После...

      Луговина, заросшая высокой зелёной травой, ярко-жёлтыми одуванчиками и другими растениями, блестит на солнце, дарит теплоту и нежность этому миру своим видом. Травы щекочут мои ноги, забираясь даже под подол платья и цепляясь за его края, тем самым немного затрудняя мои движения.       Малышка с двумя светлыми косичками бежит впереди, постоянно оглядываясь и весело смеясь.       — Не догонишь, не догонишь! — кричит она мне, больше заливаясь смехом.       Её платьице взлетает даже при лёгком дуновении ветра, а девочка старательно держит его подолы в кулачках. Замечаю, что все вокруг выглядит неестественно красиво, но не придаю этому значения, ведь это неважно в данный момент. Бегу дальше за маленькой девчушкой и наконец догоняю её. Она совсем кроха, а бегает очень быстро. Подхватываю её на руки и, щёлкнув по милому носику, начинаю щекотать.       — Попалась, малышка, — вместе падаем на мягкую траву, закрыв глаза, нас окутывает спокойствие и умиротворение.       Ручки девочки начинают щекотать меня в отместку, легонько задевая те места на моей коже, где едва заметны мои шрамы.       — Прекрати, — еле говорю я девчушке, а она лишь издает смешок.       Через некоторое время понимаю, что щекотка закончилась, а рядом не чувствуется тепла. Мои глаза, которые прежде были закрыты от сильного смеха, вдруг распахиваются, и я чуть щурюсь, привыкая к непонятному свету. Вижу отдаляющиеся силуэт девочки в темноте. Странно, что так быстро стало вечереть. Звук подлетающего планолета оглушает, и я бегу к малышке со всех ног, чтобы защитить. Нервно выкрикиваю её имя. Прошу, чтобы она бежала ко мне навстречу, но все напрасно. Вижу, как планолет начинает скидывать серебристые парашюты.       — Не бери его, Прим, не трогай, — кричу я во всё горло и вижу, как парашют взрывается в руках девочки, а её тело вспыхивает за считанные секунды, словно спичка, — Прим, Прим… нет… Прим, — слёзы застилают глаза, я опускаюсь на колени, продолжая кричать ее имя. Имя моей любимой сестры, которая умерла.       — Прим, Прим, — резко открыв глаза, начинаю хватать ртом воздух, слёзы ручьём скатываются с моего лица.       — Китнисс, это сон, — шепчет родной голос, а тёплые руки прижимают меня к себе, — всего лишь сон, Китнисс, всё хорошо.       Моя истерика не стихает. Ругаюсь последними словами, выкрикиваю имя сестры, пытаюсь вырваться из кольца рук Пита, бью его по спине, пытаясь заставить отпустить. Мои слёзы не заканчиваются, а сил остается всё меньше.       — Прим… она… ум… умер… умерла, — охрипшим голосом твержу я, пытаясь отдышаться и прийти в себя, — её больше нет… понима… понимаешь… её нет… нет… моего утёнка больше нет… — мое тело пробивает дрожь, а голос только становится тише, связки безумно жжёт от моих недавних криков, а глаза щиплет от непрекращающихся слёз.       Всю свою жизнь я пытаюсь защитить Пита. Всю жизнь я его оберегаю. А кошмары делают из меня монстра, который приносит Питу вред. Я постоянно извиняюсь, а он лишь отмахивается. Я знаю, что мои ночные истерики — кошмар не только для меня, но и для него. Он всегда просыпается и прижимает меня к себе сильнее, а я лишь отталкиваю его под натиском навалившихся мыслей и неразделённого реального и нереального мира. Мои ладони с неистовой злостью опускаются на его грудь, спину, в то время как я пытаюсь справиться с собой. И лишь единственный вопрос, который постоянно гложет меня изнутри, когда всё заканчивается, — почему он продолжает это терпеть?       Ответ приходит в мое сознание немного позже, озаряя мою душу лучиком света, надежды и любви, которая теплится в моем сердце.       Он любит меня. Искренне, беззаветно. Не прося что-то взамен. Он просто любит. А я стараюсь отвечать ему взаимностью.       Пытаюсь выровнять дыхание и прийти в себя. Всё хорошо, всё хорошо. Повторяю про себя эти слова и становится проще дышать и принимать действительность. Слёзы перестают течь из моих глаз. Дрожащими пальцами стряхиваю невысохшие капельки с щёк и немного расслабляюсь. Но на душе всё равно остается то саднящее чувство от воспоминаний.       