Парень, который наводит на меня страх

POV Эштон Ирвин. Отправив последнее сообщение, я отключил мобильник, но прекрасно знал, что класть его в карман было бы величайшей глупостью. Оглядевшись в тёмном, холодном помещении, я увидел поодаль от себя какой-то старый, грязный комод, который стоял здесь совершенно по не понятной мне причине. Резким движением руки закинув мобильник под него, я вжался в угол, поджав колени. Здесь нет ни черта, что могло бы осветить хоть треть комнаты, кроме крохотного окошка в стене, с той стороны которого мигала лампочка. Я оглядывался по сторонам, хоть и знал, что это бессмысленно. Только от того, что я кручу головой из стороны в сторону, я не стану видеть больше вещей. Я зачем-то отсчитывал секунды с того момента, как написал Ханне и Люку, и чем больше проходило времени, тем больше я жалел, что пришлось впутать в это всё сестру Майкла. Было бы разумнее промолчать, если бы не мой сраный страх перед всем, что было и что ожидает меня в течение каких-то жалких минут. Страшнее всего то, что я не знаю, сколько времени ещё осталось. Может быть, всё начнётся (или закончится) прямо с секунды на секунду, а может, я просижу здесь не один день и не одну ночь. Я даже не знаю, какое сейчас время суток. Утро? Ночь? Может, сейчас самый разгар дня? Я не знаю абсолютно, чёрт возьми, ничего, кроме того, что моё сердце, готовое выпрыгнуть из груди, колотится настолько сильно, что мне кажется, что вот-вот оно перестанет стучать. В абсолютной тишине я слышал, как стучат мои зубы; пальцы еле-еле обхватывали колени из-за сильной дрожи в руках; ноги начинали затекать или просто-напросто онемели от холодна; мне казалось, что в противоположном углу кто-то сидит, но я прекрасно понимал, что это лишь моё чёртово воображение. Или нет? Я запрокинул голову назад, ударяясь о холодные голые стены. Неужели это всё происходит в самом деле? В самом деле я сижу в полуобставленной сырой комнате, где пахнет плесенью, и никто не знает наверняка, не сидел ли я на ней в этот момент? Где я вообще нахожусь? Это какой-то подвал или чёртова камера пыток, где люди просто замерзают до смерти? Тогда какого чёрта тут стоит какой-то комод, стулья, чьи силуэты я еле-еле разглядел у противоположной стены? Что это за место? Всё выглядит в точности так же, как описывал мне Хеммингс, вплоть до этого ужасного запаха плесени, и с каждой минутой, проведённой здесь, казалось, что тут ещё и что-то стухло. Я до последнего не верил в истинную правдивость этих слов, ведь у него была и есть травма, так что останавливало его это всё придумать? Но теперь-то, когда я находился в идентичных условиях, что и он, я понимал, что это нихрена не выдумка. Ни одна мелочь из того, что он рассказал только мне, не была ложью! Соврал он только об одном: о том, что его, на удивление, не пробирал до костей страх. Такое пугает даже меня, девятнадцатилетнего парня, который трясётся от страха, как девчонка. Я стал прокручивать в голове всё, что говорил мне Люк, а говорил он многое. Я помню каждое его слово, каждый отведённый взгляд, когда он говорил о страшных, постыдных вещах, которые ему пришлось увидеть и делать. Как же его это, блять, не сломало? Как он мог отделаться от этого, словно это был просто страшный сон? Медленно и размеренно дыша, я стал вспоминать то, как всё это начиналось. Кажется, мы познакомились, когда нам было по тринадцать-четырнадцать. Если подумать о том, каким тогда был Люк Хеммингс, то сейчас просто примешь это за дурацкую шутку. Это вообще был он? Нет, что за идиотские вопросы. Конечно же, это был он. Я помню его идиотскую причёску, с которой его заставляла ходить его мама. Я чуть кашлянул, сдавливаемый сыростью, что