Операция Лебедь

Четыре дня в Бостоне пролетели незаметно. Выспавшись в первый день, Миллс сбросила, наконец, напряжение, многие месяцы витавшее над ней в Сторибруке. Ее режим сна вернулся в норму. Так что, когда на второй день, проснувшись раньше Свон, она без спросу пошла готовить завтрак и кофе, Эмма не возражала. Утренняя физиономия шерифа удивительным образом напоминала лицо Генри, когда тот тоже был вынужден вставать, по его мнению, в несусветную рань, чтоб собраться в школу. Это было спокойное, ничем не обремененное времяпрепровождение. Они неторопливо ели легкий завтрак, затем собирались и ехали в различные части города, где просто гуляли по улицам, оставив машину на какой-нибудь парковке, забегали в музеи и книжные магазины, отдыхали в кафе, ходили в театр, кино и возвращались уже ближе к ночи. Эмма показала Реджине свои любимые места – дендрарий Арнольда, который даже сейчас был красив, хоть и навевал осеннее ощущение отсутствием яркой зелени, тихий Фенуэй Парк и «маленькую Италию» с ее аккуратными фигурными домами, кофейнями и старой брусчаткой, блестевшей на солнце. Кажется, на «своей» территории Свон тоже расслабилась – стала много шутить и рассказывать разные истории, произошедшие с ней в Бостоне и других городах. Не слишком много зная об истории города, она, тем не менее, оказалась хорошим спутником. Все увиденное сразу же комментировалось, в чем Эмма была похожа на восторженного ребенка. Она говорила за двоих, но ее болтовня ничуть не раздражала, а, скорее, служила фоном для «экскурсии». Правда, на борту катера, который должен был отвезти их с группой туристов на прогулку вдоль берега, случился неприятный инцидент, который мог плачевно закончиться. Волны в это время года все еще были неспокойными, и одна из них мощно ударила в борт катера, так что Миллс, стоявшая на противоположной стороне, едва не оказалась в ледяной воде. Только реакция Эммы, вовремя сумевшей обхватить женщину за талию одной рукой и вцепиться в поручень другой, спасла положение. То ли от пережитого страха, то ли по какой-то иной причине, шериф на целую минуту дольше, чем следовало, прижимала к себе Реджину. Последняя же не успела даже серьезно испугаться. Она лишь почувствовала, как теряет равновесие, а затем чьи-то руки крепко обхватили ее и не дали свалиться за борт. При падении руки Миллс автоматически вцепились в плечи Эммы, удерживая равновесие, хотя сейчас, когда непосредственная опасность миновала, уже можно было их отпустить. Но отчего-то женщина медлила. - Вы в порядке? – серые глаза Эммы впервые были так близко, так что Миллс сумела рассмотреть в их глубине маленькие черные и зеленые крапинки. Сейчас эти удивительные глаза потемнели от тревоги и напоминали волны, в которые несколькими секундами ранее едва не угодила мэр. Реджина чувствовала чужое горячее дыхание на своем лице, посылавшие волны мурашек по всему телу. - Да, кажется, все в порядке, - тихо ответила женщина, чувствуя жар, исходивший от рук у себя на талии. Затем она так же негромко, почти шепотом попросила: – Вы не могли бы меня отпустить, шериф? - О, простите, - Эмма быстро выпустила ее из объятий. Ладони Миллс соскользнули с ее плеч. Однако вместо облегчения от ушедшей неловкости Реджина почувствовала некое разочарование. Находиться в кольце рук Свон оказалось, на удивление, комфортно и естественно. Оставшаяся часть их небольшого морского путешествия прошла без эксцессов. Но даже ночью, уже сидя в своей спальне, Миллс как будто все еще чувствовала руки Свон на талии, чувствовала под своими пальцами крепкие и надежные плечи шерифа. Та бы точно не упустила ее, не дала ей упасть. В ту секунду Свон держала ее – властно и крепко, будучи по-настоящему испуганной тем, что Реджина могла пострадать. Еще никто не смотрел на Миллс вот так – открыто выражая свои чувства, с искренней заботой и обеспокоенностью. Женщина привыкла чувствовать себя ответственной за все вокруг, полагаться лишь на саму себя и никогда не позволять другим людям управлять ситуацией. Это безумно утомляло, но и давало столь нужное ощущение безопасности. И ощущение полного одиночества, конечно. С Эммой она почувствовала шанс стать для кого-то важной. Правда это была или нет, но Свон своими действиями, а больше – взглядами давала Реджине такое обещание. Смогла бы Реджина переступить через годами взращенное недоверие к людям и положить голову на чье-то плечо, позволив просто вести себя? Она и сама не знала ответ на этот вопрос. Чем более соблазнительной была подобная перспектива, тем сильнее