Операция Лебедь

Календарь медленно, но верно отсчитывал числа. Настала середина апреля, а затем наступил дождливый и какой-то совсем не весенний май. Жизнь Реджины Миллс постепенно вернулась в привычную колею. Почти. Она не знала, что ей делать с Генри. С тех пор, как Свон попала в аварию, он отказывался нормально разговаривать с приемной матерью и еще сильнее обиделся на нее, когда она не разрешила навещать Эмму в больнице. Реджина сделала это с единственной целью – уберечь его от разочарования, которое, она знала точно, постигнет ребенка, когда он поймет, что все было очень серьезно. Но мальчик ей не верил. Он снова видел в ней лишь зло, и открыто заявлял об этом. Походы к доктору Хопперу помогали не больше, чем раньше. После, когда Свон выписалась из клиники, Генри и вовсе стал ходить мрачный и неразговорчивый. Кажется, опасения Миллс оправдались. Она злилась на себя, на Эмму, которая не желала подыграть ребенку, но ничего не могла сделать для сына, к сожалению. Что касается Эммы, то она так ничего и не вспомнила. Через месяц она вновь стала работать шерифом. Ей уже можно было водить машину, а кроме пропаж домашних животных в Сторибруке больше ничего не случалось. Миллс не спрашивала, собирается ли Эмма покинуть Сторибрук. Очевидно, та могла уехать лишь в случае, если окончательно разуверится в том, что воспоминания к ней вернутся. Вэйл настаивал на том, чтоб она пока что задержалась на всякий случай – «Вдруг, в привычной обстановке память вернется». Однако, несмотря на все надежды, в это верилось с трудом даже ему. Наедине с Миллс доктор не скрывал своего скептического отношения – удар, который получила Свон, был слишком силен, и не мог поэтому не иметь серьезных последствий. Странно было лишь то, что она забыла именно промежуток времени, связанный со Сторибруком. Если бы Реджина не знала наверняка, что дело именно в аварии, она бы даже допустила мысль о действии Проклятия… Все сильнее Миллс стала замечать за собой, что вместе с Генри начинает погружаться в апатию. Было невозможно спокойно смотреть на терзания сына, да и сама мэр чувствовала себя странно, когда видела Эмму Свон. Та вежливо улыбалась ей, как ни в чем не бывало, так же вежливо здоровалась и проходила мимо. Получив, наконец, возможность не сидеть в четырех стенах больничной палаты, Свон, кажется, не нуждалась более в компании Реджины. Разумеется, Миллс заметила, какой радостью загорались глаза шерифа во время ее визитов. Теперь же даже это исчезло. Можно было догадаться, что Эмма переживает сейчас что-то вроде ощущения вакуума внутри себя. Это была словно тень прежней неугомонной, шумной, раздражающей, но уже ставшей такой привычной и даже в чем-то родной Эммы Свон. Не было больше ни ссор, ни взаимных обвинений. Кажется, женщине было плевать на все, включая даже на их сына, она вовсе не стремилась заполучить его себе или хотя бы просто проводить с ним больше времени. И это до абсурдного бесило Миллс больше всего. Нет, она была просто оскорблена и зла из-за того, как мало, оказывается, Свон думала о сыне, которого отдала в приют. Странно, что при первой встрече она была так настойчива. А сейчас, по сути, она почти не обращала на него внимания. Разумеется, шериф не отказывала мальчику, когда тот просился проехаться в патрульной машине или приходил в гости к мисс Бланшар, чтоб увидеть свою биологическую мать, но делала все это с очевидным нежеланием. Словно, вместе с памятью у нее отшибло и способность чувствовать эмоции. Доктор Вэйл на расспросы Реджины лишь печально покивал головой и сказал: - Что ж, очень может быть. Скорее всего, Эмма сейчас переживает весьма странное состояние. Она не может быть уверена в собственных эмоциях и чувствах, и это пугает ее. Не давите на нее и не ждите, что она быстро со всем разберется. Конечно, все это можно было понять, но Миллс все равно чувствовала, что с каждым днем у нее все усиливается желание приехать в участок и