После...

      Ночь в Капитолии повлияла на меня не лучшим образом. Сон обрывается через каждый час из-за моих криков и того, что мне снилось. Снова кошмары. В этот раз они будто стали еще красочнее, насыщеннее, реалистичнее. Пит тоже не смог нормально уснуть. Ему тоже снятся кошмары, но будят его не они, а мои вскрики. С каждой минутой я всё больше понимаю, что эта поездка была ошибкой. Нам не стоило покидать родного дома. Я не могу находиться в этом месте, я готова взвыть от того, что не могу уехать, не должна, и это терзает меня ещё больше. Заснуть мне так и не удается, после тщетных попыток хотя бы постараться закрыть глаза и успокоиться.       Аккуратно убираю руку Пита со своего живота, чтобы не потревожить его чуткий сон, который наконец пришёл к нему спустя некоторое время, после моего очередного пробуждения. Ему нужен отдых, как и мне, но я не могу позволить себе такого, не могу больше видеть повторяющиеся кошмары, повествующие о моей жизни. Самое страшное в них — правда. Все события уже произошли, ничего не вернуть и не избежать, лишь жить с этим. Это моё наказание за всё то, что я сотворила.       Я тихо покидаю пределы комнаты, а потом и нашего пентхауса, выбираясь на свежий воздух, туда, где мы с Питом однажды застали закат, оранжевый, такой настоящий и неподдельно чистый. Чудом здесь ещё сохранилась обстановка тех времён, что меня нисколько не отпугивает, а наоборот навевает мысли о хороших моментах моей жизни, пусть их и можно пересчитать по пальцам. Именно это место во всём Капитолии вызывает у меня улыбку, только здесь я могу спокойно вдохнуть полной грудью и ненадолго расслабиться. Теперь это место не имеет силового поля в виде купола, что я моментально проверила, бросив небольшой камень в воздух, который впоследствии просто упал за пределы крыши.       Низ живота неприятно тянет и покалывает, это подводит меня к тому, что я врежу собственному ребёнку своими дурными мыслями и необдуманными действиями. Подтянувшись за край невысокого бортика, я сажусь на него и сильнее кутаюсь в кофту, скорее не от холода, а от неприятного чувства, что за мной следят. Меня бросает в дрожь от таких мыслей, и я стараюсь отогнать их, наблюдая за ночным небом столицы. Солнце ещё не взошло, что дает право ночи некоторое время владеть этими окрестностями. Луна чуть поблёскивает в стёклах высотных зданий столицы и отбрасывает свой свет на мое лицо, от чего я неприятно морщусь.       Пит приходит спустя какое-то время, видимо, заметив, что меня нет рядом. Он знает, что я могу уйти сюда, он слишком хорошо меня знает. Его тяжёлая поступь слышна за несколько метров, что сразу выдаёт его. Я неспешно оборачиваюсь и дарю спокойную, умиротворенную улыбку юноше, предлагая сесть рядом со мной.       — Тут холодно, Китнисс. Решила заболеть? — он делает несколько решительных шагов в мою сторону и подаёт мне руку, а я продолжаю улыбаться и оставаться на своём месте, внимательно смотрю на него, ожидая последующих действий.       — Я не замерзла, правда, — легкие предательски сжимаются, и я начинаю кашлять. Пит хмурится и подходит вплотную ко мне. Аккуратно поднимает меня на руки и несёт обратно в комнату.       — Так лучше, — говорит он, закутывая нас обоих в одеяло и обнимая меня. Я недовольно ворочаюсь, ища удобное положение, но мне это почти не удается.       В комнате по-прежнему открыто окно. Свежий воздух врывается в помещение и окутывает нас с головы до пят, позволяя быстрее уснуть и забыть обо всём, что прежде мешало это сделать. Пит прикасается губами к моему лбу и нежно гладит мою спину именно там, где она болит. Мне становится легче, уткнувшись носом в шею мужа и вдыхая его запах, я засыпаю.       