После...

      Автомобиль едет по дороге ровно и стремительно, его ритм убаюкивает меня, как и быстро сменяющийся пейзаж за окном. Медленно погружаясь в сон, чувствую, как моя голова опускается набок, а потом и всё тело под действием тяжелых ладоней опускается на колени их обладателя. Руки обнимают меня, а потом поднимают в воздух. Я чувствую себя тряпичной куклой, которой играла в детстве и постоянно запутывала её свисающие ручки и ножки. Но меня держат аккуратно, боясь сильно сжать или, наоборот, ослабить. Мгновения сменяются, и воздух вокруг меня становится тяжелее, а лёгкая прохлада резко сменяется уютом и теплом. Моя кожа покрывается мурашками от такой смены температур, а потом становится обычной. Мои глаза налились свинцом, и даже если бы я сильно захотела, то не открыла бы глаза без приложенных усилий, а сейчас мне этого не хочется, ведь моё тело полностью расслаблено, а обладатель тех самых рук нежно держит меня, не давая упасть. Я не могу определить длительность всех действий, кажется, всё происходит неумолимо долго. Моё тело оказывается на мягкой кровати, и я чувствую, как меня переодевают: платье очень бережно снимают с моей фигуры, а взамен надевают ночную сорочку. Мои глаза распахиваются от столь смущающих меня действий и натыкаются на темноту, в которой я почти ничего не вижу.       — Спи, Китнисс, — чуть хриплый голос, пропитанный заботой и нежностью, произносит эти слова, и я закрываю глаза, повинуясь этому голосу, — всё хорошо, я рядом, — шепчет он, укрывая нас одеялом и обнимая меня.       Сон совсем не идёт, а голова начинает гудеть от мёртвой тишины и тьмы, в которую погрузилось пространство. Будто тысячи электрических зарядов пронзили мои конечности, когда я перестала шевелиться. Глаза болезненно щурятся, пытаясь привыкнуть к темноте, что выходит только тогда, когда я, приложив немало усилий, разворачиваюсь лицом к окну. Моё лицо озаряет слабый отблеск луны, помогая расслабиться. Чувствую, как Пит придвигает меня ближе к себе, плотно прижимается к моей спине, положив свою широкую ладонь на мой живот. Я ощущаю некое удовлетворение, и глаза начинают слипаться, давая мне заснуть.

***

      — Итак, сегодня Пейлор ждёт нас у себя, — Хеймитч невесело усмехнулся, обходя стол, за которым мы сидим, и попивая горячительный напиток из своей потертой фляжки. — Постарайтесь перестать думать о том месте, в котором вы находитесь, — он прочистил горло и остановился у своего места, оперевшись руками о спинку стула, — всё в прошлом. Я понимаю, что чувствует каждый из вас, мне и самому, так сказать, паршиво, — он делает ещё несколько глотков и садится за стол.       — Хватит пить, — прикрывая нос рукавом кофты, говорю я, — я скоро задохнусь от этого запаха, — отодвигаю тарелку с едой, так и не попробовав её из-за рвотных позывов, происходящих благодаря запаху перегара.       — Тебе уже действительно хватит, — сквозь зубы произносит Пит и силой забирает фляжку из рук опешившего Хеймитча.       Старик бурчит что-то невнятное по поводу нашего эгоизма, но больше к выпивке не притрагивается, лишь быстро проглатывает свой завтрак и перемещается на диван.       — Китнисс, поешь хоть немного, — просит Пит, поглаживая мою руку своей, — ты ведь сегодня совсем не ела, — он убирает волосы с моих плеч, легко задевая шею пальцами.       — Я не хочу, — отмахиваюсь я, хотя сама понимаю, что я не ем только потому, что всё мною съеденное сразу захочет покинуть мой желудок. — Подай, пожалуйста, сок, — через некоторое время обращаюсь я к Питу, который уже начал вставать из-за стола, но потом обратил на меня внимание и дотянулся до кувшина с соком, чтобы налить мне, что он и делает, наполняя мой стакан свежим напитком. — Спасибо, — я улыбаюсь впервые за этот день и начинаю медленно опустошать стакан, чувствуя, как насыщается мой организм.       