как следует наорать на шерифа. Так, по старой памяти. Правда, она еще никогда не орала на Эмму за то, что та плохо обращалась с Генри. Этот факт заставил Реджину переосмыслить то, что было до аварии – свое поведение и поведение Эммы. В действительности, шериф никогда не делала чего-либо, что расстраивало бы сына. И теперь мальчику не хватало именно той Свон. По-правде, им всем не хватало, даже Реджине, как бы сильно она не пыталась это отрицать в мыслях. Однажды мэр застала своего сына тихо плачущим в постели. - О, малыш… - она присела рядом, мягко дотрагиваясь до его плеча. Впервые за последнее время Генри не отстранился, а позволил обнять себя. Он плакал беззвучно, уткнувшись в ее плечо. Слезы просто текли из его глаз, мокро блестя на щеках. - Она меня терпеть не может, - невнятно пробормотал Генри с обидой. Не было нужды уточнять, о ком он говорит. - Солнышко, она просто не помнит тебя, - попыталась объяснить Реджина, но понимала, что ее слова звучат слишком жалко для погруженного в тоску мальчика. - Я так по ней скучаю… Генри грустил по человеку, который успел стать ему важным и очень нужным, и Миллс не знала, как поддержать его. Поэтому она решилась сказать ему то, что чувствовала. Может быть, это поможет Генри понять, что он не один. - Я тоже скучаю по ней, Генри, - слова давались с трудом, как будто ей было неимоверно сложно признаться в привязанности к кому-то, помимо сына. Генри посмотрел на нее серьезно – и Реджина впервые увидела, как тот вырос за последний год. Это уже был не тот круглощекий малыш, который только и думал о том, как бы улизнуть из-под присмотра и сотворить какую-нибудь пакость назло матери. Он изменился. Детские черты медленно, но верно уже начали сменяться подростковой угловатостью. В глазах мальчика виделась тревога, но и то, чего раньше не было, - поддержка. Генри, наконец, понял, что его мать, кем бы он ее не считал, также нуждалась в поддержке, как и он сам. - Я знаю, мам, - просто ответил он и сам обнял ее за шею, даря ощущение тепла. Женщина почувствовала, как от этого простого жеста непрошенные слезы защипали в уголках глаз, и поспешила вытереть влагу ладонью, пока сын не увидел ее секундной слабости. - Мы можем как-то вернуть ее? – немного жалобно спросил мальчик, снова отстраняясь. Тем не менее, теперь он не выглядел таким потерянным, в его глазах медленно, но верно разгорался огонек надежды. Она не ответила. Генри грустно и понимающе улыбнулся. Все, что они могли, - это ждать. * * * Дни сменялись днями, но ровно ничего не менялось. С того момента, как ее выписали из больницы, Эмма чувствовала, что начинает медленно, но верно сходить с ума от круглосуточно повторяющегося… ничего. Ну да, в этом затхлом городишке у черта на куличках не происходило ровным счетом ничего. Даже поначалу забавная, как она думала, должность шерифа оказалась на деле убийственно скучной. Встать в семь утра, собраться, выпить кофе, приехать в участок, разгрести бумажки, пообедать, снять с дерева кошку или отловить пару пьянчуг, поехать домой к Мэри-Маргарет, поужинать, напиться в своей комнате… Встать в семь утра, собраться… И так каждый день. Каждый гребаный, мать его, день. И больше ничего. Свон явственно ощущала, как что-то трещит в ее черепной коробке, точно старый радиоприемник в кабине «жука». Автомобиль, к слову, уже был восстановлен и сверкал свежей желтой краской, навевая соблазнительные мысли плюнуть на всю эту серость, ударить по газам и рвануть в Бостон. Или в любой другой город, но лишь бы подальше из этой дыры. И все же что-то удерживало Эмму здесь, не давая осуществить желаемое. Может, дело было в каком-то неясном ощущении внутри – будто она действительно помнила, но забыла что-то очень важное, произошедшее за этот год. Это «что-то», не поддающееся логическому или словесному описанию будоражило ее покой всякий раз, когда шериф видела по утрам улыбку Мэри-Маргарет, слушала трескотню Генри, сидя в