Операция Лебедь

В дверь позвонили, и Реджина не смогла удержаться от шумного вздоха. Она нехотя поднялась с дивана, где только что мирно сидела, почитывая Оруэлла, и пошла встречать незваного гостя. Впрочем, почти со стопроцентной вероятностью женщина догадывалась, кто это мог быть. Больше, в принципе, некому. Как всегда. - Эмма Свон, - констатировала она, увидев на пороге шерифа. - Добрый вечер, - та выглядела какой-то слегка помятой. Впрочем, ей было грех жаловаться, ведь Реджине пришлось еще хуже. - Проходите, располагайтесь… Бренди?.. - Угу… спасибо… Угу, - так же устало отозвалась Свон. Она без приглашения, уже по привычке прошла в гостиную и плюхнулась там на диван Реджины, прикрывая глаза рукой. Миллс вернулась с двумя бокалами, на одну треть наполненными алкоголем. Кивнув в знак благодарности, шериф приняла свой бокал и сделала глоток. Зажмурившись на несколько секунд от удовольствия, женщина, наконец, со вздохом облегчения откинулась на спинку дивана и шумно вздохнула. Реджина, устроившаяся в кресле в полуоборота к ней, молча потягивала бренди, с несвойственным для себя терпением ожидая, когда Эмма, наконец, расскажет, что случилось на этот раз. Наконец, Свон разлепила веки и, глядя куда-то в пространство перед собой, бросила почти с отвращением: - Лерой. Ваша машина. - Ясно. Они сделали еще по глотку, глядя в пляшущие отблески огня в камине. - Это уже четвертый раз за последние две недели, - заметила Эмма. - Я в курсе. - Думаете, это когда-нибудь прекратится? Миллс не ответила. А что она могла сказать? Что понятия не имеет, какого черта жители Сторибрука словно с цепи сорвались и стали вытворять не пойми что с целью досадить мэру? Да еще и делали все так скрытно, что схватить кого-либо за руку было нереально. Шериф с ног сбилась, пытаясь поймать хоть кого-нибудь на горячем, но ее всегда умело отвлекали другими делами. Тут пахло заговором, и Эмма была почти на сто процентов уверена, чьих рук это дело. Только вот Генри и Август все время были у нее на виду, так что предъявить им было нечего. Разговоры «по душам» не помогали. Угрозы (довольно смешные, надо сказать) тоже. Не действовали даже откровенные упрашивания – мальчик просто делал «невинные глазки», и Бут недалеко от него ушел. Террор продолжался. Единственным спокойным местом в спятившем городишке, как ни странно, стал особняк мэра. Точнее, спокойно в нем все было лишь в те минуты, когда Эмма находилась внутри. Тогда «неуловимые мстители» не решались строить новые пакости Реджине. Хотя, в принципе, шериф могла и не помогать Миллс, та бы, небось, и сама управилась уж как-нибудь. Но тут появился еще один странный, угрожающий фактор – Мэри-Маргарет будто бы окончательно лишилась рассудка. Эмма не была уверена, то ли это последствия недолгого пребывания в тюрьме, то ли разборки с Дэвидом Ноланом на нее так подействовали, но учительница вдруг начала проявлять живейший интерес к недоотношениям Свон и Миллс. Разумеется, она рассматривала ситуацию с позиции Генри, но от этого легче не становилось. Утро для шерифа теперь начиналось не с кофе… С милой улыбкой, за которой крылась железобетонная решительность довести дело до успешного, по ее мнению, завершения, мисс Бланшар без умолку плела ахинею про «вечную любовь», «семейные ценности» и «очень важно, чтоб родители не ссорились, иначе ребенок в такой семье будет несчастным». Она даже умудрилась вычитать на каком-то сайте признаки разведенных родителей, и впаривала этот бред несчастной Эмме. В итоге, Свон не выдерживала промывки мозгов, и уже на пятой минуте спешила ретироваться на улицу. Там ее ждал очередной адовый ад со своими демонами, в