сдалась на милость превосходящей ее стихии. - Скажи, а тебе правда нравится моя мама? – вопрос, заданный прямо и так, будто это все само собой разумелось, заставил Эмму в очередной раз почувствовать неловкость. - Ну… она неплохая, малыш, - шериф кривовато улыбнулась, мечтая, чтоб из трейлера исчез Август, а лучше бы вообще этого разговора не было. Бут хитро поглядывал на нее, явно получая удовольствие от расспросов Генри и реакции на них Эммы. - То есть ты не хочешь забрать меня у нее или что-то в этом роде? – уточнил мальчик, строго глядя на биологическую мать. - А тебе бы самому этого хотелось? – в свою очередь, спросила шериф. - Нет, конечно. Она же моя мама, - он поджал губы, как будто был недоволен ее недогадливостью. Очень знакомый жест, который Эмма не раз видела у Миллс, когда та была чем-то раздражена. – Я бы хотел, чтоб мы жили все вместе, втроем. - Ребенок, ты же понимаешь, что это невозможно, - Свон пыталась растолковать ему, но по упрямому лицу Генри уже видела, что он уперся, а значит это бессмысленно. Как показывала практика, упорства этому мальчишке было не занимать – он всегда добивался, чего хотел. - Почему? Я думаю, ты тоже нравишься маме, - в его голосе звучало некоторое сомнение, но, поразмыслив пару секунд, будто что-то вспоминая, юный Миллс, наконец, сказал с определенностью: - Точно нравишься. Она не говорила, конечно, но я же вижу, что ты делаешь ее не такой, как обычно. Ей не скучно, когда ты рядом. А однажды она даже пела после вашей встречи. - Реджина? Пела? – по округлившимся глазам Эммы можно было понять степень ее удивления. Должно быть, что-то очень крупное, сдохло в сторибрукском лесу. Чтоб злобная, целиком и полностью подчиненная правилам, отстраненная мадам мэр делала что-то столь человеческое?.. - Вот именно, - важно кивнул Генри. – Тебе точно стоит попытаться, Эмма. Тем более, так будет гораздо проще осуществить операцию Кобра, - мальчишка ухмыльнулся, довольный своей находчивостью и тем, что может поделиться со Свон. Та удержалась от раздраженного фырканья, чтоб не ранить чувства сына и не показать своего отношения ко всем этим сказкам. Ну, хочет мальчик в них верить, так кому от этого плохо? Видя, что Эмма все еще колеблется, не желая так быстро принимать за данность сложившуюся ситуацию, Август решил ее подтолкнуть: - Да ладно, Свон. У тебя просто нет выбора. - Между чем и чем? – огрызнулась шериф. - Между тем, чтоб подружиться с Реджиной, и быть вместе с Генри, как ты этого хочешь, или снова стать с ней врагами, и тогда неизвестно, к чему это приведет, - теперь Август говорил серьезно. Наверное, только он один действительно понимал, чем мог грозить провал их с Генри плана. Для него последствия были, увы, весьма не иллюзорны. К счастью, Эмма сдалась им на милость еще вначале этого разговора, так что у них появился новый, по-своему заинтересованный в деле союзник. По правде, Бут был немного удивлен подобным раскладом – Спаситель, оказывается, испытывала симпатию к Злой Королеве. Если бы подобное произошло в Зачарованном Лесу, отношения этих женщин вряд ли могли бы получить развитие. И дело было вовсе не в каких-то предрассудках их почти средневекового сказочного общества. Просто никто до сих пор даже не рассматривал возможность того, чтоб Добро и Зло сосуществовали рядом без желания немедленно уничтожить друг друга. Двадцать восемь лет в современном мире научили Пиноккио многому – хорошему и плохому, но одно он знал теперь определенно: ни в одном из миров не существует абсолютных Добра и Зла, как бы не преподносили нам их сказки. А значит, и он сам, предатель, вор и эгоист, имел право на оправдание в своих многочисленных преступлениях против совести. * * * «Вы не правы… Я не ненавижу вас, мисс Свон», - прозвучал в голове ее собственный голос, а затем раздался писк будильника. Ощупью дотянувшись до часов на прикроватной тумбочке, Реджина нажала на кнопку – неприятный звук оборвался. Обычно