машине, виделась в кафе с тем странным писателем, Августом Бутом, ловила косым взглядом точеную фигуру мэра Миллс, сталкиваясь с ней на улице… Именно это непонятное, рвавшееся изнутри болезненное чувство утраты заставляло Эмму сторониться всех этих людей. Было неприятно и странно ощущать нечто подобное к чужим, по сути, людям. Что заставило ее вообще приехать в Сторибрук? Ответ был прост – Генри натуральным образом выманил ее из Бостона с помощью пары уловок. Узнав об этом от Мэри-Маргарет, Эмма хмыкнула, оценив смекалку пацана. Очевидно, дерзостью тот пошел в нее. А вот хитрость явно была чертой, привитой воспитанием. Понаблюдав немного за жизнью городка и – на почтительном расстоянии – за жизнью отдельно взятой семьи Миллс, она пришла к выводу, что ее брошенному ребенку жилось вполне неплохо. По крайней мере, у него была любящая, заботливая мать, хорошие условия для жизни, неплохая школа и перспективы на будущее. Чего еще желать? Однако мальчишка, видимо, был другого мнения. Он так и льнул к Свон, бегая за ней хвостом и тараторя без умолку эти свои истории из книжки. При этом стоило Эмме один раз сделать ему замечание по поводу того, что все это – всего лишь выдумки, как мальчишка насупился и пропадал целых два дня. Что ж, шериф не слишком расстроилась по этому поводу. Разве что, снова «потянуло» где-то в области сердца. Она все пыталась уловить за хвост свои воспоминания, но те все ускользали, стоило подобраться поближе. В связи с этим ее начали тревожить кошмары. По ночам перед ней проносились сумбурные и перемешанные между собой видения: она с кем-то спорит до хрипоты, глядя в горящие огнем, почти черные от злости глаза… бешено шелестят и разлетаются в стороны страницы старой книги… мужчина падает с хрипом на пол, схватившись за грудную клетку… блестит вода в колодце желаний… кто-то зовет ее «Эмма! Эмма!..», а она все не может проснуться, вся во власти какого-то липкого леденящего душу ужаса. Все это вместе делало Свон раздражительной. В этом городе, в его прянично-затхлой атмосфере она чувствовала себя не в своей тарелке. Беспокойно по нервам проносились все эти улыбки, взгляды, жесты, адресованные кому-то, кого окружающие видели в Эмме. Она была шерифом, ее даже в чем-то уважали и, определенно, она нравилась большинству сторибрукцев. Вот только все это казалось каким-то ненастоящим и картонным. С каждым днем желание уехать все усиливалось. Так ли уж важен потерянный год? Внутренний голос благостно нашептывал о том, что ей точно станет легче, если она уедет – вернется к прежней, знакомой жизни, а не бесцельному проживанию… Вот только правда была в том, что жизни-то у нее не было никогда. А здесь у нее был сын, пусть даже она и не чувствовала пока что к этому ребенку того, что тот явно от нее ожидал. Здесь были и другие люди, которым Эмма была не безразлична. Так, разрываясь между привычными действиями и какой-то неясной, но крепкой привязанностью непонятно, к чему или кому, Свон продолжала свою бесцельную, по сути, деятельность в Сторибруке. Пока однажды ежедневная рутина не была прервана. * * * После разговора с приемной матерью Генри, наконец, почувствовал, как с него сходит такая непривычная апатия. Честно говоря, мальчик никогда не думал, что возможно испытывать такое отчаяние и злость на самого себя. Это, в какой-то степени, отрезвило его. Он чувствовал, что не может больше так беспечно смотреть на вещи, как раньше. А значит, его планы требовали корректировки. Самым плохим было то, что Эмма забыла все, что связывало ее со Сторибруком. То есть все наработки Генри и Августа пошли прахом. Это сильно выбивало из колеи. И все же был и несомненный плюс – Эмма не уехала из города. Писатель, которому с каждой неделей становилось хуже, дал Генри дельный совет, а точнее, просто сказал не отчаиваться. Единственное, что мальчишка умел лучше всего на свете – это верить. Устав наблюдать за пустым взглядом Свон, как-то утром он