роли которых теперь выступала половина жителей Сторибрука. Как будто некий кукловод стоял за всеми этими людьми и умело дергал за ниточки. Доставалось не одной Эмме. Реджина получила свою порцию «внимания» от жителей города – теперь в ее саду и даже доме регулярно пропадали вещи, ломались все возможные и невозможные коммуникации, а уж о машине и говорить нельзя. Люди все еще не решались хамить ей в открытую или даже фамильярничать с суровой мадам мэр, но в глубине их глаз она видела тщательно скрываемую усмешку. Все веселились за ее счет, и Миллс это страшно бесило. К концу второй недели такой жизни обе женщины чувствовали себя вымотанными. И потому сейчас они пили вместе бренди, расслабленно сидя в гостиной Реджины и чувствуя себя при этом, как, должно быть, могли чувствовать себя первые американские переселенцы в осажденном индейцами форте. Ими медленно, но верно овладевала апатия. Миллс не была ни капли удивлена приходом шерифа и ее поведением. За последнее время они уже несколько раз перешагивали границу дозволенного, так что лишний раз напоминать о статусах каждой из них не хотелось. Просто не было на это сил. В действительности, Реджина все еще пыталась разобраться в происходящем, но уже без прежнего рвения. Кажется, какая-то неумолимая сила или чья-то воля толкала их со Свон друг к другу, и не успокаивалась до тех пор, пока они не желали хотя бы просто терпеть обоюдное присутствие. За все время, прошедшее с момента их возвращения в Сторибрук, никто из двоих не пытался перейти на новый уровень. Это устраивало Реджину. Так она могла тешить себя иллюзией того, что ничего не происходит, пусть даже это и было похоже на трусливую попытку спрятать голову в песок. * * * Эмма едва удержалась от того, чтоб зевнуть в кулак. Она чувствовала, как от общего состояния усталости у нее слипаются глаза. Ужасно не хотелось ехать к Мэри-Маргарет, которая все еще была в неадеквате, но вряд ли Миллс позволит прикорнуть где-нибудь в ее доме. - Наверное, мне уже пора. Спасибо за бренди, - шериф миролюбиво улыбнулась, потирая покрасневшие от недосыпа глаза, и поднялась. - Вы слишком много выпили. Уверены, что вам стоит садиться за руль? – голос Миллс был, как всегда, отстраненным, но Эмма уже научилась различать в интонациях женщины скрытые эмоции. Та волновалась за нее, пусть и не хотела этого показывать. - Нет, все в порядке. Я аккуратно вожу. Попрощавшись, шериф спустилась с крыльца и медленно побрела к «жуку». Сев за руль, она все-таки не удержалась и снова широко зевнула, едва успев прикрыть рот рукой. Она с силой потерла лицо, стремясь избавиться от сонливости. - Ну и денек… - невнятно пробормотала шериф, заводя мотор и трогаясь с места. Ночные улицы Сторибрука были тихими и безлюдными. Это еще сильнее навевало желание просто затормозить у обочины и прикорнуть, положив голову на руль, так что она поморгала несколько раз, прогоняя с глаз пелену. За последние двое суток поспать удавалось, в общей сложности, часов шесть. Эмма уже всерьез подумывала, чтоб взять очередной внеплановый отпуск и убраться отсюда хотя бы ненадолго – одной или с Миллс, неважно. В принципе, если бы Реджина согласилась, они могли бы снова поехать вместе, и на этот раз они бы взяли с собой Генри. Эмма сильно подозревала, что за время их отсутствия предприимчивый пацан успел каким-то волшебным образом подговорить жителей Сторибрука, так что теперь все плясали под его дудочку. Поразительно, что мог вытворять десятилетний мальчишка, и с какой легкостью все были согласны ему подыгрывать… Дерево выскочило совершенно внезапно, прямо перед бампером. Моргнув, Эмма судорожно нажала на педаль