оказалась в моих лёгких, и старался не думать о том, где я находился. Помню, как его футбольный мяч прилетел мне прямо в лицо. Помню, как извинялась его мама, а Хеммингс стыдился, но не этой случайности, а своей матери. Как можно стыдиться своей матери, если она такая? Миссис Хеммингс была одним из лучших людей, которых я встречал в своей жизни. Мой отец, оказавшийся неподалёку, пришёл и, смеясь над ситуацией, начал убеждать, что всё в порядке? А было ли? Тогда — да. Вспоминая, какой моя жизнь была ещё вчера, невольно усмехаешься. Сидел в своей комнате и засыпал под телевизор, не думая, что сегодня окажусь в какой-то плесневелой коробке с затхлым запахом. А тогда, когда мне было четырнадцать, я и вовсе думал, что такое бывает только в фильмах. Что было потом? Я не мог вспомнить, что же последовало за знакомством наших родителей, как вдруг за дверью послышался грохот, от которого я дёрнулся на месте и ещё сильнее ударился головой о стену. Сердце снова забилось так часто, что я почувствовал удары в своих висках. Идут? Пальцы снова задрожали, и я руками прижал колени к себе ещё крепче, думая, что это меня спасёт. Совпадение или нет, но шаги, грохот и какие-то голоса прекратились. Сделав глубокий вдох, я постарался успокоиться. Всё будет нормально, так всё и будет. Воспоминания ударили в голову, словно мяч Хеммингса в тот самый день. Это было в Мельбурне. Люк там жил с детства, а я приехал к каким-то дальним родственникам, которых едва знал. Впрочем, и они едва меня знали, потому что с того дня я проводил с Люком всё своё время. По телу пробежалась небольшая волна тепла, которая чуточку меня согрела. Зажмурив глаза, я положил голову на руки, отвлекая себя от всего, что происходило, всеми силами, но страх так и бил, как язык по колоколу. Я не должен окочуриться из-за остановки сердца, не сегодня. Обрывками перед глазами мелькали моменты, когда мы не велосипедах неслись по улицам наперегонки. Чёртов Хеммингс из-за длинных ног управлялся лучше, чем я. Из-за секундной усмешки боль разливалась по голове с новой силой, поэтому, сжав кулаки, я снова попытался отвлечься. Парк аттракционов — то место, в которое мы пошли в тот самый день, через пару лет, как мы познакомились. Я помню крутые горки, которые тогда, как нам казалось, касались самых облаков, детские карусели, комнаты страха, ларьки с призами. Я помню это так, словно это было вчера. И я помню тот дикий страх, когда не нигде не мог найти Люка. Я искал его повсюду, но его нигде не было. Я думал, он надо мной пошутил. Я, блять, был уверен, что пока я его ищу, он сидит дома и играет в игры, злобно посмеиваясь надо мной. И когда я сказал об этом родителям, которые в тот момент сидели в кафе вместе с миссис Хеммингс, то они тут же метнулись его искать. А Молли Хеммингс нет. Она застыла с белой чашкой кофе в руках и смотрела на меня пустым взглядом, в котором не было даже обеспокоенности. Почему она не запаниковала? Почему она не бросилась искать его? Почему она, чёрт возьми, просто сидела?! Почувствовав, как нарастает злоба, я попытался размеренно дышать. Сейчас незачем злиться. Всё уже осталось позади. Только теперь, кажется, всё повторяется, но на этот раз со мной. Мать Люка сказала, что не станет заявлять в полицию. И это стало ударом не только для моих родителей, которые абсолютно не могли понять Молли, но ещё и для меня. Он был моим другом. Он исчез, а его же мама не хотела идти в полицию, чтобы его объявили в розыск. Я помню страх в её глазах, помню, как наворачивались слёзы каждый раз, когда мы произносили его имя. Было чувство, словно она навсегда распрощалась со своим сыном. Телефон, который я бросил под комод несколько минут назад, громко