мадам мэр не позволяла себе долго валяться в постели, но сегодня был выходной, так что она еще несколько минут поблаженствовала, лежа с закрытыми глазами. В последнее время ей не часто удавалось выспаться, и причиной тому были вовсе не какие-то любовные похождения. После смерти Грэма и скорее шутливой, чем серьезной попытки соблазнить тюфяка Нолана мадам мэр прекратила попытки наладить что-то в личной жизни. На горизонте замаячила иная, куда более заманчивая цель – отравить жизнь Эмме Свон настолько, насколько это вообще было возможно. Эмма… Дочь Прекрасного принца и Белоснежки, даже не подозревающая о своих корнях, и мать Генри, самого любимого и дорогого человека для Реджины, она занимала большую часть мыслей мадам мэр, начиная от самого своего появления в Сторибруке. Именно из-за нее у Реджины впервые за последние двадцать восемь лет возобновились ночные кошмары. Ей снилось, как разъяренная толпа горожан привязывает ее к яблоне, как Генри с ненавистью смотрит ей в глаза, а Прекрасный передает Эмме свой меч со словами «Убей! Убей ее!» Просыпаясь вся в липком холодном поту после таких снов, Миллс подолгу не могла унять дрожь и сумасшедший стук сердца в груди. Каждый раз ей нужно было несколько минут, чтоб прийти в себя и понять, что это был всего лишь кошмар. Чертовски реалистичный кошмар. Она даже задумалась, уж не Голд ли снова пытается играть с ее разумом, но затем отмела эту мысль: в городе по-прежнему не было магии, так что Румпельштильцхен был здесь столь же беспомощен, как и она сама. Однако кошмары не отступали. Реджина уже перепробовала все – пила успокоительное, заваривала травяные чаи и настойки по старым рецептам из Зачарованного Леса, даже пыталась медитировать перед сном. Все тщетно. Женщина похудела, ее преследовали головные боли и ночью, и днем. Порой не спасал даже умелый макияж – он был не в силах скрыть круги под глазами, признак постоянного недосыпа. К счастью, никто в городе не замечал, что с «железной» мадам мэр что-то не так. Или они просто боялись сказать это вслух. Так или иначе, весь город продолжал жить, подчиняясь власти Реджины. Разумеется, за исключением Эммы занозы-сами-знаете-в-чем Свон. Правда, получив должность шерифа вместо трагически погибшего Грэма, Эмма как будто немного присмирела и даже стала выполнять указания Миллс, хоть и без особого энтузиазма. На какой-то момент даже показалось, будто они обе получают от этого какое-то извращенное удовольствие – Реджина командует, придумывая задания попротивнее, а Эмма, скрипя зубами от злости, выполняет ее поручения. И все же самая яркая перемена произошла, как ни странно, не с ними, а с их сыном. Вначале, сразу после убийства Грэма (хотя лишь одна Миллс точно знала, что это было именно убийством) мальчик замкнулся в себе, стал избегать приемную мать. Однажды во время совместного ужина, что с некоторых пор стало для них редкостью, Реджина увидела промелькнувший страх в глазах ребенка. Тогда ей стало так больно, как никогда прежде. Даже потеря Дэниэла, даже смерть отца от ее собственной руки показались в тот момент не столь болезненными, как недоверие и ужас Генри перед ней. Если бы только Эмма Свон знала, что в этот момент она целиком и безоговорочно победила Реджину в их противостоянии за сына… Но она не знала. Шериф продолжала писать бессмысленные отчеты и с дежурным выражением лица выслушивать все нотации и упреки в нерадивости со стороны мэра. В это время сама Миллс выискивала в лице Эммы признаки торжества, однако же не находила их. И со временем это немного успокоило Реджину – по какой-то причине Генри не предпринимал никаких попыток сильнее сблизиться с биологической матерью или попытаться уговорить ее уехать вместе с ним в Бостон. Если бы они сбежали, у Миллс не было бы ни единого шанса вернуть их – вся ее власть заканчивалась ровно за чертой города, хотя Эмма и не могла знать об этом. А потом все будто снова стало, как было до приезда Свон в