тормоза, но было уже поздно – машина с противным хрустом врезалась в ствол. Эмму с силой ударило о руль. На секунду она почувствовала ослепляющую боль, а затем свет померк. * * * Генри был напуган. Нет, не так. Генри был в паническом, страшном, непередаваемом никакими словами ужасе и не знал, что делать. А еще он чувствовал вину, которая заставляла его плакать почти без перерыва вот уже вторые сутки. Ведь из-за него Эмма пострадала, и еще неизвестно, что будет дальше. Уехав из дома Реджины, шериф так и не добралась до Мэри-Маргарет. В двух кварталах от квартиры подруги она врезалась в дерево. Как сказал доктор Вэйл, причина – алкоголь и переутомление. Переутомление! Из-за его, Генри, дурацкого плана. Мальчик не мог простить себе то, что все вышло из-под контроля. Он даже не мог представить, что все может закончиться вот так. А теперь Эмма вот уже два дня находилась без сознания в больнице. На ее теле было много мелких ушибов и ссадин, но основной удар пришелся в голову. Она чудом не сломала себе нос, но зато получила сотрясение мозга и трещину в черепе. Реджина утешала его всеми словами, какие только могла придумать. Обещала, что за Свон будет хороший присмотр. Врала, что доктор Вэйл дает благоприятные прогнозы, хотя за последние сорок восемь часов тот не спешил вообще как-то оценивать ситуацию. Состояние Эммы было критическим, она все еще была в реанимации, на аппарате искусственного дыхания. Все могло стать лучше или значительно хуже в любой момент. У Миллс не было смелости, чтоб поехать в больницу и увидеть все это своими глазами, в какой-то степени она даже радовалась, что у нее есть Генри, которого не на кого было сейчас оставить. Глупо и трусливо прятаться за спину ребенка, но это все, что она сейчас могла себе позволить, – утешать сына и говорить ему, что все будет хорошо. Однако мальчик был безутешен. - Это я виноват, - прорыдал он, чем заставил свою мать удивленно посмотреть на него. - О чем ты говоришь? Они сидели в комнате Генри. Последние два дня стали моральным адом для обоих Миллсов. Видя страдания сына, Реджина сама страдала еще сильнее. Кроме того, женщина не могла уже отрицать, что первым чувством после того, как она узнала о случившемся с Эммой, был ужас. Как давно Свон превратилась из ненавистного врага в человека, чья жизнь была ценностью для Злой Королевы? Почему это произошло? Если бы в этом мире была магия, Реджина бы вырвала себе сердце, только чтоб разобраться, наконец, в кутерьме терзавших ее противоречивых мыслей и эмоций. Страх за Эмму – это не то, что она должна чувствовать к дочери злейшего врага. Она обязана ненавидеть ее так же, как и Белоснежку, но… она не могла. Больше нет. «Идиотизм чистой воды. Растаять от какой-то поездки в другой город? Умилиться от вынужденной помощи Свон? Подпустить ее к себе так близко лишь потому что… А почему, собственно?» - от таких размышлений не было толку, они лишь все сильнее запутывали. Дурацкое сердце билось в грудной клетке, дрожа от страха. Так, возможно, Реджина бы могла переживать за жизнь сына. Но одно дело – Генри, а другое… Между тем, мальчик продолжал говорить: - Это я сделал так, чтоб все в городе подстраивали разные штуки у нас дома, и с твоей машиной, и... Я хотел… просто… Я… Это моя вина, мама, - так и не сумев закончить, он заплакал сильнее, размазывая слезы по щекам. Руки Реджины крепко обняли сына и стали укачивать его, как маленького. А сама женщина пыталась переварить только что услышанное. «Значит, все это придумал Генри?» Выходит, она совершенно не знала своего сына. Разумеется, она видела, что тот был чрезвычайно умным мальчиком, но чтоб придумать подобное, да