Мой сон длится недолго из-за очередного кошмара и мешающих мне лучей солнца, что светят прямо в глаза и заставляют морщиться. Пытаюсь спрятать лицо, чтобы поспать ещё немного, но мне это не удаётся, кажется, что солнце заполнило всю комнату и нарочно светит изо всех сторон. Пит обводит моё лицо пальцами и аккуратно поднимает мой подбородок, чтобы прикоснуться к моим губам своими. Когда ему это удаётся, на моём лице расцветает улыбка, а щёки заливаются краской. Я сильнее прижимаюсь к нему, чтобы он не заметил моего прежнего стеснения и красноту лица. Это утро, как ни странно, начинается хорошо, но плохие мысли ещё не готовы покинуть мою голову, а кошмары никогда не оставят мою душу — это все наводит тоску и заставляет меня перестать радоваться.       Сегодня нас ожидает тяжёлый день. Я не готова раскрыться всей стране, не готова впустить всех в свою личную жизнь. К этому вообще невозможно подготовиться. Я не могу так просто рассказать всем о том счастье, что почувствовала, когда мы сблизились с Питом, когда мы смогли продолжить нашу жизнь несмотря ни на что, хоть это и очень тяжёло. Сейчас я боюсь, что кто-то сможет разрушить все это. Боюсь потерять Пита снова, боюсь потерять ещё не родившегося ребёнка. Боюсь снова остаться одной и потерять смысл жизни.       За мыслями я не заметила, как открылась дверь в нашу спальню, и появилась восторженная Эффи.       — Мои любимые! Вставайте, сегодня нас ждёт важный-преважный день! — женщина проходит в комнату и прикрывает окно, на что Пит недовольно вздыхает и сильнее прижимает меня к себе.       Эффи, пританцовывая, покидает нашу комнату, а нам приходится встать и начать собираться к завтраку. Тёплая вода в душе немного расслабляет мышцы и снимает боль моего тела, которое слишком затекло. Шум воды успокаивает нервы, ароматный капитолийский шампунь бережно очищает мои волосы, а гель для душа приятно обволакивает кожу и придает ей неповторимый запах. Выключив воду, я надеваю нижнее бельё, закутываюсь в махровый халат и подхожу к раковине, чтобы умыть лицо и почистить зубы. Мой вид подавляет меня еще больше: темные круги под глазами от недосыпа, запутанные мокрые волосы, бледность, присущая мертвому, и усталость на лице. Умываюсь, стараясь больше не заглядывать в зеркало, как я обычно это делаю, что получается крайне плохо, я каждую секунду сталкиваюсь со своим отражением, которое не покидает меня уже много лет, оно будто показывает сущность моей грязной души, будто раскрывает все тайны. Расчёсываю волосы и посматриваю на свою фигуру в зеркало, откладываю гребень и развязываю халат, внимательно рассматривая свой живот. Поворачиваюсь боком и аккуратно прикладываю ладони к нежной коже живота. Поглаживаю его, чуть улыбаясь, внутри меня теплится комочек надежды, наполняя меня в такие моменты ещё больше. Я до сих пор не могу поверить в счастье, испытываемое в те моменты, когда понимаю, что внутри меня растёт маленькое существо, которое скоро появится на свет. Но больше всего я испытываю страх и волнение, я не могу разобраться в том, что делать дальше, я пытаюсь сделать это, но не получается. Я понимаю, что не могу загадывать наперёд, потому что боюсь разочароваться во всём. Но самое страшное на свете — это потерять всё то, к чему мы смогли прийти за эти семь лет, когда сменилось правительство и законы нашего государства.       Продолжаю нежно прикасаться к животу и поглаживать его, чувствуя, как все мое тело расслабляется. Чувствую неповторимое тепло и радость от того, что внутри меня растёт наш ребенок. Неожиданно мне становится больно, и я прикладываю руку к этому месту на животе, но вдруг боль повторяется, а рукой я ощущаю несильный удар. Я не понимаю, что происходит, и продолжаю стоять и держать руки на животе, ожидая новой волны боли. И это случается. Снова лёгкий удар изнутри, а потом ещё и ещё. Позже я понимаю, что мне не так больно, как страшно. Я не понимаю, что это и почему так происходит. Шумно выдыхаю и выхожу из ванны, держа обе руки на своём животе.       — Китнисс, что-то случилось? — Пит моментально встает и подходит ко мне, кладя одну ладонь на мой живот, а вторую на спину.       