После...

      — Думаешь, эта поездка в Капитолий что-то изменит? — напряжённо спрашивает Пит, пока я переодеваюсь в пижамные штаны и футболку.       Весь день мы обдумывали, что же нам делать. Но ничего, кроме как поехать на этот приём, в голову не приходило. Нас снова заставляют куда-то поехать, натянуть улыбки, мило беседовать с другими победителями Игр и важными чиновниками. Воспоминания градом сыплются на меня, а волнение и страх снова завладели моим сердцем. Власти хотят напомнить своему народу о героях, спасших их когда-то от деспотичного правления президента Сноу, ценой потери близких людей, нормального будущего и сил продолжать жить.       Питу тяжелее переносить все это, чем мне. Он потерял все, что у него только было: семью, дом, но у него по-прежнему есть я. Его спасение во мне, Пит не раз говорил об этом, а я лишь обнимала его сильнее. Мы спасаем друг друга снова и снова, видимо, такая у нас судьба. Нам предрешено было быть вместе.       Меня передергивает от слова «Капитолий», а в глазах стоят непрошеные слёзы. Но я сглатываю образовавшийся комок в горле и прикрываю глаза. Шумно выдыхаю, подойдя к окну, и всматриваюсь в даль Дистрикта. Я не хочу снова попасться в ловушку. Не хочу ехать в это место, ведь ничего хорошего у меня с ним не связано. Лишь барашек с черносливом, но сейчас мне даже от него становится дурно и невыносимо. Ненавижу всё, что связано с этим местом. А самое страшное, что там мучили Пита, пытаясь сделать его оружием против меня. А я бы сдалась, не стала бы бороться. Я не смогла бы убить его, как и не смогла на первой арене. Но ещё более страшное то, что там я потеряла своего утенка. Маленькую Прим. Самого дорогого мне человека, которого я любила и даже не сомневалась, что люблю.       Всё это лишь больше усиливает моё отвращение к Капитолию и отбивает желание когда-нибудь побывать там снова.       — Однажды поездка в Капитолий уже изменила нас, — неуверенно произношу я, проводя рукой по округлившемуся животу. — Я не позволю сделать им это снова, — уже твёрже произношу я и закрываю глаза, но так воспоминания еще больше одолевают моё сознание, и перед глазами начинают мелькать отрывки войны, смертей и Игр, сразу распахиваю глаза и часто дышу, приводя в порядок мысли.       — Пейлор не такая, как Сноу, думаю, нам нечего боятся, — сейчас Пит кажется наивным мальчиком, будто это не его, а меня держали в Капитолии и травили ядом ос-убийц; усмехаюсь на фразу Пита, продолжая смотреть в окно.       — Все может изменится в любую секунду, Пит. Не будь таким наивным. Да, Пейлор — отличная женщина, но вдруг кто-то решит сдвинуть её с поста президента. В мгновение ока она окажется мёртвой, а этот деспот будет править страной и травить людей, как это делал Сноу, — мой голос немного повышается, но потом становится прежним. — Я больше не могу доверять властям.       — Китнисс, ты все еще считаешь меня беззащитным наивным мальчиком, которого ты вытащила с 74-х Игр? — понимаю, что немного переборщила после сказанных им слов, но продолжаю упорно не поворачиваться в его сторону, дабы не дать ему увидеть мой стыд. — Я смогу защитить тебя, я уже не тот безропотный парень, которым ты меня считала. И я никогда не был таким, — чувствую, как он движется в мою сторону и останавливается в нескольких шагах. — Я не хочу туда возвращаться, никогда бы не вернулся, но не хочу портить отношения с Плутархом и Пейлор, к тому же, это наш шанс повидаться с Энни, Бити… Ты сможешь увидеть Гейла, Хеймитч сказал, он тоже должен приехать, — Пит обнимает меня сзади, его голос напрягается при упоминании о Гейле. Я накладываю свои руки на его, потому что чувствую, что он начинает нервно сжимать мне талию.       — Пит, мне больно, — наконец говорю я ему, после неудачной попытки вырваться из его цепкой хватки.       — Ты спала с ним, да? Я видел вас… Видел вдвоем, — он срывается на крик, сжимая уже мой живот, от чего боль расходится по всему телу, а в груди неприятно щемит от таких выводов. В одном я уверена, сейчас это не Пит, в нем говорит лишь охмор и ложные воспоминания, но от этого еще больнее и неприятнее. — Ты от него залетела? Правда или неправда? — с вызовом говорит он, а я уже готова задыхаться в собственном сознании от его едких слов, которые ранят мою душу.       — Это неправда, Пит, — спокойно произношу я, но из уст вырывается стон боли, что только усиливает его хватку и вызывает у него ядовитый смешок. — Послушай меня внимательно, — набираю воздуха в грудь и пытаюсь найти воспоминание, которое сможет помочь Питу вернуться, моему Питу вернуться. В такой ситуации сложно думать о чем-либо. Я боюсь, что сейчас он навредит собственному ребенку, и эта мысль меня подстёгивает, поэтому я продолжаю. — Помнишь, как ты помог мне однажды? Ты спас меня от голода, бросив буханку хлеба, когда я еле живая лежала под яблоней. Мы с Прим и мамой не умерли благодаря твоей доброте, — чувствую, как он ослабевает, мое сердце чуть сбавляет свой ритм, но он всё равно далек от нормального. — Ты любишь меня, Пит, ты заботишься обо мне, — шепотом добавляю я, пытаясь отдышаться от такого морального давления.       — А ты всё еще пытаешься спасти меня. Правда или неправда? — он снова затевает эту игру, пытаясь прийти в себя и убедиться в правдивости своих мыслей.       — Правда, — разворачиваюсь в кольце его рук и кладу подбородок на его плечо. Руки Пита гладят мою спину, извиняются, пытаются успокоить.       — Прости меня, прости, — неустанно шепчет он, осознавая свою вину.       — Не надо, пожалуйста, не извиняйся. Это был не ты. Это говорил охмор, не ты, — до сих пор не могу унять страх в душе и чувство опасности.       Его руки отпускают меня, и он отстраняется, не успеваю ничего сказать, как Пит берет свою подушку и достает запасное одеяло из шкафа. Я делаю несколько неуверенных шагов в его сторону и с непониманием смотрю на него. Неужели он собирается оставить меня одну на ночь?       — Пит…       — Ничего не говори, Китнисс, — он выдыхает и закрывает шкаф. — Я буду спать в другой комнате, не хочу ставить твою жизнь и жизнь малыша под угрозу, — он немного холоден, но в голосе выражается беспокойство. Да как он может так поступить со мной? Он хочет оставить меня на растерзание кошмарам.       — Ты с ума сошел? — мой живот пронзает лёгкая боль, поэтому мои руки инстинктивно ложатся на него, чуть поглаживая.       — Нет, Китнисс, — грустно выдыхает он. — Ещё чуть-чуть и я мог навредить вам. Так будет лучше, Китнисс.       — Кому лучше? Кому? — кричу я от безысходности, когда он уже идет по коридору в направлении самой дальней комнаты. — Ты делаешь только хуже. Всем, — не могу сдвинуться с места, стою и смотрю на отдаляющийся силуэт, который резко останавливается на моем последнем слове, а потом снова начинает идти и заходит в какую-то комнату. — Отлично. Можешь теперь жить там! — часто моргаю, продолжая выкрикивать ему нелицеприятные фразы, а потом возвращаюсь в комнату и нервно захлопываю дверь.       