Сторибрук. Генри вновь начал улыбаться матери, они опять проводили время вместе, как ни в чем не бывало. Реджину не отпускало ощущение, будто что-то здесь было не так, но любовь и надежда в глазах мальчика были такими искренними, что женщина не могла этому противостоять. Он был ее главной привязанностью и слабостью в жизни. По ведомым ему одному причинам, на сей раз капризом Генри стало примирение (или хотя бы видимое перемирие) его матерей. Миллс позволила себе пойти у сына на поводу, понимая, насколько хрупки сейчас их отношения. Генри вил из нее веревки и нисколько не смущался по этому поводу. Пообщавшись со Свон ближе, Реджина с некоторым удивлением заметила, как быстро слетает с шерифа все ее напускное нахальство, уступая место сконфуженному молчанию и отчего-то чуть краснеющим щекам. Так происходило всякий раз, когда их взгляды сталкивались. Миллс было знакомо подобное смущение – большинство горожан точно так же не могли связать двух слов в ее присутствии. Только вот если их при этом сжимал в тисках непонятный для них самих страх (Проклятье крепко блокировало их память, но страх перед Злой Королевой никуда не делся), то Свон не испытывала ни капли трепета перед Реджиной, здесь явно было что-то иное. Все встало на свои места в том парке. Словив на себе восхищенный взгляд шерифа, Миллс почувствовала, как ее словно током ударило. Оказывается, все было на поверхности! «Уж не влюблена ли в меня эта дурочка?» - первая скептическая мысль заставила Реджину чуть поморщиться, но затем она нахмурилась, осознавая, к чему все это может привести. Спаситель, влюбленный в Злую Королеву? Похоже на глупый, неправдоподобный анекдот. Однако же поведение Свон прекрасно вписывалось в теорию. А Генри? Неужели он был в курсе и решил помочь родителям сблизиться? Что ни говори, а умению манипулировать людьми мальчишка учился с пеленок, глядя на мать. Или же… можно было предположить чудовищную вероятность, что все это – не более, чем ловушка для Реджины, точнее для Злой Королевы. Какова была вероятность того, что Свон поверила в истории из книги сказок? Практически нулевая. И все же, все же… По всему выходило, что, как бы там ни было, нельзя было позволить Генри и Эмме втянуть ее в свою игру. Приняв такое решение, Реджина почувствовала уверенность. Однако же, вскоре обнаружилось, что к ней вернулись и отступившие было ночные кошмары. Только теперь к чувству страха от расправы примешивалась еще и какая-то странная, душевная боль – предчувствие предательства со стороны близких людей. Раздражительность и апатия стали ее постоянными спутниками. Днем голова просто раскалывалась, и до безумия хотелось спать, а ночами она не могла сомкнуть глаз, боясь снова увидеть во сне ненавидящий взгляд Генри и Эмму с занесенным над головой отцовским мечом. Поэтому сегодня, выспавшись как следует и зная, что впереди целых два дня приятного ничегонеделания, бывшая Злая Королева ощущала себя значительно лучше. Покинув, наконец, уютную постель, женщина вначале с наслаждением постояла под душем, ощущая, как последние остатки сонливости смывает тепловой водой, а затем потратила еще полчаса, приводя себя в порядок. Все еще пребывая в хорошем расположении духа, мадам мэр спустилась вниз – готовить себе и сыну завтрак. Вскоре в кухню вошел как всегда немного сонный Генри, и Реджина не удержалась от ласковой улыбки, увидев, как он со вздохом и позевываниями трет лицо. - Генри, прикрывай рот ладонью, когда зеваешь, - машинально попеняла она, пододвигая к мальчику большую кружку с какао и тарелку с овсяными хлопьями. - Да, мам. Через пятнадцать минут они как раз доедали тосты с джемом, когда в дверь позвонили. Миллсы переглянулись с одинаковым выражением лица: «Кто бы это мог быть?» Правда, в глубине глаз Генри можно было разглядеть блеснувшую хитрую искру, но Реджина все еще была в слишком хорошем настроении, чтоб замечать подобные мелочи. Короткая трель звонка повторилась, и мэр со