что-то внутри нее сжималось от страха и противилось подобному развитию событий. Возможно, то был пресловутый инстинкт самосохранения, только перевернутый с ног на голову многократным предательством самых близких людей. Миллс не верила в добро и бескорыстие. И пока она не поймет, что же именно нужно от нее Свон, она не сможет впустить ее в свою жизнь. * * * Для Эммы Свон дни в Бостоне были подобны глотку свежего воздуха. После Сторибрука со всеми его однообразными делами, поиском пропавших кошек, усмирением пьяного Лероя и выслушиванием сказок Генри, окунуться в огромный, бурлящий жизнью город было просто великолепно. И Миллс в качестве спутницы была не такой уж плохой. Ну да, мрачноватой и, очевидно, все еще слегка настороженной, но такова уж была ее натура. А в целом, они прекрасно проводили время, по мнению Свон. Может быть, не хватало лишь вечерних посиделок в каком-нибудь уютном пабе, но шериф осознавала, что такое пока еще было слишком круто для утонченной и благовоспитанной мадам мэр. Целыми днями они только и делали, что бродили по улицам, забегали перекусить в маленькие уютные ресторанчики, разбросанные по всему Бостону, кормили уток в парке и катались вдоль берега на катере. Не ощущалось никакого напряжения, хотя вся ситуация была неправильной. Так странно… Ведь они с Миллс даже не были подругами. Главным связующим звеном между ними по-прежнему оставался сын. И все же, почти против собственной воли, Эмма чувствовала, как за месяцы, проведенные, так или иначе, рядом с Реджиной, она как-то своеобразно привыкла и привязалась к ней. Это не была обычная, банальная симпатия, возникающая, когда двое людей находят общий язык. Наоборот, их знакомство, начавшееся при весьма странных обстоятельствах, в последствие едва ли выглядело дружески. Скорее, они соперничали друг с другом до такой степени, что стали близки уже по этой причине. Так много дней Эмма потратила на то, чтоб найти бреши в броне неприступной мадам мэр, чтоб сломить ее, заставить подчиняться себе, что уже не представляла, что будет делать потом без этой занимательной игры «кто кого переборет». Миллс была более чем достойным соперником. Их удары были равносильны, и обеим это доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие от бегущего в крови азарта. Зверь, живущий где-то внутри Свон, почуял равного по силе монстра в Реджине, и они вцепились друг другу в глотки, ощущая одновременно и ярость, и некую иррациональную, совершенно непонятную нежность к своему врагу. Наверное, если бы кто-то посягнул на жизнь или благополучие Миллс, Эмма бы уничтожила этого человека. Это исключительно ее привилегия – портить мэру жизнь. Только сейчас она, наконец, начала немного понимать размах чувства, охватившего ее душу. Это не было нормальным ни с какой точки зрения, как и не было похоже на любовь или что-то подобное. Так что же это? Нежность, смешанная с ненавистью. Ярость, клокочущая вперемешку со страстью. Чистая злость, бьющая в голову с полуоборота, и трепетная забота, пусть даже не выказанная вслух. Преклонение перед красотой и умом и одновременно пьянящее желание победить, раздавить, заставить склонить голову перед собой… Миллс вызывала в ней как лучшие, так и худшие качества, заставляя обнажить свою сущность – эгоистичную, страстную, злобную, любящую, покорную и желающую покорять. Эмме было сложно понять себя, все перечисленное не вязалось с ее привычным амплуа маленькой воровки или, тем более, охотницы за головами. Все старые роли казались теперь слишком плоскими и простыми, а для новой роли Свон не чувствовала себя готовой. Старые личины, как шелуха, осыпались с ее лица, однако она сама пока еще не знала, что крылось внутри ее сущности. Кем она была? Она не являлась матерью, не терпела привязанностей и не искала семьи все долгие десять лет. Но семья и материнство буквально рухнули ей на голову, и никто не спросил, хочет ли она принимать эту ответственность. Становилось понятно, почему все едкие слова Реджины так больно били по ней – Эмма чувствовала их правдивость. Зверь довольно урчал и говорил: «Согласись с ней. Она ведь права – ты никчемная мать, ты вообще не мать. Уезжай, беги. Беги, Свон! Ты ведь всегда убегала». И тогда она воспротивилась этому. Вся ее сущность впервые в жизни восстала перед тем, что диктовал ей внутренний голос, хитрый и изворотливый, привыкший выбирать наиболее легкие пути. Что-то в этой Миллс зацепило Эмму настолько, что самым важным в жизни внезапно стало переиграть ее, показать, что Свон не такая, какой ее все