Прим. Мой утенок. Она никогда не увидит прежнего мира. Никогда не сможет полюбить. Никогда больше не обнимет меня, сжимая пальцами мою кофту, боясь отпустить. Никогда больше не даст мне верного совета, никогда не поможет мне, когда это будет нужно, как обычно она это делала. Все знают, что я была её старшей сестрой. Но на самом деле это не так. Я была лишь старше по возрасту: я не могла так же рассуждать и давать правильные советы, как делала это Прим. Она будто прожила по меньшей мере лет сто. Она всегда находила нужные слова. Она чувствовала ту надежду после первых Игр, которая озарила и остальных людей во всем Панеме. Ей пришлось стать старше, ей пришлось ощутить вкус жизни, вкус неимоверно трудной и жестокой жизни. Я всегда оберегала её, пыталась защитить, старалась сделать всё, чтобы она не нуждалась в этом. Я заботилась о ней так же, как и она обо мне. Это был тот человек, который не покинул меня после смерти отца и после того, как мать ушла в себя. Прим осталась. Маленькая девчушка со светлой макушкой, которая прижималась ближе ко мне и помогала жить дальше. Я жила ради неё. Жила, чтобы защищать и оберегать её.       — Китнисс, всё прошло, это был кошмар, — Пит уже который час сидит в обнимку со мной и шепчет успокоительные слова, гладя меня по спине, я лишь утопаю в его объятиях и вдыхаю такой родной запах выпечки и корицы — его запах.       Его губы покрывают мою шею поцелуями. Он делает это осторожно и нежно, чтобы не спугнуть меня. Делаю глубокие вдохи и выдохи, чтобы вернуть себя к жизни. К жизни без Прим. Уже прошло много времени, но я постоянно чувствую, что она нужна мне, нужна сейчас, но я не могу её вернуть. Не могу. Одинокая слезинка скатывается по моему лицу и падает на плечо Питу, от чего его футболка моментально впитывает её, и парень, видимо, замечает это.       — Прошу тебя, Китнисс, не плачь, — умоляет он, почувствовав упавшую слезу, — я рядом, кошмар закончился, — продолжает он тихонько шептать, проводя рукой по голове. — Я думаю, Прим хочет, чтобы ты была счастлива и перестала плакать. Она теперь навсегда в безопасности, — его слова почти не слышны, они предназначены лишь мне, — я уверен в этом, — еще тише говорит он, легко касается губами моей шеи и зарывается носом в мои волосы, а я сильнее сжимаю ткань его футболки на спине, будто боясь потерять его.       Кошмары стали частыми гостями в моих снах после того, как я узнала, что беременна. Уже три месяца я не могу спокойно спать. Я не могу вытерпеть натиска скопившихся во мне страхов. У меня почти не осталось сил. Иногда мне кажется, что мое время пришло, что мне следует оставить этот мир и уйти к отцу и Прим. Но я вовремя осознаю, что не могу оставить Пита. Я не могу оставить его без моей защиты и не могу уйти без него. Я не могу не родить ему ребёнка, которого он так ждет. И я жду.       Теперь я действительно стала ждать этого ребенка и безумно полюбила его. Наверное, у нас будет девочка, как считает Пит. Он очень хочет дочку. Но для нас главное то, чтобы ребенок был здоровым. Поэтому мне нельзя волноваться и переживать. Я не должна думать о плохом, а ведь это случается постоянно. Из-за этого я еще больше начинаю волноваться. Я боюсь потерять ребёнка, который даже не появился на свет.       Пит аккуратно укладывает меня в кровать и ложится рядом. Натянув на нас одеяло, он прижимается к моей спине и кладет руку на мой округлившийся животик. Меня окутывает его теплота и веки постепенно наливаются свинцом. Кладу свои руки на руку Пита и двигаюсь к нему ближе. Его губы касаются моего виска, когда мои глаза закрываются, и я начинаю засыпать.       — Спи, Китнисс, — заботливо произносит он и снова целует.       Его размеренное дыхание и биение сердца помогают мне окунуться в сон.