вздохом легкой досады пошла ко входной двери, надеясь, что ей не придется срываться по делам в этот начавшийся так приятно день. * * * Миллс была не единственным человеком в Сторибруке, кто потерял сон. Если бы она знала, что Эмма так же, как и она, мучается от недосыпа в последние пару недель, наверное, она бы позлорадствовала. Или нет, кто знает. Так или иначе, но с тех пор, как Свон пришлось раскрыть собственные чувства, какими бы они не были, перед самой собой, а также заодно перед Августом и Генри, она перестала спать спокойно. И нет, дело снова было вовсе не в эротических фантазиях, отнюдь. Сновидения шерифа были совсем из иной области. Теперь почти каждую ночь Эмму мучили какие-то вязкие кошмары. В них не было никакого смысла, но сами по себе они были особенно тягостными. То ее преследовал в тумане гигантский монстр, то вдруг ей виделось, что она моется в душе, и вдруг кран превращается в дракона, который изрыгал на нее адское пламя вперемешку с конфетти, то внезапно книга сказок Генри хватала ее своими страницами, во мгновение ока превращавшимися в острые клыки… Бред да и только. В отличие от Реджины, происхождение своих ночных кошмаров и, как следствие, бессонницы Свон знала прекрасно: слишком много непривычного и выбивающего из колеи за такой короткий промежуток времени. Если рассуждать логически и суммировать все, что произошло с ней за неполный год, выходил весьма странный список, способный доконать даже самого бывалого и стойкого охотника за головами, каким была Эмма Свон. Во-первых, ее разыскал сын, о котором она старалась не вспоминать последние десять лет, дабы лишний раз не уничтожать себя гнетущим чувством вины. Сказать, что это привело ее в состояние перманентного шока, - значит, ничего не сказать. Далее, она отправилась в некий загадочный городок Сторибрук, бог знает, где находящийся, а затем, к своему же изумлению, задержалась в нем достаточно долго, чтоб серьезно поцапаться с мэром, выбить себе место помощника шерифа, а затем и вовсе самой стать шерифом. Прошлая жизнь и работа были забыты напрочь, точно их и не существовало. И в довершение всего она умудрилась практически незаметно для себя самой проникнуться какими-то до сих пор не ясными, но определенно положительными чувствами к самой черствой, бесчеловечной, угрюмой и стервозной женщине на земле! Начавшись с обыкновенного, вполне обоснованного восхищения внешними данными и интеллектом Миллс, все закончилось для Эммы вот так… плачевно. Она не знала, как относится к Реджине. Это не было знакомым ей чувством влюбленности, не было и банальной страстью. Все было слишком сложно и запутанно. Эмма банально не представляла, что ей делать со всем тем кошмарным набором эмоций, которые вдруг лавиной обрушились на нее, точно кто-то поднял невидимую дамбу. Она боялась встречаться с Миллс наедине или даже случайным образом на улице, в кафе, где угодно еще. Боялась лишний раз заговорить с ней. Злясь на саму себя, Свон пыталась избавиться от ощущения, что ей вновь пятнадцать лет. Но по всему выходило, что прошедшие годы либо ничему ее не научили, либо вообще не значили ровным счетом ничего, и в вопросах отношений она так и осталась глупым подростком, краснеющим и заикающимся при виде предмета своих романтических мыслей. А может, Миллс обладала на нее каким-то особым влиянием, заставляющим язык Эммы отниматься всякий раз, когда нужно было завести диалог. В общем, дела шерифа шли неважно. Вопреки собственному обещанию больше никогда не притрагиваться к спиртному, она уже была бы рада даже напиться в компании того же Бута, если бы не вполне обоснованный страх вновь попасться на каком-нибудь пари. Тем более, что безумный писатель, а теперь еще и Генри вместе с ним не оставляли ее в покое. Эти двое прекрасно сработались и таскались везде, как два закадычных дружка. Честно слово, Август куда сильнее напоминал вредного подростка, любящего устраивать каверзы, чем это можно было