Без слов встаю из-за стола и ухожу в направлении лестницы на крышу. Я так хочу побыть одна, что даже компания Пита меня уже перестала устраивать. Хорошо, что он не идёт за мной, ведь мне действительно нужен отдых от всего этого. Медленно преодолеваю пролет лестницы и оказываюсь на крыше, где по-прежнему чувствуется атмосфера подготовки к Играм, от чего меня снова передергивает. Нахожу свой плед, забытый мною вчера, когда я последний раз сюда приходила, а бываю я теперь здесь чаще, чем в нашей с Питом комнате.       Сегодня в столице похолодало, а в новостном шоу даже говорили о том, что скорее всего будет дождь. Оно и хорошо, солнце здесь кажется ненастоящим, искусственным, по сравнению с Двенадцатым. Небо затянуло грозовыми тучами, предвещающими начало дождя, что и прогнозировали сегодня все телеканалы. Чувствую, как на плед, в который я укуталась, начинают опускаться капли, как и на всю крышу Центра. Не спешу покидать этого места, наслаждаюсь такой близостью с природным явлением, самой природой, которой я сейчас лишена из-за временного отъезда.       Мысли снова возвращаются к тому, что я чувствую себя одинокой. Я хочу этого, но борюсь с такими чувствами всякий раз, когда они заполняют моё сердце. Мне снова и снова не хватает той родительской поддержки, которой я лишилась с того момента, как отец покинул этот мир. Сейчас я бы больше всего хотела услышать его одобрение, что я всё сделала и продолжаю делать правильно, ведь мне так этого не хватает. Я просто хочу, что он одобрил каждый мой выбор, каждый сделанный мною шаг, чтобы быть уверенной в правильности всего этого. Сейчас мне кажется, что он совсем рядом, так близко, что я могу до него дотронуться, почувствовать его поддержку. Слёзы заполняют мои глаза, и я судорожно вздыхаю, чтобы попытаться успокоиться. Всё это лишь иллюзия, обман, в котором погрязла моя жизнь с тех самых пор, когда я начала лишаться самых дорогих мне людей по собственной вине. Примроуз, милая, я так хотела бы снова обнять тебя, хотела бы услышать твои мудрые советы, поделиться с тобой всем сокровенным, но больше это невозможно.       — Я люблю тебя, — слёзы одна за другой скатываются по моему лицу, смешиваясь с каплями дождя, — мне так тебя не хватает, — снова шепчу я в пустоту, надеясь, что меня услышит сестра.       Сердце начинает биться сильнее, когда моя рука неосознанно начинает гладить живот, чувствую ответную реакцию совсем беззащитного ребенка, которого оберегать под силу только его родителям. Чуть улыбаюсь мысли, что через месяцев пять, а может и того меньше, я смогу увидеть нашего с Питом малыша, а может, нашу малышку. Я всеми силами буду стараться делать всё так, чтобы этому ребенку было хорошо, чтобы ничто не угрожало его жизни, чтобы он всегда был любимым в нашей семье. Он и сейчас любим и желанен нами.       Становится совсем холодно, и мне приходится покинуть крышу, чтобы ненароком не заболеть и не навредить этим малышу. Оставляю плед в плетеном кресле, на котором оставила его и в прошлый раз, и возвращаюсь в помещение, плотно закрывая дверь. Стираю слёзные дорожки со щёк, и глубоко вдыхаю, чтобы восстановить прежний ритм сердцебиения и дыхания, преодолевая лестницу и входя в наш пентхаус. Хеймитч что-то говорит Питу, чуть нахмурившись и нервно постукивая пальцами по поверхности стола, за которым они сидят напротив друг друга. Приближаясь, я могу расслышать только отрывок незаконченной фразы, прежде чем оказываюсь замеченной.       — … ей нужно время, ты ведь знаешь, что… — Хеймитч поворачивает голову в мою сторону и замолкает, увидев меня. И думать не надо, чтобы понять, что разговор был обо мне и о моём странном поведении. — А вот и ты, — прерывает он неловкое молчание, — я как раз рассказывал мальчишке, как нужно вести себя на ужине с теми, кто туда приглашен, — сначала не понимаю, о чём он говорит, но потом до меня доходит, что он врёт мне, пытаясь оставить в тайне их разговор. А я и не настаивала узнать того, что именно они говорили обо мне.       — Жаль, что я пропустила столь важную лекцию, наверное, Эффи будет вне себя от радости, что это ты говорил нам о правилах поведения и манерах вместо неё, — легкая насмешка так и норовит слететь с моих уст, но я держусь, лишь слегка приподнимаю уголки губ и сажусь за стол, который уже накрыт к обеду. Видимо, я слишком долго пробыла в одиночестве, раз сейчас уже настало время обеда.       Моя порция уже дожидается меня, чему я несказанно рада, ведь голод настиг меня еще утром, когда я только проснулась, правда, я не могла есть из-за тошноты, но сейчас мне ничто не мешает, наконец насладиться едой. Пододвигаю тарелку ближе к себе, и принимаюсь поглощать пищу, запивая всё горячим мятным чаем, который я так люблю. Поглядываю на Пита, чьё лицо сменяет эмоции, но больше всего заметны удивление и успокоение, что я ем. Чуть улыбаюсь ему, мысленно передавая, что со мной всё в порядке, и он, улыбаясь, кивает.       — Ох, как хорошо, что вы все здесь собрались! — восклицает пришедшая Эффи, держа в руках какие-то бумаги. — Надеюсь, вы готовы к предстоящему вечеру? — я киваю, а Хеймитч, сидящий рядом, открывает свою фляжку делает несколько глотков, что теперь не влияет на меня так сильно, как сегодня утром, поэтому я молчу. — Хватит пить, Хеймитч, хочешь появиться в нетрезвом виде перед президентом? — Эффи выхватывает эту фляжку из рук Хеймитча, и тот издает недовольный рык.       — Поскорее бы уже вернуться домой, чтобы не доставали всякие, — он обводит нас своим взглядом, — и я смог наконец выпивать столько, сколько хочу, — он скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула. — Так ты что-то хотела? — говорит он Эффи, которая слегка задумалась, просматривая бумаги в своих руках.       — Ах, да, — она кладёт эти бумаги на край стола и продолжает, — я надеюсь, вы помните ту дату, в честь которой и пройдёт сегодняшний ужин у Пейлор, — я слегка занервничала и сильнее сжала свои руки. Какое сегодня число? Что происходит? Зачем нас всех собирает Пейлор?       — Хм, ты бы ещё сегодняшним вечером спросила, — усмехается Хеймитч, переводя взгляд на Пита, а затем на меня, — похоже не все осведомлены, по какому случаю нас собирают, — он показывает на меня пальцем, и все устремляют на меня свой взгляд.       — Милая, ты действительно не помнишь? — Эффи чуть склоняется ко мне, задавая вопрос, а я хмурюсь, пытаясь понять, о чем они говорят.       — Чего я не помню? — срываюсь я, когда все просто ждут, пока я, видимо, вспомню. — Может, кто-нибудь уже скажет, что происходит? — я немного теряюсь, и мне слегка стыдно за то, что я в чём-то не осведомлена, но больше я злюсь на то, что никто не торопится мне рассказать обо всем. Собравшиеся молчат, будто то, что они должны мне сообщить, — это что-то неприличное, то, о чём нельзя говорить вслух. Будто это то, о чём нельзя напоминать мне.       Пытаюсь вспомнить, какой сейчас месяц, год, что дается мне нелегко, но я вспоминаю, правда число я не помню. Я не могу вспомнить какой сегодня день.       — Что здесь происходит? — не выдерживаю я, вскакивая со стула и с силой упираясь кулаками в стол.       — Китнисс… — Пит тоже встает и аккуратно обхватывает мое запястье, пытаясь успокоить.       — Вы расскажете или нет? — нервно одёргиваю я руку, не давая Питу продолжить говорить.       — Китнисс, сядь, — я покорно сажусь, боясь снова услышать настолько ядовитый голос Хеймитча, сидящего рядом со мной. — И ты, Пит, — рычит он и переводит взгляд на недовольную, слегка обиженную Эффи. Пит садится и неловко придвигает свою руку к моей, чтобы дотронуться, что у него и выходит: я позволяю ему не только дотронуться до меня, но и слегка сжать мою руку, добавляя уверенности и защищённости.       — Каждый год в этот день празднуется возрождение страны из пепла, — я внимательно слежу за движением губ капитолийки, которая ожидает моей реакции, — каждый год мы вспоминаем людей, павших во имя свободы всего народа, во имя счастья каждого, — Эффи говорит с таким трепетом, что моё сердце пропускает несколько ударов после того, как её голос стихает.       Только сейчас понимаю, что мы с Питом первый раз появимся на этом ужине за все восемь лет. Теперь мне становится понятно, почему вокруг нашего появления было столько шума. Я начинаю задумываться, почему нас не приглашали на подобное мероприятие годами ранее, и вспоминаю про свою ссылку в родной дистрикт, о том, что меня считают психически нездоровой — такой диагноз мне поставили, чтобы избежать моего заключения. Я даже не знаю, были ли осведомлены в этом люди, но чувствую, что, скорее всего, нет. Никто ничего не знал о моей жизни, никто не знал причину моего возвращения домой в трудный период моей жизни. Моя жизнь была закрыта от посторонних глаз зеркальным куполом. Теперь уже наша жизнь. Но только сейчас этот купол будто разрушили, каждый смог заглянуть в самое сокровенное, в то, что мы так тщательно скрывали. В нашу семейную жизнь, если её можно таковой назвать. Ведь я до сих пор не могу воплотить себя в роли жены, в роли хранительницы очага, сколько бы стараний я не прикладывала.       Хеймитч следит за моим лицом, на котором эмоции сменяются друг другом, пока я вспоминаю каждый яркий момент из наших жизней. Пит продолжает держать меня за руку, боясь, что я могу погрузиться глубоко в себя, и тогда я снова стану избегать любых разговоров и встреч, лишь буду сидеть на одном месте и глядеть в неизвестном направлении, будто сквозь пространство и время. Эффи пытается ещё что-то говорить, но я ее не слушаю. Все мысли вернулись к своему началу, которому дало посещение крыши.       Примроуз — вот, кто действительно не должен был умереть, кто действительно испытал то чувство, когда оказываешь не в том месте, не в то время. Перед глазами снова встает эта картинка, как Прим отчаянно пытается избежать своей смерти, а я не могу её спасти, как она последний раз произносит мое имя, вкладывая в это всю свою боль и беззащитность маленького ребёнка. Чувствую, как моё сердце начинает неприятно покалывать, а в горле образовывается комок. Я не должна снова отпускать слёзы, ведь я помню, как Пит однажды успокаивал меня, говоря, что Прим очень грустит, когда видит мои слёзы, а ведь она видит, она продолжает чувствовать всё то, что чувствую сейчас я. Мы до сих пор связаны, как и всегда я считала, просто Пит однажды подтвердил все мои мысли по поводу этого. Я уже не сдержала себя сегодня, теперь мне лишь нужно подумать о чём-то хорошем, о чём-то, что даст мне силы пережить всё это.       Что меня может успокоить?       