Я улыбаюсь после того, как ко мне приходит понимание происходящего. Аккуратно перекладывая руку Пита на место, где чувствовала вспышку боли, ожидая того же. Изнутри снова идет лёгкий удар, а я чуть вздрагиваю от неожиданности, потому что не могу к такому привыкнуть. Пит непонимающе смотрит на меня, не убирая своей руки, а я продолжаю улыбаться ему и обнимаю.       — Наш ребенок. Он толкается, — поясняю я мужу, а он обнимает меня сильнее, чуть прикасаясь губами к моей шее.       Пит опускается на колени передо мной и прикладывает ухо к моему животу, что смущает меня, но я ничего не говорю. Провожу рукой по его мягким пшеничным волосам, убирая пряди, упавшие на лицо. Снова чувствую удар, который на этот раз довольно сильный, мне становится очень больно, и я дрожу, закусывая нижнюю губу до боли.       — Это чудо, это невероятно, — шепчет воодушевлённый Пит, оставляя сначала поцелуй на моём животе, а потом на моих губах. — Тебе больно? — опускаю голову на его грудь и сцепляю свои руки вокруг него, еле заметно кивнув.       Моя спина начала болеть, как и ноги, и я невольно облокачиваюсь на Пита, сильнее сжимая его спину. Он заметно разволновался и взял меня на руки, сев на кровать.       — Китнисс… Китнисс, всё в порядке? Тебе плохо? — прикрываю глаза, стараясь погрузиться в сон и унять физическую боль, но перед глазами встают ужасные моменты прошлого, которые не дают мне этого сделать. Моё дыхание становится учащённым, а тело подрагивает от нахлынувших воспоминаний. — Не молчи, прошу, — молит Пит, поглаживая по спине. — Скажи, тебе плохо? Может быть, позвонить врачу? — сердце отбивает неровный ритм, а боль начинает покидать моё тело, пробивая его дрожью. — Пожалуйста, Китнисс, скажи хоть что-нибудь, — нежнее обнимаю Пита, стараясь выровнять дыхание и сердцебиение и проводя рукой по животу.       — Всё хорошо, мне лучше.       — Китнисс, пожалуйста, не пугай меня так больше и говори, всегда говори, что тебя беспокоит, ладно? — он целует меня в лоб и гладит по голове, продолжая держать меня на своих коленях.       Я киваю и стараюсь улыбнуться.

***

      — Мои дорогие, вы чудесно выглядите! Вы такие…такие молодцы, я вас так люблю! — Эффи поспешно стирает свои слёзы платком, чтобы её легкий макияж не смылся вовсе. Она обнимает каждого из нас и снова даёт советы, как нам себя вести на сцене. — Каждый будет выходить по очереди, определённой номером Дистрикта, поэтому вы идёте в самом конце. Цезарь будет задавать вам личные вопросы, иногда они могут не знать грани приличия, но только вы решаете отвечать на них или нет. Улыбайтесь, когда выйдете на сцену, покажите им счастливую семью! — она держит наши руки в своих, давая разного рода наставления.       — В этот раз легче, не нужно притворяться, — не подумав, обрушиваю я фразу, глядя на Пита, а он внимательно смотрит на меня. — Извини, — я виновато опускаю глаза.       — Все нормально, Китнисс, тебе не за что извиняться, ты права, теперь всё по-настоящему, — он отходит и садится на диван. Эффи обнимает меня и тоже садится, а я, сколько не пыталась, не могу спокойно сидеть на месте из-за волнения перед интервью и стыда перед Питом. Мне, определённо, нужно научиться держать свой язык за зубами.       Я нервничаю, когда понимаю, что больше половины людей, что пришли сюда, уже дали интервью, совсем скоро наша очередь. Телевизор в небольшой комнате, в которой мы находимся, висит на стене, а напротив стоит мягкий большой диван, но я не могу усидеть на месте, поэтому просто хожу из стороны в сторону, пытаясь подавить воспоминания. Иногда я останавливаюсь, чтобы посмотреть на экран, если слышу вопрос, который меня заинтересовал. Но потом снова продолжаю ходить по комнате, стараясь предугадать, что у нас может спросить Цезарь. Он нисколько не изменился с тех пор, как впервые брал интервью у меня. Его вид всё такой же, что и был тогда, правда, теперь у него натуральные тёмно-каштановые