завибрировал, и эта вибрация эхом раздавалась по всей относительно небольшой комнате. Я на коленях, как можно быстро, дополз до него, чтобы никто не услышал. Если они его увидят, то тогда я точно отсюда живым не выберусь. Я стал вертеть его в руках, искал, как отключить звук. и когда нашёл подходящую кнопку, с облегчением выдохнул. От резкого, яркого света экрана хотелось то и дело отвернуться, и только с третьей попытки я смог прочитать пришедшее сообщение, которое было от Майкла. «Что произошло???» Собрав всю силу, что у меня осталась, я трясущимися пальцами набрал ему сообщение. «Я не знаю. Написал Ханне и Люку. Поезжай с ними. Они знают, где я. Больше мне не пиши» Я отключил телефон, теперь зная наверняка, что никто больше ничего мне не напишет. Бросив его под тот же комод, я вернулся в тот же угол, унимая дрожь в руках, которая стала уже беспричинной. Мне уже не было настолько страшно. Я словно смирился со своим нахождением здесь, в сырой комнате. Значит ли это, что я обречён? Надеюсь, что нет. Снова прокашлявшись, я уставился на щель под дверью, из которой в эту комнату пробирались крохотные лучи света из соседней, которая, кажется, была открыта. Слыша все эти голоса, мне хотелось закричать, чтобы они заткнулись к чёртовой матери. На секунду мне показалось, что я и правда смирился, но это было минутное помутнение рассудка. Сейчас же мне хотелось бить кулаками в стену, биться головой о стену, кричать, чтобы каждый из них услышал. Как же мне хотелось кричать! Я был готовь собственноручно размозжить себе череп, лишь бы не умереть в муках от рук этих ублюдков, что сейчас сидят за стеной напротив и о чём-то тихо шепчутся. Да какого чёрта вы шепчитесь?! Какого чёрта они так тихо разговаривают, если здесь нет НИКОГО? Здесь нет абсолютно никого, кто вызволил бы меня отсюда! Никто не услышит меня, никто не узнает, что я здесь. Никто не узнает, что я почти повторил судьбу своего друга. Отличие было бы в одном: я бы убил себя, чтобы никто не смел ко мне притрагиваться. Я вновь услышал голоса, но на сей раз за дверью, однако шаги, направлявшиеся сюда. резко сменили курс. В следующую же секунду я услышал хлопок железной двери, который пронёсся эхом по всем комнатам, как раскат грома. Я снова вздрогнул, прижавшись к холодным стенам ещё сильнее в надежде, что они меня согреют. Почему это происходит? Почему происходит со мной? Дыхнув на руки, я потёр их, чтобы хоть как-то согреться. Твёрдой, холодной и шершавой поверхности под ногами я уже не чувствовал; не знаю, на самом деле, что я вообще чувствовал. Обиду? Страх? Несправедливость? А в чём состояла несправедливость, если я даже толком не знал, зачем я здесь? Конечно, вся уверенность, наполнявшая меня ещё минутами ранее, была построена, увы, на собственных догадках. Я подумал, что я нахожусь именно в этом месте, которое описывал Люк, лишь из-за того, что чувствовал я себя так же, как тогда, когда он описывал подобную комнату. Конечно, она была не в Сиднее. Но что мешало им сделать такие комнаты по всей стране? А что, если они и правда сделаны по всей стране? Вдруг я не один сейчас мёрзну в какой-то сраной коробке? Кто-то ещё, только чуть помладше, сидит точно так же, вжавшись в угол, и боится проронить в тишину и слово? Вновь коснувшись головой стены, я погрузился в раздумья, потому что больше здесь было делать нечего. Разве что, я мог ожидать своей смерти, мучений, но это грело куда меньше, чем мысли о чём-то хорошем, но они же и разбивали меня на осколки. Что, если такого больше не будет? Боже, что за вопросы! конечно, такого больше не будет. Люк изменился и изменился до неузнаваемости, а он ведь чертовски сильный человек, куда сильнее меня. Что