видят. Все остальное забылось. Постепенно, день за днем, прежняя жизнь в Бостоне, старая работа, образ жизни – все это словно потускнело, становясь чем-то незначительным. Куда-то на задворки сознания даже отошла застарелая боль родом из детства. Даже предательство Нила теперь казалось не слишком правдоподобным и не таким важным. Эмма смотрела на свою жизнь «до Сторибрука» как бы со стороны и находила ее все менее интересной и стоящей внимания. Как будто она и не жила по-настоящему раньше. Зато новая Эмма Свон казалась ей незнакомкой. Она была решительнее, разумнее, гораздо сильнее прежней, но и более ранимой, чувствительной. Словно прежняя броня отстраненности, тщательно взращенная социумом и ею самой, отваливалась кусками, подобно старой коросте. Ее внутренний зверь выл и корчился, не желая меняться, но процесс уже был запущен, и этого нельзя изменить. Теперь Эмме казалось, что она способна на что-то большее, чем просто год за годом ловить чужих беглых мужей, должников казино и прочую шваль, зарабатывая себе на пиво. Хотелось стать кем-то лучшим – для Генри, для самой себя. А теперь еще и для Реджины, ведь основным желанием все равно осталось – доказать этой женщине, что она не просто биологическая мать ее сына, а что-то значит в мире. В ее, Реджины, мире. Стать достойной Миллс, достигнуть ее высокой планки – это сделалось чем-то вроде идеи-фикс для Свон. Сто раз она могла плюнуть на все и уехать из Сторибрука. Черт возьми, она могла бы даже не вестись на детские манипуляции Генри в тот первый вечер, просто позвонив в полицию и объяснив им все. Она могла не сцепляться с Реджиной, точно бешеная собака, не принимать ее вызов и не делать еще миллиона вещей, которые сделала. Но начало уже было положено задолго до приезда в Сторибрук – когда Эмма дошла до своей последней точки, в свой день рождения просто пожелала, наконец, быть не одна. Удивительно, каким странным образом ее желание сбылось… Глядя на Реджину сейчас, когда та порой просто останавливалась и на пару секунд замирала в неярком еще весеннем свете, наслаждаясь его лучами, или когда она улыбалась, глядя на бегающих друг за другом детей в парке, или смеялась над какой-нибудь позабавившей ее фразой своим странным, чуть хриплым и всегда настороженным смехом, Эмма думала, что не видела ничего прекраснее. Определенно, в глубине сущности Миллс плескалось зло, притягивавшее что-то такое же темное, рвавшееся изнутри Свон. Но там же был и свет, порой струившийся из глаз Реджины, освещавший в такие мгновения все вокруг. Как когда она держала в объятьях своего дорогого Генри. Тогда женщина преображалась, и Эмма не могла отвести от нее взгляд, ощущая даже не любовь, а безграничную благодарность за то, какой матерью та была, каким человеком могла бы быть, если бы не держала все положительное взаперти собственного сердца. Генри страшно повезло, хоть он и не понимал этого. Свон почти завидовала ему. У мальчишки было все то, чего лишилась в детстве сама Эмма. А затем она сознательно совершила выбор, отказав родному сыну в семье, и могла лишь благодарить счастливый случай или какие-то высшие силы за то, что Генри попал именно к Миллс. Реджина не могла знать, что Эмма ни за что бы не забрала у нее сына. Только не теперь, не после того, как Свон увидела в ней этот свет истинной любви к ребенку. Любви, на которую, как Эмма считала, сама она вряд ли была способна. * * * Кратковременные «каникулы» шерифа и мэра Сторибрука подходили к концу, и Генри мог поздравить себя с успешным выполнением фазы «Плацдарм» в его великолепном стратегическом плане по сведению мам. Теперь он мог рассчитывать на то, что по возвращении в город эти две строптивые дамочки попадут в плотную сеть «агентов» Генри Миллса, которые не дадут им расслабиться и вновь отдалиться друг от друга. Мэри-Маргарет должна была аккуратно внушить Свон, что ранимый, несчастный ребенок просто не переживет, если они с Реджиной снова будут ссориться. Доктор Хоппер будет настраивать Миллс на то же самое, руководствуясь «исключительно интересами Генри». Парень был уверен, что родители не смогут устоять перед такой мощной психологической атакой и, как минимум, не потеряют уже набранные очки в отношениях. Нашлось применения даже Руби, Бабушке, Лерою с его бригадой работяг, монашкам и мистеру Нолану – все они были частично посвящены в планы мальчика и должны были обеспечивать «периметр» на «своем участке». Проще говоря, как бы эти люди не относились к самой Миллс, они пообещали Генри, что посодействуют в дружеских отношениях