После...

      Размашистый стук колёс задевает моё сердце. Я снова чувствую тот страх, что был со мною, когда я впервые села на подобный поезд. Он вёз меня на верную смерть… А теперь я по собственной воле очутилась в вагоне этого поезда. Правда, смерть нам теперь не грозит, я надеюсь на это. Мы едем слишком быстро, об этом говорит неизменно сменяющаяся местность за окном. Дистрикты мелькают перед глазами, сменяя друг друга. Они расцвели. Леса, луга и поля заросли травами и полевыми цветами. Деревья раскинули свои пушистые ветки на километры. Листва уже успела появиться и приобрести зелёный оттенок. Всматриваюсь в глубинки леса и пытаюсь ощутить свободу, которой на данный момент лишена.       В вагон-ресторан уже принесли огромное количество блюд. Плутарх явно не поскупился на нашу поездку до Капитолия. Вся эта роскошь навевает на меня ужасные мысли о прошлом. Внутри поезд ничуть не поменялся. Он все такой же, как и в тот день. В день Жатвы, когда мы только вошли в него и обомлели от этого обихода, а ведь для капитолийцев всё это — пустяки. Я и сейчас несклонна к этим привилегиям, мне всё это чуждо.       Ноги немного затекли от долгого простоя у большого окна, захватывающего всю округу, и я оседаю на близ стоящее кресло. Поглаживающими движения пытаюсь унять небольшую боль в животе, и это моментально помогает, малыш успокаивается, когда я заботливо прикасаюсь к животу. Но лучше всего в такие моменты помогает Пит. Его тёплые ладони ребёнок просто обожает, а еще ту нежность и любовь, с которой Пит гладит мой округлившийся животик. А уж я вовсе таю от его прикосновений.       — Мы будем в Капитолии уже через несколько часов, — радостно осведомляет меня Пит, вернувшись из купе охраны.       Это новость облегчает мою участь, ведь мы едем целые сутки, а мой токсикоз не даёт мне всё это время покоя. Ещё больше меня донимают частые боли и покалывания в животе. Почти всегда я консультируюсь с мамой, она говорит, что это нормально, но меня совершенно не успокаивает её ответ. Мне кажется, что это нехорошо, но мама изгоняет все мои грустные мысли, пытаясь поднять настроение и ободрить. Однако страх и чувство опасности не оставляют меня, я боюсь потерять этого ребенка, я даже боюсь лишний раз пошевелиться и постоянно советуюсь насчёт того, что мне можно делать, а что — запрещено. Мое излишнее волнение плохо сказывается на беременности, как говорит мать. Поэтому мне надо меньше подвергать себя плохим эмоциям. Но только это у меня не получается. К моему обычному страху — сделать плохо ребенку, — ещё добавляются страхи прошлого. Сейчас я еду в поезде, как ехала на 74-е Игры, как ехала в Тур Победителей, как ехала на Квартальную Бойню. Всё это пугает меня и навевает ужасные мысли и страхи. Как я вообще могу испытывать радость или счастье, не боясь чего-либо, когда я пережила столько потерь. Это невозможно.       — Наконец-то, — выдыхаю я, продолжая смотреть в окно, повернув в его сторону голову.       — Тебе лучше? — Пит подсаживается на корточки рядом со мной и целует мои ладони. — Не тошнит? Ничего не болит? Хочешь прилечь? — закидывает он меня вопросами, взяв мои руки в свои.       — Всё хорошо, — отвечаю я, освобождая свои ладони и проводя правой рукой по пепельно-пшеничным волосам парня.       Он целует мой живот и встает, помогая мне пересесть к столу. Столько еды я последний раз видела в Тренировочном центре на последнем ужине. Встряхиваю головой, пытаясь забыть весь тот ужас и думать о хорошем. Тщательно пережёвываю пищу, периодически перекидываясь фразами с Питом, и смотрю в окно, стараясь не упустить того момента, когда мы заедем в Капитолий. Я не выезжала за пределы Дистрикта с того момента, как меня признали душевнобольной и отправили в Двенадцатый. Я просто привыкла находиться дома.       Через три часа поезд останавливается. Странно снова оказываться здесь после всего случившегося. Я стараюсь держаться. Пит постоянно повторяет, что всё будет хорошо, это немного успокаивает, но не до конца. Прокручиваю в голове все хорошие моменты, каким стала свидетелем взамен ужасным кошмарам, которые набирают обороты в моём сознании.       — Итак, сейчас направляемся к главному входу, там нас ждёт машина. Не обращайте внимания на эту толпу. Идите быстро и не отвечайте на вопросы. Всё ясно? — инструктирует нас Хеймитч, когда мы идём по коридору.       На перроне нас встретили вспышки фотокамер и люди, выкрикивающие наши имена и пытающиеся спросить что-то. Мы еле протолкнулись ко входу в здание вокзала, где сейчас и идём. Я чувствую себя ужасно некомфортно среди всех этих людей. Я не хочу, чтобы они лезли в мою жизнь и пытались что-то разузнать обо мне. Было лучше, когда мы сидели дома перед камином, а всем этим людям было ничего неизвестно о нашей жизни. Мы будто испарились после революции, а сейчас нас снова собирают вместе. Пейлор хочет показать, что мы живы и ведём обычный образ жизни, что даже не смотря на всё, через что мы прошли, мы остались прежними. Но это не так. Пусть все тешут себя иллюзиями о нашей счастливой и радостной жизни. Да, в какой-то степени всё так и есть, но они даже не представляют каково это — просыпаться в слезах и истерике по ночам от страшных воспоминаний. Кошмары прошлого нас не оставят.       — Почему тут так много людей? Что им надо? — задаю я интересующие вопросы, когда мы останавливаемся у главного выхода, дабы подготовиться идти быстро, не останавливаясь.       — Люди не видели вас семь лет, они ничего не знают о вашей жизни. Сейчас ими движет любопытство. Они могут сделать многое, чтобы вы сказали хоть пару слов. Но вы двое должны молчать, у вас еще будет время рассказать о вашей жизни. Ведите себя так, будто эти люди вас недостойны. И молчите, — Хеймитч строг и серьёзен, странно, что он еще трезв. — Идите быстро, не останавливайтесь, не обращайте на них внимание. Справитесь? — немного язвительно спрашивает Хеймитч, а я лишь киваю, понимая, что сейчас не время делать бывшему ментору колкие замечания.       Когда открываем дверь, нас сразу ослепляют вспышки фотокамер, а уши закладывает от ужасного шума и криков. Всё это мне непонятно и неестественно, все эти люди выглядят странно. Они выкрикивают наши имена, интересующие их вопросы, каждую секунду при этом делая по тысячи снимков. Страх моментально сковывает, когда меня резко хватают за руку. Я останавливаюсь неожиданно для самой себя и не знаю, что делать. Оглядываюсь, ища глазами наших сопровождающих в виде охраны, но не нахожу. Меня окружили репортеры, мне не выбраться отсюда по собственной воле. Чувствую себя в западне без кислорода. Не могу пошевелиться от напора и даже вздохнуть. Глаза уже давно начали слезиться от вспышек. Сердце отбивает быстрый гулкий ритм, который, кажется, слышен во всей округе. Неожиданно меня выводят из этого замкнутого круга и помогают сесть в машину. Когда мы уже начинаем движение, я понимаю, что меня спас Пит. Снова. Неровно дышу, пытаясь прийти в норму, но это не помогает. Волнение и страх только усилились в моём сознании.       — О чём ты только думала? Ты, вообще, слушала, что я вам говорил перед выходом? Ты сошла с ума, детка! — не прекращает отчитывать меня Хеймитч, а я продолжаю не слушать его. Не могу думать о чём-то ещё, кроме моего страха. — …снова Пит. Ты даже сейчас пропускаешь всё мимо своих ушей! Китнисс! — окликает он меня, и я поворачиваю голову в его сторону. Встречаюсь с его разгневанным и осуждающим взглядом.       — Хеймитч, хватит. Её кто-то остановил. Она не виновата в том, что испугалась. Она не знала, что ей делать, к тому же она беременна, — смотрю на Пита, который в очередной раз находит слова в мое оправдание, — это было неожиданно даже для нас, а представляешь, что Китнисс почувствовала в этот момент! — он шумно выдыхает, а Хеймитч недовольно закатывает глаза и делает еще один глоток из своей фляги. Запах алкоголя дурманит меня, пахнет так, будто вместо воздуха я дышу спиртом.       — Прекрати пить наконец, — недовольно морщусь я, закрывая нос рукавом тонкой кофты, на что слышу недовольное фырканье старого ментора, но он убирает флягу во внутренний карман пиджака.       