Тру глаза до боли, чтобы не разреветься от безысходности, но ничего не выходит. Решаю, что находится в комнате одной я не могу, да и спать я теперь нормально не буду. Кошмары не оставят меня в эту ночь. Я чувствую, что уже накатывается истерика, поэтому иду в ванную и умываю лицо холодной водой. Часто дышу, когда осознаю, что живот ужасно болит, но ничего не могу с этим сделать, ведь я даже не знаю, что делать. Спускаюсь вниз и в одной пижаме иду к Хеймитчу. Сейчас мне нужен его совет. Я не могу просто сидеть, сложа руки, понимая, что Пита я саморучно к себе не верну. С силой стучу в дверь старого ментора, но слышу лишь храп. Неужели в этот самый момент он пьян? Мне так нужна помощь, а он, видимо, снова напился! Чёрт.       — Хеймитч! Хеймитч, открой! — кричу я из последних сил, дабы разбудить его. И, наконец, заветная дверь открывается, и на пороге появляется Хеймитч, заспанный, зато трезвый, как я сразу поняла.       — О, солнышко, ты меня разбудила. С собственным мужем тебе уже скучно? — с усмешкой спрашивает он, пытаясь разглядеть моё лицо в сумраке этой ночи. — Ты ревела что ли? — удивляется он, прикасаясь пальцами к моему лицу и, почувствовав невосохшие слёзы, пропускает меня внутрь.       — Мне нужен совет, — мой голос настойчив, строг и силён, каким был еще до революции, даже странно, почему сейчас я настолько спокойна и серьёзна.       — Я тебе не советчик, ты знаешь, — хмыкает он и приглашает меня на кухню за стол, — чай будешь? — я сажусь за стол и обращаю внимание на то, что здесь достаточно чисто. Бутылки отсутствуют, мусор тоже, приятно пахнет свежим мясом и выпечкой Пита.       Хеймитч, не дожидаясь моего ответа, заваривает нам чай и ставит передо мной дымящуюся кружку, а в добавок даёт немного рыбного пирога. Благодарю его кивком и делаю глоток травяного чая. Горячая жидкость стекает по горлу вниз, успокаивая меня и прибавляя немного сил. Мое уставшее за день тело немного ноет, хотя я ничего особенного не делала. Откусываю кусок пирога и благодарно улыбаюсь Хеймитчу, окончательно смахивая с лица слёзы и утирая нос.       — Китнисс, ты ведь не чай со мной распивать пришла, — напоминает мне бывший ментор, выжидая моего рассказа. Когда он заваривал нам чай, то ещё зевал, было видно, что он хотел поскорее избавиться от меня, но сейчас он хочет выслушать, потому что окончательно взбодрился. — Рассказывай, что произошло, — нетерпеливо произносит он, отодвигая пустую кружку.       — У Пита снова был приступ, — Хеймитч спокойно воспринимает мою первую фразу, а меня уже всю раздирает от боли, что почувствовал Пит из-за ложных воспоминаний.       Рассказываю ему всё, пропуская подробности, которые явно ни к чему. Лишь самое важное вырывается из моих уст, что и несёт весь смысл произошедшего. Он внимательно слушает меня, доливая мне ещё чая, когда замечает, что я трясусь от холода. Грею руки о горячую кружку, но понимаю, что это не то тепло, которое требует мое тело. Поэтому мне не слишком помогает горячий напиток. Тем временем мой рассказ заканчивается. Он оказывается достаточно коротким, несмотря на то, что на самом деле мне этот момент показался вечностью.       — А от меня-то ты чего хочешь? — меня до безумия возмущает спокойность Хеймитча. Он ведь мог дать мне дельный совет, а спрашивает, что я от него хочу.       — Дай совет, я же с самого начала попросила, — напоминаю я ему, во мне уже захлёстывает злость на то, что ему всё-равно. Обидно осознавать такое, но, надеюсь, это неправда.       — Детка, я тебе с самого начала и сказал, что я тебе не советчик, — язвительно отвечает он, делая глоток из фляги. — Парень в чем-то прав. Он просто хочет в очередной раз защитить тебя и оградить от боли и страданий. Он боится навредить вашему ребёнку, Китнисс. Он хочет, как лучше, — они сговорились, что ли? Мне не лучше. Мне плохо от одной мысли, что Пит будет отдаляться каждый раз, когда почувствует угрозу моей жизни, исходящую от него. Я не хочу этого. Я хочу помочь ему справиться, а не просто смотреть в стороне на то, как его разъедают воспоминания изнутри.       — Так только хуже. И не только мне, но и ему, — поглаживаю живот, потому что снова чувствую покалывания, — а про Пита я вообще молчу.       — Неужели наша Китнисс думает о ком-то, кроме себя? — недовольно фыркаю и встаю из-за стола, он лишь попивает горючую жидкость из фляги, а я направляюсь к выходу. — Послушай, сейчас ты должна быть не здесь, выпрашивая моего совета, а с ним, — он говорит так, будто я глупая девчонка, что меня немного задевает. — Ты ведь знаешь, что только с тобой он справляется со своими приступами, — к чему это он клонит, мне даже становится немного боязно. — Подумай, сейчас он в доме, тебя рядом нет, там никого нет. Он один. Как думаешь, что там с ним происходит? А если ты ему нужна? Вдруг он умирает там, а ты тут рассиживаешь, чай попиваешь, — да что он несет? Хотя он прав. Вдруг я нужна ему сейчас, а меня рядом нет. Вдруг с ним что-то случилось?       Быстро встаю из-за стола и убегаю домой. Расстояние между нашими домами кажется мне бесконечным, но когда я всё-таки оказываюсь в доме, то сразу выкрикиваю имя Пита. Но ответа за моими возгласами не следует. Сердце, кажется, пропускает несколько ударов, а тело начинает ломить. Становится ужасно холодно и страшно, от этих чувств никуда не скрыться. Они будто облепили меня со всех сторон настолько, что даже воздух перестал попадать в лёгкие. Сил больше не хватает, и я сомневаюсь, что преодолею путь до той дальней комнаты, да что там комнаты, сомневаюсь, что поднимусь хоть до половины ступеней.       Нахожу в себе силы и обхожу дом сверху донизу. Но к моему удивлению Пита в нём не оказывается. Моя голова сейчас разорвётся от такого наплыва мыслей. А если с ним что-то случилось, как и говорил Хеймитч? Где мне теперь его искать? Сажусь на диван и обхватываю колени руками. Мерно раскачиваясь из стороны в сторону, смотрю на догорающие угольки в камине и слушаю шипение и потрескивание поленьев. Проходит несколько часов, прежде чем я понимаю, что глаза начинают слипаться, а на душе становится хуже. Дыхание тяжелеет, а сердце отстукивает рваные ритмы, не давая мне полностью погрузиться в сон или просто не засыпать.       Проходит, наверное, час, а то и больше, прежде чем входная дверь открывается, а в гостиную влетает ошарашенный Пит. Я незамедлительно бросаюсь ему в объятия, рыдаю и не понимаю, как я могла его так просто оставить.       — Господи, Китнисс, где ты была? — он не может отдышаться, а его тело разгорячилось до предела. — Я так волновался. Искал тебя.       — Ты сам ушёл от меня, — обида, прежде таящаяся в глубине души, вырывается наружу с моих губ словами.       — Я ведь объяснил, почему, Китнисс. Я так испугался, когда услышал звук хлопающей двери. Где ты была всё это время? — Пит полулёжа садится на диван и усаживает меня между своих ног, спиной к себе, а я ложусь на него и кладу его руки на свой маленький животик. Сейчас ощущаю спокойствие и тепло, исходящее от Пита.       — Я была у Хеймитча, — отвечаю я ему, вырисовывая пальцами незамысловатые завитки на его руке. Он целует меня в макушку и сон постепенно забирает нас в свои объятия. Слушаю размеренный стук сердца мужа, который помогает полностью погрузится в сновидения.