***

      Жизнь идет своим чередом. Размеренно и плавно. На этой неделе мне перестают сниться кошмары, словно по щелчку. Но только волнение и страх не покидают меня. Пит лишь старается не оставлять меня одну на долгое время, он постоянно рядом. Он тоже боится. Он боится потерять нас. Меня и малыша.       Та ночь что-то изменила во мне. Его слова, что Прим хочет мне только счастья, и ей там хорошо, перевернули что-то в моей душе. Она действительно хотела бы этого, я знаю. Она всегда желала мне счастья. Я помню, как однажды она начала плакать, увидев, что плачу я, и даже не узнав причины. Она просто плакала вместе со мной и обнимала. Она чувствовала все то, что чувствовала я. Мы имели некую связь. Сейчас я по-прежнему ощущаю эту связь, та ниточка, что нас связывала лишь ослабла после её смерти, но она до сих пор есть. И я уверена, что она тоже плачет из-за меня. Теперь уверена.       — Я приготовил нам обед, пойдем, — аккуратно просит Пит, зайдя в нашу комнату.       Мысли настолько заполонили меня, что я даже не сразу понимаю смысл его слов, поэтому ему приходится сесть рядом со мной.       — Китнисс, — тихонько произносит он, касаясь моей руки, я переплетаю наши пальцы и поворачиваюсь к нему. Его кристально-чистые голубые глаза выражают тревогу, я улыбаюсь ему, развевая его плохие мысли, и прикасаюсь свободной рукой к его скуле. — Пойдем, а то суп остынет, — улыбается он мне в ответ, я поддаюсь вперёд и дарю ему легкий поцелуй.       — Идём, — мы вместе спускаемся на кухню и садимся напротив друг друга.       — Тебе звонил доктор Аврелий, спрашивал о твоём самочувствии, — между делом сообщает мне Пит и снова возвращается к еде. — Он готов приехать, если это будет нужно, — продолжает он через некоторое время. Не думаю, что он мне нужен, я справляюсь и без его советов.       — Не нужно, — отрезаю я и отодвигаю тарелку с недоеденным супом, — спасибо, — немного мягче произношу я и, встав из-за стола, иду в гостиную, но звук стука в коридоре так и не даёт мне дойти.       Я уже заранее знаю, кто может навестить нас, и даже знаю зачем. Открываю дверь, и мои мысли только подтверждаются.       — Выпивки нет, — сразу предупреждаю я бывшего ментора и иду в гостиную, куда прежде и собиралась.       Хеймитч начинает разуваться.       — Солнышко принялось снова язвить? — он садится в кресло и наливает себе воды из кувшина, стоящего на столике.       Я лишь недовольно фыркаю и принимаюсь листать каналы на телевизоре в поисках чего-то стоящего. Найдя какой-то старый фильм, я откладываю пульт и начинаю внимательно смотреть его, окунаясь в эту атмосферу. Но мне это не удается, так как пара глаз устремилась на меня и ждёт моих дальнейших действий. Нервно отключаю телевизор и поворачиваюсь к ментору.       — Чего надо, Хеймитч? — закидываю ноги на диван и сильнее кутаюсь в кофту, заправляя за ухо надоедливую прядь волос.       — Ты сегодня, я вижу, не в духе, — не знаю почему, но меня начинает раздражать его присутствие и его взгляд, хочется спрятаться куда-нибудь очень-очень далеко, чтобы никто не нашел, — я по делу пришел, — его вид серьезен до невозможности, поражает даже тот факт, что он, видимо, трезвый.       — Привет, Хеймитч, — непринужденно говорит Пит, появляясь в проёме гостиной, а потом направляется ко мне; сев рядом, он обвивает руками мою талию, и его тёплая ладонь ложится на мой живот, я улыбаюсь этой мимолетной радости, но позже снова перевожу взгляд с руки Пита на напряжённого Хеймитча.       — Может, уже прекратишь смотреть на меня и перейдешь к делу? — отрезаю я, заканчивая нашу игру в гляделки.       — Ах, да, — наконец, вспоминает он, зачем пришел, и усаживается по-удобнее, — недавно звонила Пейлор, — на несколько секунд в моих ушах появляется звон, а в глазах темнеет, мои руки начинают дрожать, — я так понимаю, телевизор вы совсем не смотрите? — обречённо продолжает он, на что получает два отрицательных поворота головы.       