же тогда будет со мной? Перед глазами всплыли отрывки с того дня. Это было в феврале этого года. Я снова был в Мельбурне на выходных у всё тех же малознакомых дальних родственников, к которым родители поклялись таскать меня до тех пор, пока я от них не съеду. Всё было почти что нормально, за исключением того, что за окном было футбольное поле, на котором мы постоянно проводили время с Хеммингсом. Я даже подумал на секунду, что отпустил случившееся, пока не посмотрел на это сраное поле. Я помнил, как Люк зарядил мне в лицо футбольным мячом, и я помнил, как мы были там в наш последний совместный день. И пока родители проводили время с любимыми родственниками, я сидел дома и думал о том, что лучше бы поехал. Я так думал, пока в дверь кто-то не постучал. За дверью стоял Люк и его мать. Оба выглядели так, словно не один день ночевали на улице: уставшие, потрёпанные и почему-то испуганные и в то же время благодарные. Я помнил всё, но не помнил, как я их встретил. Но история Хеммингса настолько сильно отпечаталась в моей голове, что я и сейчас мог бы рассказать её близко к тому, как он рассказывал её мне. — Какой-то мужчина позвал меня помочь с чем-то в его машине. Он был в дорогом костюме, улыбчивым, и я сперва подумал, что он отличный человек. Я и согласился, думал, что ничего серьёзного. Его машина стояла где-то между жилыми домами, в переулке, и хоть меня это и насторожило, я подумал, что я просто себя навязываю, потому что этот парень… Он выглядел неопасно, совершенно. Оказалось, я себя не навязывал, — я словно слышал наяву этот холодный голос, который в любой момент мог сорваться и задрожать. — Кажется, они ударили меня чем-то по голове и увезли куда-то. Я смутно помню, что происходило потом, но я помню холодную и затхлую комнату. Стены, пол — всё было голым и чертовски холодным. Я стал щипать себя за кожу, чтобы проверить, не снится ли мне это всё. Но когда кто-то за стеной начал шептаться, а потом со всей силой хлопнул дверью, я понял, что это ни черта не сон. Потом я отрубился. А когда очнулся, уже сидел на каком-то подкошенном стуле посреди той же комнаты (как мне показалось). У меня болело всё тело, потому что меня, кажется, чем-то били, я не помню. На спине всё ещё остались шрамы. И свет, он… он освещал только часть этой сраной комнаты, — он закрыл глаза, сглотнув, и продолжил с новыми силами. — Он поставил мне условия. Сказал, что-либо я буду работать на них, либо пострадает вся моя семья. Я думал, это что-то вроде рабства и ничего чересчур ужасного. А когда меня заставили направить дуло пистолета на незнакомого мужика, который умолял о пощаде, я понял, что хуже этого, блять, ничего не могло быть. «Мне пришлось отключить чувства, иначе я не смог бы жить с собой в одном теле, — под нос шептал себе я заученные ещё тогда слова Люка. — Мне пришлось два года убивать людей, чтобы не убили моих родных». Мои родные, узнав о Люке и его матери, предложили им переехать к нам, в Сидней, дабы забыть ужасные воспоминания. Конечно же, они ничего не знали ни об истории Люка, ни о том, что им и правда нужно было переехать. Нельзя было оставаться в Мельбурне надолго: человек, на которого работал Люк, знал, что он сбежал. И он прекрасно знал, что семнадцатилетний подросток, хоть он и был насильно приговорён к званию убийцы, не сможет убежать куда-то далеко. Я почувствовал, как меня начало клонить в сон — то ли от усталости, то ли от желания поскорее очутиться в другом, совершенно другом мире, который был только в моей голове. Но я продолжал смотреть в противоположный угол комнаты, представляя, что там стояли железные перекладины, от которых на моём теле останутся точно такие же шрамы, как у Люка.