волосы, которые придают ему вид обычного человека, зато манера держаться у него осталась поистине капитолийская. Цезарь также шутит, и разговор со всеми гостями его шоу проходит в непринуждённой обстановке, кажется, никто не нервничает так, как я. Никто не стесняется, не волнуется, все ведут себя спокойно и сдержанно, даже Джоанна, что удивительно. Сначала я не понимаю, почему мне кажется, что она выглядит другой, но позже внимательно смотрю на неё. Её средней длины волосы стали светлее на несколько тонов, лицо уставшее и изможденное, что даже косметика не может этого скрыть. Последний раз я видела её лет пять назад, и, по-моему, она слегка поправилась, но есть что-то ещё. Не могу понять, почему она мне кажется такой необычной. Но когда она поднимается и встает боком, чтобы поблагодарить Цезаря и уйти со сцены, я понимаю, что в ней так изменилось, и почему она поправилась. Я замерла, не веря своим глазам.       — Беременная Джоанна? Никогда бы не подумал, — удивленно озвучивает мои мысли Пит, стоящий вплотную к моей спине, и, резко обернувшись, я попадаю в пленительный цвет глаз моего мальчика с хлебом.       — Прости меня, я снова сказала, не подумав, — предпринимаю попытку извиниться за свои слова, насчёт притворства, потому как понимаю, насколько я обидела Пита, который любит меня с пяти лет.       — Я ведь сказал, что всё нормально, я не обижаюсь, Китнисс, просто давай жить настоящим, хорошо? — и он обнимает меня, гладя по спине.       — Хорошо, — продолжаю стоять в его объятиях, пока не вижу на экране человека, который помогает Джоанне уйти за кулисы, прижимая её к себе за талию, а другой рукой держа её руку. Мои глаза будто сыграли со мной злую шутку, потому что это невозможно. Не могу поверить, что они, по-видимому, семья. Пит замечает, что я уже не обнимаю его в ответ, а внимательно слежу за парой, которая покидает сцену под оглушительные аплодисменты и вскрики. Он разворачивается и тоже удивленно смотрит на экран. Как давно я не видела этого человека и как, оказывается, скучала по охоте вместе с ним. Невольно слеза скатывается по моей щеке. Я пытаюсь понять, когда порвалась та нить, что соединяла наши души, и осознаю, что в тот момент, когда я потеряла сестру. Прежде бывшая пламенем обида в груди исчезла, осталась лишь пустота, будто нас с Гейлом никогда не связывало что-то важное. Мы стали чужими друг другу, и только сейчас я понимаю, что чувствую горечь и тоску. Мне не хватало его, но лишь как друга. Я бы не могла быть с ним — он многое для меня значит, но я не испытываю тех чувств, что теплятся в моей груди при мыслях о Пите. Я не люблю Гейла, никогда не любила. — Я рада за них, — спустя долгие минуты произношу я, снова обнимая Пита, который выглядит на удивление спокойным, а я так боюсь, что у него случится очередной приступ.       — Они заслужили это, как и мы, — Пит убирает за ухо упавшую на лицо прядь волос и аккуратно проводит пальцами по щеке, а потом целует мои губы.       Дальше на сцене появляется Хеймитч, странно, что его не было с нами все это время. Он пьян, чем забавляет публику. Его односложные ответы так ничего и не объясняют, он не отвечает на некоторые вопросы, постоянно достает из внутреннего кармана пиджака свою фляжку, ведёт себя немного грубо и смеётся во весь голос. Кажется, Эффи готова взорваться от такого поведения нашего старого ментора.       — Пойдёмте со мной, — зовёт нас Эффи, и мы покидаем нашу комнатку, выходя в небольшой коридор, который ведёт прямиком на сцену. — Вы выходите на сцену после этого пьяницы, — недовольно указывает она в его сторону, — вам разрешено давать интервью вместе, я договорилась с Плутархом насчёт этого, — она смущенно улыбается, а я обнимаю её в знак благодарности, ведь без Пита мне не пережить это интервью. — Ведите себя естественно, не молчите, улыбайтесь, и будьте приветливыми, — пока она всё говорила нам, Хеймитча уже провожали за кулисы в нашу сторону. От него ужасно пахло перегаром и блевотиной, что меня саму чуть не вырвало. Эффи с отвращением взяла его под руку и потащила в гримёрную комнату, чтобы привести в чувства, а тем временем Цезарь уже начал объявлять нас.       — … Они смогли пережить всё это. Она символ революции, а он — её голос. Они смогли пройти через это вместе. Они выжили. Итак, поприветствуем, люди, без которых мы не имели бы всего того, что имеем сейчас, Китнисс Эвердин и Пит Мелларк! — я крепче сжимаю руку Пита, когда мы выходим на сцену, стараясь улыбаться. На нас обрушивается град аплодисментов, люди внимательно смотрят на нас, наверное, не верят, что мы теперь вместе, а может и вовсе не знают об этом. И сейчас они настроены узнать о нас как можно больше, чтобы развеять все мифы, касательные нашей личной жизни, что меня совершенно не устраивает. Я не хочу открываться всем этим людям, не хочу становиться достоянием общественности снова.       — Добрый вечер, Цезарь, — приветствует Пит ведущего и помогает мне сесть на диван, садясь рядом со мной.       — Вы представить не можете, как мы рады видеть вас в этот знаменательный день здесь! Не так ли? — почти кричит Фликерман в своей особой манере, и весь зал заливается аплодисментами. Они выкрикивают наши имена, что-то спрашивают, но я не различаю слов, мне дурно от того, что все эти люди пытаются залезть в мою личную жизнь. И почему этот день он назвал знаменательным? Понимаю, что не могу вспомнить число и месяц, я не обращаю на это внимания с тех пор, как меня отправили в ссылку в Дистрикт-12. Семь лет назад, а может и того больше.       — Мы тоже очень рады, — спокойно произношу я, чуть сильнее сжимая руку Пита и ища в нем поддержки, которая мне сейчас очень необходима.       — Все мы помним вашу историю, которая смогла изменить нашу страну. Мы знаем всё, что вы пережили во время Игр и революции, — он тяжело вздыхает, а зал замер в ожидании, кажется, что микрофон, прикреплённый к моему платью, улавливает звуки моего сердцебиения и разносит их по всему залу, — это было тяжёлое время для всех нас, но самым тяжёлым было восстановить свою жизнь после всех этих событий. После окончания революции никто не слышал о вас, мы не знаем, что произошло за эти годы, в которые вся страна была в неведении. Я знаю, насколько это тяжело — вспоминать прошлое, но всё же я задам свой вопрос, — он переводит дыхание, я нервно поглядываю на Пита, а Пит на меня, стараясь утешить своей доброй улыбкой, что немного успокаивает, — что же происходило после того, как вы вернулись в свой родной Дистрикт?       — Мы многое потеряли во время революции, но… Знаешь, Цезарь, все эти люди умерли не зря, они сделали многое на благо революции, и мы просто обязаны жить дальше. Благодаря павшим в это тяжёлое время, мы обрели мир и согласие в нашей стране. Я до сих пор не могу поверить в то, что моих близких уже нет в живых. Мне было очень сложно пережить всё это, но самым тяжким оказалось — это перестать видеть в Китнисс врага, и не пытаться убить её. Она помогла мне справиться с этими демонами внутри меня. Она всегда значила для меня больше, чем жизнь, но иногда у меня было будто помутнение рассудка, действие охмора дурно сказалось на мне, и мои частые приступы были огромной опасностью для Китнисс, но она не желала оставлять меня наедине со всем этим. И она была всё это время рядом со мной, мы вместе постарались восстановить друг друга после всего этого. Сейчас прошло уже достаточно времени, но некоторые раны в наших искалеченных душах ещё не зажили, — я просто сижу рядом и улыбаюсь Питу, он говорит уверенно, чётко и понятно, его голос завораживает. Он рассказал самое важное, но ничего не сказал про наши отношения, скорее всего, это не уйдёт от Цезаря. В зрительном зале слышны всхлипы и перешёптывания, что меня немного смущает.       — Но как же ваши отношения? Ведь все мы наслышаны о том, что на Играх вы лишь притворялись, но что сейчас? Это тоже притворство? Может быть дружеская поддержка? — Цезарь кивает на наши сцепленные руки и улыбается нам, внушая некоторое доверие.       — Мы многое значим друг для друга, — неуверенно начала говорить я, потому как молчать всё интервью мне не удастся, Пит одобрительно сжал мою ладонь, подталкивая к следующим словам, — и на Играх мне было просто тяжело разобраться в том, что я чувствую, я не понимала этого, пыталась отогнать все мысли, я старалась забыть это время как страшный сон, но у меня не получалось… И Пит… Он всегда был рядом, готовый защитить меня всеми способами, даже отдать свою жизнь за меня. Я никогда не смогу отплатить ему той же монетой. И я до сих пор виню себя в том, что не осталась с тобой в последнюю ночь Квартальной Бойни, что позволила Сноу забрать тебя, — чуть тише произношу я последнее предложение, внимательно глядя на Пита, я никогда не говорила ему этого, поэтому он немного удивлён. — Я люблю его, не знаю, чтобы стало со мной, не будь рядом Пита, — слегка улыбаюсь, но по щекам всё-равно успевают скатиться несколько слезинок. Пит аккуратно протирает мое лицо пальцами, чтобы убрать мокрые дорожки.       — Китнисс всегда была для меня любимым человеком, и… Не могу представить того, чтобы случилось не будь мы вместе, думаю, мы смогли начать жить заново. Всё это время мы были вместе, мы стали друг для друга семьёй, которой лишился каждый из нас. Я благодарен судьбе, что она свела меня с этой прекрасной девушкой, которая стала моей женой, — мое сердце пропускает несколько ударов от слов Пита, и я обнимаю его, стараясь выразить всю свою любовь, которая только существует в моем сердце. Весь зал встает и начинает аплодировать, они плачут, их снова тронула наша история, только теперь в этом зале находятся не только притворные капитолийцы, но и обычные люди, которые прошли с нами через эту революцию.       — Боже мой! Так вы теперь женаты? — восклицает Цезарь, на что мы вместе киваем, разняв наши объятия. — Мы рады за вас! Мы рады всей страной, что вы смогли обрести то счастье, которого были лишены. Я правильно понял, что вы с Китнисс ждёте ребёнка? Сейчас ведь в новостях только и делают, что показывают ваши с Питом фотографии и обсуждают пополнение вашей семьи! У вас есть ещё дети? — я замечаю, что всё это время держала свободную руку на всем животе, слегка поглаживая, но и без такого жеста можно было понять, что я беременна, ведь моё платье не способно это скрыть.       — Да, Цезарь, мы ждём прибавления в нашей семье, — отвечает Пит, обнимая меня за талию, — это наш первенец, поэтому мы с нетерпением ожидаем тот день, когда наш ребёнок появится на свет, — радостно рассказывает он.       — Вы уже знаете, кто у вас будет? — Цезарь немного наклоняется в нашу строну и ждёт ответа.       — Нет, но Пит считает, что будет девочка, он так мечтает о дочке, что я просто обязана её родить, — мне не особенно хочется всё это рассказывать, но я немного успокоилась.       — Думаю, наше интервью подошло к концу, а мы благодарим вас, Пит и Китнисс, что смогли посетить сегодня нас и ответить на интересующие жителей страны вопросы. Спасибо вам огромное, — он целует мою руку и пожимает руку Питу. — А с нами были Пит и Китнисс Мелларк! — на нас обрушивает шквал аплодисментов, в зале поднимается оглушительный крик, что мне становится плохо. Пит уводит меня со сцены, помогая устоять на ногах, а потом приносит стакан воды.       — Спасибо, — благодарю я, когда наконец утоляю жажду и убирая пустой стакан.       — Хорошо себя чувствуешь? — Пит сидит передо мной на корточках и держит мои руки в своих.       — Теперь да, — я улыбаюсь, не натягиваю фальшивую улыбку, как делала это раньше, а искренне улыбаюсь Питу и, наклоняясь, целую его. — Я люблю тебя, — шепчу я ему прямо в губы.       — Я тоже люблю тебя, Китнисс, — его горячее дыхание разбивается о мои губы, и мы снова сливаемся в поцелуе.