его родителей. Все они, так или иначе, симпатизировали пареньку и давно его знали. Они видели, как все это важно для него и, по доброте душевной, не могли отказать в помощи. Самое сложное, по мнению юного Миллса, он оставил на потом. А именно – разговор с мрачным и таинственным мистером Голдом. Мальчик не был точно уверен в том, кем был этот лавочник до Проклятья, но уж точно не рядовым жителем. Ведь и в Сторибруке, несмотря на внешне вполне скромную и благопристойную жизнь, он был неофициальным главой всех «темных делишек», проворачиваемых в городе. Все, у кого возникали затруднения, шли на поклон к мистеру Голду, и никто еще не уходил без требуемого. Правда, цена тоже была высока. Что он запросит у Генри? Если вообще не выгонит его вон за такую наглость… Этот субъект ужасно пугал Генри, когда тот был совсем еще малышом. В глазах мужчины часто проблескивали хитрые золотые искры, когда он смотрел на сына Реджины, которому в такие моменты казалось, будто мистер Голд хочет разделить с ним какой-то секрет или страшную, жуткую тайну. Но тот никогда ничего не говорил, просто продолжал загадочно улыбаться, опираясь на свою неизменную трость. Выслушав немного сбивчивые пояснения Генри (мальчик решил не говорить о Проклятье, но рассказал все остальное без утайки), мистер Голд расхохотался почти так же, как Бут. Он долго не мог остановиться, даже стукнул пару раз кулаком по конторке, пытаясь справиться с дыханием. Наконец, отсмеявшись и утерев заслезившиеся глаза, мужчина сказал: - Прошу прощения, Генри. Это от нервов, - его губы все еще подрагивали от сдерживаемого веселья. Тем не менее, когда он снова заговорил, его голос был серьезен: - То, что ты сказал, очень удивило меня. Признаться, я даже не предполагал подобное… м-м… развитие событий. Хотя мне-то стоило бы, учитывая, что… гм… впрочем, неважно. Создавалось впечатление, что он знает что-то, но тщательно скрывает за недомолвками. - Итак, ты хочешь, чтоб твоя мать и Эмма Свон перестали, как ты выразился, «ругаться, как сумасшедшие»? Признаюсь, весьма точное определение. Я думаю, ты не один был бы рад этому обстоятельству… - Так вы поможете мне? – вырвалось у мальчика, после чего он быстро добавил, - мистер Голд. - Терпение, молодой человек, - снова посмеиваясь, осадил его старьевщик. – Но я действительно помогу тебе в твоем деле. Как ни странно, это выгодно нам обоим, - и он внезапно добавил странную фразу, скорее, адресованную самому себе. - Так все, наконец, встанет на свои места, и я найду то, что потерял. Они договорились, что мистер Голд отдаст приказание «своим людям» (а таковым мог являться любой человек в городе, кто хоть когда-либо заключал с ним сделку и, разумеется, остался должен «скромному владельцу ломбарда на углу»), чтоб те без необходимости не досаждали шерифу города своей деятельностью. Вместо этого им следует переключить свое внимание на Реджину Миллс – а ну как у нее периодически начнут пропадать садовые гномы, снова понадобится починить машину, в мэрии будет не все ладно и потребуется, разумеется, помощь все того же бравого шерифа. Так, по мелочи, никакого криминала. В общем, Генри был верен своей линии – «достань маму до такой степени, чтоб у нее не осталось больше других вариантов, кроме как попросить помощи у Эммы». Так с него и Августа снимались все подозрения, и можно было насладиться развернувшимся спектаклем, не рискуя быть пойманными за шкирку. Напоследок Голд протянул пораженному Генри руку, которую тот с удовольствием пожал – как равный равному. - С вами приятно иметь дело, мистер Миллс, - официальным тоном сказал мужчина, при этом хитро улыбаясь мальчишке. - С вами тоже, мистер Голд, - не остался тот в долгу. Тихий голос старьевщика донесся до него, когда он уже собирался открыть дверь на улицу: - Надеюсь, у тебя действительно все получится, Генри. Ведь от этого зависит судьба всего города. «Он знает!» - пронеслась в голове шальная мысль. – Он знает о Проклятье! Мистер Голд все помнит!» - Я не подведу, - решительно сказал юный Миллс. Кивнув Голду, он дернул дверь на себя, и вышел. Если бы он обернулся, то увидел, какой надеждой блестели глаза мужчины. Темный маг только что получил весомое подтверждение тому, что скоро, очень скоро он сможет встретиться со своим дорогим Бэем. До возвращения из Бостона Злой Королевы и Спасителя оставалось чуть больше суток. И уж кто-кто, а мистер Голд проследит за тем, чтоб эти взбалмошные особы ни на шаг не отступили от плана Генри, коль скоро от этого зависело его, Румпельштильцхена, счастье.