еще воплотить в жизнь?.. Скорее всего, ему помогали. Этот мистер Бут, который крутился в Сторибруке, был крайне подозрителен. И хотя Свон уверила Реджину, что тот ничего не затевает против Генри, мужчина все равно был странным. Кто бы еще мог помочь мальчику? Кто-то, имеющий достаточно влияния для того, чтоб буквально весь город начал сходить с ума по одному его приказу… «Голд», - это была даже не догадка, а уверенность. Он был единственным, кто имел достаточно влияния для подобной аферы, помимо самой Миллс. Но зачем этому старому лису помогать Генри? Он никогда ничего не делает просто так, всегда ищет для себя выгоду. Какая ему выгода от всей этой дешевой мелодрамы? Разве только… Но нет. Он не может помнить, никак не может. Реджина была уверена, что, кроме нее, все в городе потеряли память. Проклятье должно было позаботиться об этом. Или же… все-таки может? Румпельштильцхен был перестраховщиком, каких мало. И если он действительно сумел сохранить свою память каким-то невероятным образом, значит, он может по неким личным соображениям желать, чтоб Проклятье пало. А это, в свою очередь, означает действительно серьезные проблемы для нее. Пока что Свон находится в бессознательном состоянии, но это ненадолго. Все могло решитья в ближайшие дни или даже часы – шериф либо выйдет из своего полувегетативного состояния, либо все станет еще хуже. Хотя Вэйл, под давлением Реджины, все же говорил о вероятности выздоровления. В случае положительной динамики он прогнозировал полное физическое восстановление своей пациентки. Разумеется, несколько месяцев Эмме будет нельзя испытывать перенапряжение, но в остальном она будет в порядке уже достаточно скоро. Реджина с особым пристрастием расспросила врача, мысленно оправдываясь тем, что все это для Генри. - Мам, прости меня, - тем временем, сын уже немного успокоился. Он шмыгал заложенным носом и его плечи мелко подрагивали, точно мальчик все еще был в шоке. «Бедный мой малыш», - с нежностью и грустью подумала Реджина. Не было сил злиться на него. Иногда Миллс саму пугало то, что она могла, кажется, простить этому ребенку все, что угодно. Тем не менее, она сказала строго: - Генри, ты понимаешь, что поступил очень дурно? - Да, я… я понимаю. Я не хотел, чтоб так вышло. - Зачем ты это сделал? - Я просто хотел, чтоб мы все жили вместе, как семья, - его честность обескуражила Миллс. Она не знала, что ответить на это. Генри утер ладонью оставшиеся слезы и чуть отстранился, глядя матери в глаза. - Мам, я знаю, что не надо было лезть в ваши отношения. Но вы все время так жутко кричали и ругались… Вы бы сами никогда не подружились, - он развел руками, будто пытаясь показать этим степень своего отчаяния. – Тогда я попросил Августа помочь. Он согласился, и мы придумали, чтоб Эмма сводила тебя на свидание. - Погоди, - перебила Миллс. – Так это вы с Бутом все подстроили? Ну да, с чего бы Свон самой… - она запнулась. - Угу. Мы все время за вами следили, и все, вроде бы, шло хорошо. Потом вы поехали в Бостон, и я был уверен, что все получится. А теперь я… я не знаю, что будет… И вы так и не подружились, - слезы вновь полились у него из глаз, мальчик захлебнулся в рыдании. Какое-то время он продолжал всхлипывать, его плечи тряслись, пока он прятал лицо в ладонях. Но затем он вдруг оторвал руки от лица и с неожиданной яростью воскликнул: - Почему вы ссоритесь?! Я же вижу, что она тебе нравится! А ты нравишься ей! Так почему?! Он заметил, как его мать побледнела и медленно выпрямилась, отстраняясь. В ее глазах было какое-то нечитаемое выражение. Когда она заговорила, ее голос слегка дрожал: - Генри, ты все неправильно понял. Мы с мисс