Операция Лебедь

Прощания не было. На следующий день Реджина просто получила от Свон короткое СМС-сообщение о том, что она покидает Сторибрук. Прочитав его, Миллс презрительно скривила губы: Свон в очередной раз бежала от проблем, вновь бросая своего сына, как десять лет назад. Она даже не пожелала с ним попрощаться. Это вызвало тихую ярость в Реджине. Впрочем, пускай. Пускай катится отсюда ко всем чертям, лишь бы не возвращалась больше никогда. На лицо мадам мэр вернулось привычное надменное и холодное выражение, она уже пережила все это и, без долгих размышлений, задвинула в самый дальний угол своего сознания, приказав себе не думать и не вспоминать больше ни о чем, связанном с Эммой Свон. У нее был Генри, и ее долг – позаботиться о ребенке. А со своими чувствами она уж как-нибудь разберется. Разумеется, мальчик знал об отъезде Эммы. Уж кто ему точно рассказал, Мэри-Маргарет или Август, неизвестно. Миллс ожидала от него целой истерики, но сын повел себя удивительно по-взрослому. Неосознанно он скопировал поведение приемной матери – сделал вид, что все это его никак не касается. Впрочем, расстроенное лицо и отсутствие аппетита за завтраком выдавали его состояние. Да и сама Реджина чувствовала себя разбитой со вчерашнего вечера. Ночь прошла для нее беспокойно, и заснуть удалось лишь под утро. «Все к лучшему», - сказал внутренний голос, почему-то так похожий на голос Коры. – «Чувства – это слабость». Эмма уехала во второй половине дня, наспех завершив кое-какие дела в участке. Впрочем, даже если бы она оставила после себя полную разруху в документах, Миллс бы ее отпустила. Было около шести вечера, когда женщина подошла к окну, в котором виднелась башня с часами. Стрелки двигались, хотя Свон уже давно пересекла городскую черту. Проклятье зависло в наполовину статичном состоянии, но без Спасителя не могло быть разрушено окончательно. - Хорошо, - Злая Королева улыбнулась с облегчением. * * * Бостон встретил проливным дождем. Эмма приехала лишь поздно ночью, так что просто завалилась спать, даже не включая света. Добралась до спальни, разделась, рухнула в кровать и уснула мертвецким сном без сновидений. Проснувшись поздно утром от того, что в лицо светило солнце из приоткрытых жалюзи, женщина сладко потянулась и зевнула. Было так непривычно тихо… Не было слышно осторожных шагов Мэри-Маргарет, готовящей что-то на кухне, и негромкого позвякивания посуды, не пахло свежеприготовленным какао с корицей… Ну да, она ведь уже не в Сторибруке. Скинув одеяло, Эмма прошлепала в сторону кухни. Открыла холодильник и замерла, не понимая, откуда у нее столько продуктов, обычно она обходилась пивом и готовыми замороженными обедами для микроволновки. Правда, при ближайшем рассмотрении оказалось, что практически вся еда уже испорчена. Пришлось довольствоваться какао и шоколадным печеньем, которые нашлись в шкафчике. Спешить было некуда, разве что в магазин за продуктами, так что она неторопливо обошла квартиру, как бы исследуя ее заново. В гостиной на журнальном столике обнаружились чуть помятые буклеты из нескольких музеев и два билета на «Кошек» с оторванными корешками. Там же лежало несколько глянцевых журналов и карта. - Зачем мне карта Бостона? – пробормотала она вслух, поочередно дотрагиваясь до вещей. – «Кошки»?.. Дверь в гостевую комнату была приоткрыта. Она помнила, что всегда плотно закрывала ее, ведь там никогда никто не жил. Было неприятно оставлять настежь открытый проем в пустое помещение. В комнате и сейчас оказалось пусто. Постель была идеально заправлена. Правда, на подоконнике было не так уж много пыли, как будто пару месяцев назад его протирали. Сама не зная, зачем, Эмма зашла внутрь. Что-то белое лежало в неприметном углу рядом с кроватью, что привлекло ее внимание. При ближайшем рассмотрении предмет оказался женским носовым платком, новым и чистым, сложенным вчетверо. - Странно… Кто-то жил здесь в этот год и забыл у меня свою вещь? Чувство потери, уже не раз поднимавшееся из глубины души, появилось и на сей раз. Эмма уже привыкла к подобным «приступам», они то накатывали, словно волны, то снова исчезали, оставляя после себя ощущение недосказанности. Больше чужих вещей в квартире не обнаружилось. Приняв душ и одевшись, Свон решила пополнить запасы продовольствия. Кроме того, ей стоило найти себе работу. Может быть, она снова займется старым проверенным ремеслом – будет искать разных ублюдков. Как-никак, это было тем, что она умела делать действительно хорошо. Столкнувшись на лестнице с соседкой миссис Дуглас, Эмма рассеянно поздоровалась с ней, все еще блуждая в собственных мыслях. Однако вопрос пожилой женщины, который та задала, как ни в чем