просто подошел к своей приемной матери и заявил, что они должны пригласить шерифа на обед – как раньше. Реджина, если и была удивлена, не показала этого. Она понимала, как это важно для ее сына, а потому просто согласилась. Вряд ли Эмме это сильно поможет, но если Генри хочет… Повеселевший подросток тут же сунул ей в руку мобильный. Ничего не оставалось, как набрать номер шерифа. Ту не пришлось долго упрашивать, хотя, судя по голосу, Эмма была удивлена подобному предложению. Вечером Реджина немного нервно оглядывала приборы на столе и машинально поправляла одежду. Дежа вю. В назначенное время прозвенел звонок, на пороге немного неловко топталась Свон, сжимая в руках коробку конфет. Миллс не удержалась от легкой улыбки, так все это было похоже на прошлый раз. - Шериф Свон. - Мэр Миллс… На этот раз Эмма оставила и куртку, и кобуру с оружием в прихожей. Спустившийся по лестнице Генри обнял ее, на что Свон тоже ответила неуклюжими объятьями. На ее лице была написана неловкость, когда их с Миллс взгляды встретились. Поборов желание ответить Эмме ободряющей улыбкой, Реджина позвала всех к столу. Они ели почти молча, редко перебрасываясь короткими несущественными фразами. Чувствовалось напряжение, но не такое, как раньше, когда в присутствии Миллс и Свон все вокруг, казалось, должно было вспыхнуть и взорваться. Это была вежливая отстраненность двух совершенно чужих, малознакомых людей. И именно такое положение вещей больше всего злило и нервировало Реджину. Дело было не только в Генри. В действительности, она сама не могла понять, чего хочет. Логика и разум твердили, что все идет как нельзя лучше – судьба будто сама помогала Злой Королеве. Ее главный и самый опасный, на сегодня, враг был дезориентирован. Оставалось лишь чуть-чуть надавить, выставить Эмму из Сторибрука, и та никогда больше не встанет у нее на пути. Что до Генри… Со временем он смирится, и все будет, как раньше. Миллс хотелось верить в это. Только бы еще заставить глупые чувства внутри замолчать и перестать препятствовать ее планам. Из-за них Реджина пошла на поводу у Генри. Из-за них сейчас Эмма Свон делит с ними ужин вместо того, чтоб уже, возможно, собирать вещи и планировать поездку в один конец – подальше из Сторибрука. - Мисс Свон, как ваше самочувствие? Что говорит доктор Вэйл? Шериф ответила несколькими хмурыми фразами, из которых было понятно, что все по-прежнему. Миллс стало ее почти жаль. Сложные, противоречивые эмоции боролись в бывшей Злой Королеве при взгляде на Эмму. В серых глазах Свон сквозила потерянность, а за своей внешней отстраненностью она пыталась скрыть банальный страх. Ничуть не помогали жалостливые взгляды Генри, которые тот попеременно бросал на своих матерей, словно умоляя их мысленно о чем-то. Но на кону для Реджины стояло слишком многое, чтоб сейчас поддаться нелепой симпатии, не так ли?.. Ужин закончился так же скомкано и бесцветно. Генри был расстроен. Эмма явно не знала, что сказать, поэтому она просто поблагодарила за все и уже собиралась уходить, как Реджина окликнула ее. Слыша свой голос словно со стороны и поражаясь произнесенным словам, мадам мэр сказала: - Шериф, я надеюсь, вы зайдете к нам еще. Скажем, в эту пятницу? Свон с некоторым недоумением смотрела на нее какое-то время, но затем улыбнулась впервые за весь вечер и кивнула. Потрепав по голове Генри, она, наконец, ушла. «Кто меня тянул за язык?» - теперь Реджине хотелось дать себе хорошую затрещину, но все равно было уже поздно. Наградой ей послужило радостное лицо и крепкие благодарные объятия сына. Уже в который раз посмотрев на нее со всей серьезностью, мальчик вдруг сказал: - А знаешь, мам… Ты не Злая Королева. - Ты так считаешь? – выдавила женщина, глядя ему в глаза и пытаясь найти в них уверенность, которую сама не чувствовала. - Да, - он улыбнулся, искренне и открыто. – Я думаю, ты можешь быть Доброй. «Ох, Генри… Если бы мне самой так легко было в это поверить…»