Свон действительно стараемся не ругаться больше, потому как видим, что это причиняет тебе боль, малыш. Но… солнышко, мы не… мы не любим друг друга. Ты просто немного запутался, - она говорила увещевательно и очень нежно, пытаясь убедить его. Но это возымело лишь обратный эффект – Генри разозлился. Оттолкнув ее руку, которая тянулась погладить его по голове, мальчик вскочил. - Ты все врешь! Я же вижу! Зачем, мама? Зачем ты всегда мне врешь?! - Я не вру, Генри. - Нет! - Сынок… - Ты – злая! Я думал, ты изменишься, но ты злая. Ты никогда не станешь доброй! Я… я тебя ненавижу! – он вдруг сорвался с места и ринулся бежать. - Генри! – Реджина кинулась следом. Настигнув его уже внизу, у входной двери, она схватила сына за руку. Тот закричал и начал извиваться в ее руках, пытаясь пнуть ногами по всему, до чего мог дотянуться. У него была истерика. Миллс чувствовала отчаяние, не зная, как успокоить ребенка. - Генри, прекрати! Пожалуйста, хватит, Генри! Но он лишь продолжал вырываться и пытаться ее ударить. Женщина с трудом справлялась с этим неожиданно сильным мальчишкой, проклиная себя за неумение совладать с его нравом. - Генри! Я сказала, хватит! – она тоже начала злиться, не понимая, что на него нашло. «Неужели он так расстроен из-за того, что я и Свон не вместе?» - эта мысль казалась абсурдной. Впрочем, кто знает, что впечатлительный мальчик мог вбить себе в голову? Еще недавно он называл ее Злой Королевой. И был абсолютно прав, между прочим… Этот ребенок будто видел всех насквозь, он никогда не ошибался. Мог ли он быть прав и на сей раз? Между тем, Генри постепенно затихал. В конце концов, когда у Миллс уже просто заболели руки, и она боялась, что не удержит его, мальчик как-то весь обмяк и перестал вырываться. Он вновь заплакал. Реджина тут же опустилась перед ним на колени и обняла его. Так они и сидели на полу в прихожей достаточно долго, пока Генри не затих. Он был вымотан не меньше, чем сама Реджина. По его умиротворенному дыханию женщина поняла, что он заснул. Осторожно подняв Генри так, чтоб не разбудить, Миллс перенесла его на диван в гостиной и укрыла пледом. Она еще какое-то время сидела рядом с ним, глядя, как мальчик беспокойно хмурится во сне. У нее затекли ноги от сидения на полу рядом с диваном, женщина ощущала себя полностью разбитой и опустошенной произошедшим. Поцеловав сына в лоб, она поднялась и прошла на второй этаж, в ванную комнату. Там она включила холодную воду и сполоснула лицо. Когда она подняла глаза на зеркало, оттуда на нее глянула осунувшаяся, с растрепанными волосами женщина с красными, запавшими глазами. Невесело усмехнувшись своему отражению, Миллс закрутила кран. Она устало оперлась о раковину. Слова сына, кричавшего о ненависти к ней, все еще стояли в ушах: «Она нравится тебе! А ты нравишься ей!.. Ты все врешь!.. Ты злая!.. Я тебя ненавижу!..» К горлу подкатил ком, а в глазах защипало. Сказывалось общее состояние стресса, которое теперь рвалось изнутри, чтоб выплеснуться по примеру Генри – в слезах. Реджина несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Стало немного легче. Она не будет рыдать, как ребенок. Это все нервы. Ей просто нужно отдохнуть. С этими мыслями женщина отправилась в спальню и, не раздеваясь, легла поверх одеяла. Часы на тумбочке показывали восемь вечера. Еще было слишком рано для того, чтоб ложиться спать, но Миллс ощущала, как у нее не осталось больше сил – ни моральных, ни физических. Глаза закрывались сами собой, к тому же начинало колоть в висках – признак надвигающейся мигрени. Она сдалась во власть подступающего сна, обещая себе, что разберется со всем завтра. На свежую голову.