не бывало, показался ей очень странным: - Как дела у Реджины? - У Реджины? – она чуть не спросила «Откуда вы ее знаете?», но вовремя сдержалась. Очевидно, это было что-то, что она тоже забыла. Таких пробелов с каждым днем набиралось все больше. - Да-да, такая милая молодая леди. Вы все еще работаете вместе? Эмма усмехнулась. Ну да, только святая наивность вроде миссис Дуглас могла назвать Реджину милой. Впрочем, Свон все еще чувствовала вину по отношению к Миллс и к Генри тоже, так что эта тема была для нее болезненной. Она подозревала, что теперь у нее появилась масса болезненных и неприятных тем, а точнее все, что, так или иначе, могло касаться Сторибрука. - Нет, я… мы больше не работаем вместе, - чуть замявшись, ответила Эмма. – Я уволилась и решила вернуться сюда. - О, - соседка выглядела расстроенной, но больше ничего не сказала. Купив в ближайшем супермаркете свой стандартный набор продуктов, Свон вернулась в квартиру. У нее не было никаких особенных планов на будущее, в памяти все еще живо вставала тихая и странная жизнь в Сторибруке. Она нисколько не скучала по этому городку, но и не могла вот так просто перестать думать о людях, которые там остались. Прощание с Мэри-Маргарет вышло более слезливым и скомканным, чем Эмма представляла. Учительница, кажется, была просто шокирована ее решением. В похожей манере новость встретила и Руби. Август, который в последнее время как-то странно двигался, периодически жалуясь на «некоторую деревянность» тела (Эмма как-то раз в шутку предложила ему купить мазь от радикулита), ничего не сказал, только бросил на нее очень странный, какой-то обреченный взгляд. Она не хотела думать обо всем этом, не желала привязываться к этим людям, и это у нее почти получалось. Почти. Сложнее всего было не думать о Генри и Реджине Миллс. Не отдавая себе отчета, Эмма начала вновь погружаться в воспоминания последнего вечера… Было уже поздно, но мадам мэр отчего-то не стремилась выставить ее за порог, хотя они по прежнему едва ли могли считаться подругами. Просто два человека, объединенные общей работой, общим сыном… Это было сложно для понимания, и Эмма не знала, что думать до сих пор по этому поводу. Каждый раз при взгляде на Реджину или Генри у нее что-то щемило в сердце. Но она прекрасно отдавала себе отчет в том, что не может приблизиться к ним настолько, чтоб стать кем-то близким. Свон никогда не стремилась обрести семью. Это пугало ее. И тогда же, в тот вечер она, наконец, поняла смысл редких глубоких взглядов, какими порой смотрела на нее Реджина. Это было больше, чем просто приязнь или дружба. Миллс видела в ней кого-то дорогого и любимого, пусть даже не вполне понимая это сама. В ее глазах читалась грусть, как будто она скучала по кому-то. Эмме просто нужно было проверить свою догадку… Невозможно было больше терпеть эти недомолвки и взгляды. В течение долгих недель женщина пыталась найти себе место в Сторибруке, разрываясь между внутренними противоречиями: своим жизненным опытом и желанием обрести что-то новое, стать частью чего-то большего. Она чувствовала себя дичью, загнанной в ловушку карими глазами Реджины. Когда ее ладони сжали плечи Миллс, она почувствовала, как дрожит тело женщины перед ней. От страха? Или это было что-то иное? Взгляд Эммы столкнулся со зрачками Реджины, странно покорной, растерявшей в одночасье всю свою неприступность и колкость. Из жертвы Свон сама превращалась в охотника. Она понимала, что, возможно, своими действиями все разрушает сейчас. Но ей необходимо было удостовериться, что она все поняла правильно. Нужно было знать, чего от нее ждут на самом деле. И когда ее догадка подтвердилась, когда теплые уста Миллс раскрылись под ее неагрессивной атакой, Эмма поняла, что не может дать этой женщине большего. Только не так. Не теперь, когда сама Свон ощущала внутри себя лишь сумбур и непонятные, как будто чужие эмоции и чувства. С самого пробуждения в больнице она ощущала, как будто все внутри затянуто пленкой отстраненности и чужеродности. Словно половину эмоций в одночасье отсекли от нее топором, оставив лишь кровоточащий, бесполезный обрубок. Это вызывало почти физическую боль. Тогда, целуя Реджину Миллс, приемную мать своего биологического сына, Эмма не чувствовала ничего. Ничего из того, что, по всей видимости, должна была ощущать в данной ситуации. - Прости… - слово само вырвалось, едва слышное, но тяжелое, как камень, привязанный к шее веревкой. Она видела, как стремительно вместе с ним погружается на дно что-то в глазах Миллс – огонь потухал в ней так же быстро, как и разгорелся, уступая место выжженной, сухой пустыне. Неприязнь. Отвращение. Гнев. Безразличие. Лицо, только пару