Мы быстро доезжаем до Тренировочного центра, где будем жить некоторое время. Водитель останавливает машину у чёрного входа, и мы беспрепятственно проходим внутрь здания. С тех времён ничего не изменилось, лишь сделали небольшой ремонт, а так всё такое же роскошное, как и до революции. Отвратительно снова окунаться в те моменты, и я стараюсь думать о другом. О чём-то хорошем. Например, сейчас самое лучшее то, что Пит нежно держит меня за руку. Невольно улыбаюсь этому прикосновению и крепче сжимаю руку мужа. Заходим в прибывший лифт, не отпуская рук. Опираюсь о стеклянную стену спиной, когда лифт начинает закрываться, но неожиданно для всех в последнюю секунду сквозь двери протискивается Джоанна, и дверцы моментально закрываются, а лифт начинает движение.       Джоанна удивлённо оглядывает нас, а потом издает нервный смешок, когда видит наши сцепленные руки.       — Несчастные влюблённые из Дистрикта-12, — насмешливо проговаривает она и скрещивает руки на груди. — Снова притворяетесь? — она опирается боком о стену лифта и продолжает разглядывать нас. — Серьёзно? — недоуменно кивает она на мой живот, а я лишь прикрываюсь кофтой и также скрещиваю руки, отпуская руку Пита. — Китнисс Эвердин теперь не такая невинная, — мои щеки покрываются румянцем от этого отзыва Джоанны, а она лишь смеется. — Всегда знала, что у тебя получится избавиться от ее чистоты, — говорит она Питу, попутно рассматривая его и закусывая свою нижнюю губу. Она неизменна.       — Вы можете обсуждать это не при мне? — бурчу я, отворачиваюсь от надоевшей мне особы.       Она недовольно фыркает и рассматривает этажи, которые мы проезжаем, через стекло.       — Ещё увидимся, — беззаботно бросает она и выходит на своём этаже.       — А я надеялся, что Джоанна снова предстанет голой при встрече, — усмехается ментор.       — Я тоже, — смеется Пит. Это уже слишком.       — Я ещё здесь, — привлекаю к себе внимание, когда они было начали ещё что-то говорить по поводу Джоанны и её сексуальности. — Будешь спать в своей комнате, — предупреждаю я Пита, когда мы оказываемся в нашем пентхаусе, и ухожу в свою бывшую комнату, где также неизменно стоит кровать с шёлковым бельем. Хеймитч смеется над Питом и хлопает по плечу, предлагая выпить, но тот отказывается.       — Как ты только терпишь её? — усмехается Хеймитч, откидываясь на спинку дивана.       Захлопываю комнату спальни и сажусь на краешек кровати. Шёлковое покрывало приятно обволакивает кожу моих ладоней, даря наслаждение. Снимаю кофту и откидываю её на близ стоящее кресло. Усталость моментально овладевает мной, и я удобно устраиваюсь на кровати, не расправляя ее. Веки моментально тяжелеют, и я проваливаюсь в сон.       Полностью заснуть мне не удается, я то и дело слышу чьи-то разговоры за дверью. Кто-то даже пытался зайти, но Пит пресекал эти попытки, потому что я очень устала. Он прекрасно меня знает. Когда я понимаю, что лежать уже бессмысленно, то поднимаюсь с постели и иду в душ. Возвращаюсь в комнату через час и надеваю на себя легкое платье с завышенной талией. В животе неприятно урчит, и мне приходится покинуть свою обитель, дабы поужинать.       — Все говорят только о вас! Капитолийцы в восторге от того, что вы приехали и будете давать интервью! — восторженно восклицает Эффи, сидя ко мне спиной.       В воздухе витает безумно аппетитный запах.       — Какое интервью, Эффи? — спохватываюсь я, подходя ближе к столу.       — Ох, Китнисс, — вздрагивает она, когда слышит мой голос, и незамедлительно обнимает меня. — Наконец я увидела своих победителей, — чуть не плача говорит она, продолжая обнимать, но через некоторое время мне всё же удается вырваться из её цепких рук.       Эффи выглядит довольно хорошо. Светлые волосы слегка завиты, легкое платье чуть взлетает при каждом ее движении. На её лице много макияжа, но, по сравнению с тем, как она красилась раньше, это ещё ничего.       — Я тоже рада, Эффи, — спокойно говорю я и отхожу, чтобы сесть за стол, но рука Эффи берет мою руку в свою и легонько раскручивает мое тело, видимо, желая рассмотреть, а меня начинает немного тошнить, и я останавливаюсь.       — Боже, Китнисс, ты беременна! — радостно щебечет она, снова обнимая. — Как я рада за вас, мои дорогие, — шмыгая носом, продолжает она, а потом покидает помещение, заметив, что её макияж испортился.       — Хеймитч, какое ещё интервью? И почему все так реагируют на меня и Пита? — возмущаюсь я, садясь за стол и накладывая себе немного баранины с черносливом.       — В общем, завтра вы будете давать интервью перед всем Панемом. Каждый победитель Игр будет давать интервью, — что? Снова эти интервью? Ну уж нет, мы договаривались только об ужине с президентом, а не об интервью. Я не давала согласие на то, что весь Панем залезет в наши души и вынет их на всеобщее обозрение.       — И когда ты собирался сказать нам об этом? — недоумеваю я, поглядывая на Пита, который виновато опускает взгляд в тарелку. — Ты знал? — это больше похоже на утверждение, мой голос готов сорваться. — Ты знал и не говорил мне? Почему никто и никогда ничего мне не рассказывает? — стеклянный стакан летит в сторону от моих интенсивных движений руками.       — Да потому, что ты, солнышко, никого не слушаешь, — срывается на меня Хеймитч, поднимаясь со стула и ставя свои ладони, сжатые в кулаки, на стол. — Ты бы ни за что в жизни не приехала бы на интервью, а тащить тебя силком сюда я бы не смог, я слишком уважаю твоё мнение, — шипит он и усаживается на своё место.       — Но я бы всё равно узнала! Вы собирались обманывать меня до конца? — не унимаюсь я. — Отлично! Меня окружает только враньё! — кричу я и начинаю есть.       Я хотела бы просто подняться и уйти, но я чувствую безмерный голод, поэтому остаюсь и мирно съедаю свою порцию, а Хеймитч и Пит не знают, что я могу сделать в следующий момент, поэтому молча следят за каждым моим действием.       — Вы всегда будете о чем-то умалчивать. Правда или неправда? — начинаю играть я в нашу с Питом игру.       — Правда. Ради твоего блага, — нежным голосом отвечает Пит и гладит мою руку, лежавшую всё это время на столе. — Китнисс, тебе нельзя волноваться, мы просто не хотели, чтобы тебе было плохо, — оправдывается Пит, пленяя меня своими кристально-голубыми глазами.       — Я в любом случае узнала бы это, — смягчаюсь я под мягким взглядом мужа. — Надеюсь, больше нет того, что вы мне не рассказали? — переплетаю наши пальцы, легко улыбаясь.       — Никто не знает о вашей личной жизни. Все строят разного рода предположения насчёт вас двоих, среди которых есть и правда. Но никто не знает наверняка, что вас объединяет, а может и не объединяет. Поэтому все здесь шокированы твоим положением, — кивает Хеймитч на мой живот, а я невольно прикладываю к нему ладонь, слегка поглаживая. — Поэтому и будут проводить интервью. Им интересно, чем живут победители Игр в мирное время, — спокойно объясняет бывший ментор, доедая свое мясо, а я, наконец, понимаю столь бурную реакцию тех репортеров на вокзале и Эффи, которая разревелась от того, что увидела меня.       — Но ведь доктор Аврелий знает о моей личной жизни, я думала, что всем известно обо мне, — непонимающе говорю я, хмурясь.       — Он не может раскрывать личную жизнь своих пациентов. Приказ Хевенсби о сохранении врачебной тайны и неприкосновенности личной жизни, — смешно отвечает Хеймитч голосом Плутарха.       — Поэтому придумали этот ужин и интервью. Все хотят разузнать о нашей личной жизни, чтобы понять, правы они в своих догадках или нет, — додумываю я мысли Хеймитча, а он одобрительно кивает.       — Правильно, солнышко, — он вытирает руки о салфетку и встаёт из-за стола, задвигая стул. — Завтра придёт твоя команда подготовки, — тыкает он в меня пальцем, а я понимаю, что будет сложно рассказать им всё, ведь им всегда нужны подробности, которые я привыкла хранить в тайне. — Нас ждёт важный-преважный день, — пищит бывший ментор голосом Эффи, на что мы посмеиваемся, а он уходит в свою комнату.       Доедаю свой ужин и иду в комнату, непонимающе смотрю на Пита, когда он проходит дальше по коридору в поисках своей комнаты. А потом вспоминаю, что сама сказала ему спать отдельно от меня.       — Пит, — виновато окликаю я его, понимая, что перешагиваю через свою гордость, — останься со мной, — умоляю я его, а он победно улыбается и заходит в мою комнату.       Я переодеваюсь в ночную рубашку и залезаю под одеяло. Пит снимает свою одежду и надевает пижамные штаны. Невольно засматриваюсь на его тело, а когда он это замечает, то смущенно отвожу глаза. Он улыбается и ложится рядом со мной, не решаясь обнять. Я двигаюсь к нему и кладу голову на его грудь и руку рядышком. Он кладёт свою руку на мою и шепчет заветное:        — Всегда, — целуя меня в макушку.