Хеймитч не торопится продолжать, лишь следит за нашими лицами, реакциями, будто подготавливая к чему-то непростому и важному. Мои ладони вспотели, а тело начинает дрожать от холода. Вцепляюсь в руки Пита, впиваясь ноготками в его кожу. Делаю глубокий вдох, потом выдох, пытаясь успокоиться, а бывший ментор продолжает томить нас, не говоря ни слова и разваливаясь на кресле. Чувствую лёгкое покалывание в животе и чуть вскрикиваю от поступившего страха. Мои ногти, кажется, разорвут скоро руку Пита, поняв это, я ослабляют хватку, но он обнимает меня крепче.       — Всё хорошо? — его голос взволнован, как никогда.       — Китнисс, с тобой всё нормально? — в эту же секунду спрашивает и Хеймитч.       — Да, всё хорошо, но если ты не скажешь наконец, зачем звонила Пейлор, мне может стать плохо, — предупреждаю я его и откидываюсь на грудь Пита.       — Она собирает всех повстанцев и победителей Игр у себя во дворце, будет какой-то президентский прием, мы обязаны там появиться, — как на духу выкладывает ментор, — по новостям уже во всю говорят об этом приёме, как о знаменательном событии, — он подражает голосу Эффи, и я невольно улыбаюсь, как и все остальные, но на самом деле внутри меня будто что-то оборвалось.       Я не хочу снова оказаться в этом скоростном поезде, который когда-то вёз меня на верную смерть. Я не хочу ехать в Капитолий. Я не хочу снова поглотиться воспоминаниями, я не хочу снова сойти с ума, когда я наконец начала восстанавливаться. Я боюсь больше всего на свете снова потерять Пита. Если что-то случится, я уже не смогу пережить этого. Я не могу его потерять. И не смогу потерять тот лучик света, что сейчас озаряет меня изнутри, находясь под моим сердцем, — малыш. Наш с Питом ребенок.       Дурные мысли все продолжают лезть в мою голову, не давая покоя. Я начинаю трястись еще больше. Они ведь знают, что для всех нас значит приезд в Капитолий. Так почему нас снова собирают в этом месте? Я надеялась, что больше никогда не вернусь туда после победы. Надеялась на то, что нас оставят в покое. Надеялась на маленькое счастье, которое не будет затронуто никем на свете. Надеялась на уединение и свободу. А это правительство опять хочет собрать нас в ненавистном всеми месте, которое только и видело, что смерти.       Прим. Моя маленькая Прим. Она умерла. Там. Я ее не спасла. Не смогла уберечь. Не защитила, как всегда обещала.       Слёзы потоками катятся по моим щекам, скапливаясь на подбородке и падая одной большой каплей на подол моей кофты.       — Мы не едем, — твёрдо говорит Пит, взяв меня на руки и укачивая, как меня любил укачивать отец.       — Думаешь, вас кто-то спрашивает? — усмехается Хеймитч и снова делается серьёзным. — Это был приказ, мы должны все явиться туда, — жёстко бросает он, подсаживаясь рядом на диван.       Я утыкаюсь в шею Пита, пряча свое раскрасневшееся лицо. Ищу защиты в его объятиях. Снова и снова. Я беспомощна, разбита. Где же та Сойка, что подняла восстание в Дистриктах? Умерла. Стержень, что был во мне всегда, сломался. Я изменилась.       — Когда нас уже оставят в покое, — бессильно говорю я бесцветным голос, утирая нос рукавом шерстяной кофты.       — Никогда, Китнисс, пора бы уже смириться, — эти слова стучат в моей голове, добивая меня.       Действительно. Они никогда не оставят нас. Не могут. Они должны постоянно напоминать всем о тех, кто развязал эту войну и привел всех к победе. О тех людях, которые смогли изменить Панем. О тех, кто теперь страдает и не может вернуться к нормальной жизни. О тех, кто тонет в кошмарах каждую ночь и не может понять - сон это или реальность. Они должны постоянно напоминать о нас, чтобы у людей не угасала та самая надежда, чтобы они верили в лучшее и не сдавались. Чтобы смогли жить дальше или хотя бы существовать.