минут назад бывшее таким открытым, сейчас напоминало каменную маску. - Вон отсюда. Эмма подчинилась. Не было ни единой причины дольше оставаться здесь. В доме Реджины и Генри. В их жизни. В Сторибруке. В ту же секунду все призрачные причины, удерживавшие ее в городе, исчезли. Пришло время двигаться вперед… Не смотря ни на что, жизнь продолжалась. * * * По вечерам в старом трейлере в глубине сторибрукского леса было прохладно, но Август Бут не пытался укрыться одеялом. Для его сжимавшегося в спазмах тела погода была несущественным фактором. Все кости ломило и выворачивало так, что на лбу выступала испарина, ощутимо лихорадило. Он стискивал зубы, чтоб не заорать в голос, когда мышцы скручивало особенно сильно, и только изредка сдавленно стонал от боли. Обезболивающие, которые принес утром сердобольный Генри, не помогали. А о большем Пиноккио боялся просить, не желая пугать мальчика еще сильнее. Он знал, что выглядит паршиво – бледный, покрытый потом и наполовину деревянный. С тех пор, как Эмма покинула Сторибрук, начались необратимые изменения и для Бута. Теперь обе его ноги полностью одервенели. Он двигался, как паралитик, а порой и вовсе не мог встать на ставшие вдруг какими-то чужими конечности. «Это все – расплата за мои грехи. Я все это заслужил», - мрачные мысли как никогда соответствовали истине, потому мужчина даже не пытался обратиться за помощью. Он смирился с тем, что ничего уже нельзя было исправить. Снаружи раздался неуверенный стук, прервавший поток мысленного самобичевания. - Август, это я, - послышался голос Генри. Дверь открылась, и показалась фигура мальчика. – Я тут тебе поесть принес. Сэндвичи с соком. - Спасибо, - прохрипел писатель, садясь на кушетке и стараясь не морщиться от накатившей слабости. – Положи на стол, я позже поем. - Как дела? – мальчик уселся на табурет за столом. - Не очень, - не стал лукавить Пиноккио, зная, что все равно Генри догадается, если он соврет. Эта «суперспособность» досталась ему от Эммы. Жаль только, что сама Свон не пожелала лучше узнать собственного ребенка. Сказать, что Бут был поражен ее внезапным отъездом, - значит, ничего не сказать. Когда мужчина узнал об аварии и амнезии, внутри словно что-то оборвалось. Ледяной кулак паники сжал сердце и не отпускал до тех пор, пока Эмма не вышла из больницы. Затем все как будто стало налаживаться. Но потом случилось что-то, из-за чего Свон поспешно покинула город. Генри сам толком не знал, что произошло. Он лишь подозревал, что мама и Эмма сильно поссорились из-за чего-то. В отличие от него, более искушенный в вопросах отношений Бут подозревал, в чем тут дело. Разумеется, Август не стал делиться своими догадками с ребенком. - Сильно болит? – Генри сочувствующе кивнул на ноги мужчины. Он видел, как из-за жара побелели и потрескались у того губы, и был расстроен тем, что ничего не может сделать для своего взрослого друга. – Мне очень жаль, что наша операция провалилась. - Да… мне тоже. Переждав новый приступ боли с закрытыми глазами, Август, наконец, потянулся за пакетом с соком. Во рту была настоящая Сахара. Отхлебнув пару глотков, он спросил: - Реджина знает, что ты здесь? Мальчик отрицательно помотал головой. - Генри… - Я знаю. Я сказал ей, что зайду к мисс Бланшар. Она не возражала, - усмехнувшись, подросток пожал плечами. - Кажется, мы все-таки сумели кое-что изменить, - в тон ему ответил Август со слабой улыбкой. - Наверное… Пиноккио сделал еще глоток сока и закашлялся. Переждал очередной приступ. Вздохнул. «Я получил то, что заслуживаю. Не выполнил просьбу отца, не уберег Эмму. Не помог ей разрушить Проклятье, и теперь расплачиваюсь за все сполна. Но почему должны страдать все остальные?» - Я думаю, все будет хорошо, - в тишине сказал Генри. – Добро всегда побеждает зло. Август не ответил. Может, потому что уже даже сам не верил в сказки. А может, потому что не знал, что в этом мире – добро, а что – зло. С бледной улыбкой он заметил: - А ты никогда не унываешь, да? Скажи, Генри… Если все вокруг перестанут верить в добро, ты все равно будешь это делать? - Буду. - Почему? «Откуда в этом ребенке столько света? Как он может не терять надежду, даже если я сам уже давно ее утратил?» - Я не знаю. Я… На лице мальчика отразилось замешательство, когда он пытался разобраться в себе. Бут ждал, затаив дыхание, как дети обычно ждут какого-то невероятного чуда. Неким шестым чувством он понимал, что перед ним сейчас творится то, что и было, в действительности, самой настоящей магией. Наконец, Генри просто посмотрел ему в глаза, улыбнулся и сказал так, что даже боль в несчастных деревянных ногах Пиноккио на время ушла куда-то на задворки сознания: - Я просто верю.