предположить вначале их знакомства. - Эй, ты еще не забыла, что задолжала Реджине второе свидание? – как бы между прочим замечал он в разговоре, так что Эмма моментально краснела и начинала испуганно озираться по сторонам: не услышал ли кто треп этого болвана? Собственный сын был ничуть не лучше. Если раньше он доставал Свон ерундой про сказки, то теперь с таким же маниакальным упорством взялся за то, чтоб внушить ей мысли о Реджине. Как будто шериф и так не думала о ней непозволительно часто. Генри взял за правило в каждую их встречу рассказывать Эмме что-нибудь о своей приемной матери. Так за пару недель шериф, помимо прочего, узнала, что Реджина: любит вишневый сок, далеко не такая большая фанатка яблок, как могло показаться, боится щекотки, терпеть не может хризантемы, пьет черный кофе с двумя кубиками сахара, и ей нравятся кошки. Кажется, мальчишка выбирал и выдавал вслух разные мелочи о Миллс без какой-либо системы, просто перечисляя все, что знал о матери. А, учитывая десять лет жизни с ней, знал он немало. Как ни странно, его метод сработал. Образ Реджины-колючей-Снежной-Королевы, плотно укоренившийся в сознании Свон с первого дня, постепенно уступил место Реджине-человеку-со-сложным-характером, и это сделало последнюю как-то понятнее, хоть и ничуть не ближе. Будь Свон немного более храброй, а Миллс – менее неуживчивой, они могли бы рассказывать подобные вещи друг другу лично. Однако же они, не сговариваясь, предпочли избегать встреч, каждая внутри борясь с собственными демонами. Генри прекрасно понял свою роль главного камня преткновения, но и буфера между матерями, так что теперь, как заправский двойной агент поставлял им информацию друг о друге, всовывая ее в невинные диалоги как бы между прочим. Терпение у него было отменным, но даже оно начало постепенно истончаться по прошествии целого месяца. Видя, что так он может прождать еще лет пять-шесть, а ведь бедные сказочные персонажи Сторибрука продолжают страдать в зачарованном городе, Генри снова пошел в наступление. В результате долгой профилактической беседы Эмма, наконец, сдалась, и клятвенно пообещала в ближайшие выходные пригласить Реджину куда-нибудь… скажем, снова в кафе. Но Генри категорически отмел этот вариант. - Так ты маму не завоюешь, - решительно отрезал он, ничуть не смущаясь своей прямой формулировки. – Она любит разнообразие. Свози ее в Бостон, - внезапно предложил он, сам радуясь собственной удачной идее. - В Бостон? А как же «нельзя покидать пределы Сторибрука» и все такое? – подколола его Эмма, но мальчишка только отмахнулся. - Нельзя покидать насовсем. Но вы же уедете, чтоб вернуться, к тому же ненадолго. - И что мы будем делать в Бостоне? - Ну, не знаю. Это же ты взрослая, придумай. - Но мы не можем оставить тебя одного… Реджина на такое точно не согласится. - Поживу у Мэри-Маргарет. Она хорошая и не будет против, - Генри не оставлял ей выбора. Разумеется, Свон могла бы не идти на поводу у десятилетнего ребенка, но она все еще чувствовала вину перед мальчиком, от которой, скорее всего, не избавится никогда. Она с некоторым беспокойством обнаружила, что ей все сложнее ему отказать в чем бы то ни было. Наверное, это в ней говорило все еще так и не прошедшее до конца юношество с его ветреностью. Было не слишком приятно осознавать, что теперь она была в ответе не только за саму себя. Подобные узы и стесняли, и поразительным образом окрыляли. Поэтому в следующую субботу, в половине десятого утра, Эмма с колотящимся сердцем, потеющими от страха ладонями и зажатым в кулаке скромным букетом тюльпанов топталась у двери мадам мэр, не решаясь позвонить. Это было безумием чистой воды, хотя шериф сама до конца не могла понять, отчего ей так жутко при одной мысли, что Миллс высмеет ее вместе с этими нелепыми попытками ухаживать. Просто становилось ужасно больно при одной мысли об этом. Наконец, собравшись с духом, она коротко надавила на звонок и принялась ждать.