Я могу думать о Пите, который сейчас сидит напротив меня и вглядывается в мои глаза, пытаясь донести до меня свои чувства и мысли. Его пшеничные волосы слегка переливаются от света ламп, а бездонно голубые глаза, так напоминающие два бескрайних океана, блестят, выражая невероятную нежность и заботу, когда он снова и снова прикасается ко мне. Он так хочет, чтобы я смогла пережить всё то, что происходило с нами. А я до сих пор не знаю, как ему удалось справиться со этим, когда я так стараюсь, но ничего не выходит. Конечно, некоторые воспоминания его никогда не оставят, заставляя постоянно думать об этом, возможно, жалеть, что он не мог чему-то препятствовать, оградить кого-то от погибели. Нас будут вечно преследовать какие-то воспоминания, но, на мой взгляд, Пит всегда будет справляться с ними лучше, чем я.       Какие мысли ещё могут меня успокоить, если мысли о Пите ушли совсем в другое русло?       Наш маленький ребёнок, который сейчас находится под моим сердцем; который может меня как успокоить, так и испугать. Я так боюсь, что однажды не смогу защитить этого ни в чем не виновного малыша. Я боюсь, что он может пострадать из-за моих ошибок, сделанных в прошлом, боюсь, что он может за них поплатиться. Но я буду стараться. Я хочу, чтобы этот ребёнок был самым счастливым, хочу, чтобы он никогда не узнал, что такое голод, нищета, смерти людей, одиночество, беззащитность. Я так хочу уберечь его от всех опасностей, которыми наполнен наш мир. Я хочу, чтобы он никогда не испытал тот страх, которым были наполнены наши с Питом жизни. Я сделаю так, чтобы все дети, дарованные нам кем-то свыше, были самыми любимыми и самыми защищенными детьми во всём мире.       Прикладываю руку к округлившемуся животу, и чувствую, как губы начинают расплываться в улыбке. Пит следит за каждым моим движением, запоминая каждую чёрточку на моем лице.       — Нас раньше не приглашали, потому что…       — Потому что вы двое многое пережили, — заканчивает за меня Хеймитч чуть хриплым голосом. — Вам нужно было время, чтобы принять реальность такой, какой она стала, — продолжает он, оглядывая нас, — вам нужно было время, прежде чем снова очутиться здесь, — он замолкает и следит за мной, как я нежно поглаживаю свой живот, успокаивая малыша, который начал нервничать вместе со мной.       — А ты приезжал сюда? — спрашивает Пит Хеймитча, обращая на себя внимание. Бывший ментор кивает и наливает себе в стакан воды, а потом мгновенно заглатывает её.       — Сегодня великий день! Восемь лет назад мы смогли отстоять свое право на свободу! — восхищенно восклицает Эффи, снова выдавая свои капитолийские манеры.       В помещение входит девушка, напоминающая ту самую безгласую, увиденную мною впервые перед нашими первыми Играми. Она несёт на подносе три бокала, наполненных, видимо, каким-то алкогольным напитком, и один бокал, наполненный чем-то слегка отличающимся от остальных.       — Китнисс, это тебе, — говорит Эффи, протягивая мне взятый с этого подноса бокал — для меня яблочный сидр, что стало понятно после того, как я почувствовала запах. — А это нам, разбираем, — Эффи говорит воодушевленно, позволяя остальным взять по бокалу. Все встают со стульев, и мне тоже приходится это сделать, продолжая держать Пита за руку. — Давайте выпьем за то, чтобы будущие поколения никогда не испытали страх за своих детей, и чтобы наши дети никогда не узнали на собственном опыте, что такое Голодные игры! За отмену Голодных игр! — поднимая вверх бокал, говорит Эффи.       — За отмену Голодных игр! — также произносят Пит с Хеймитчем, поднимая свои бокалы к бокалу Эффи.       — За отмену Голодных игр, — эти слова даются мне тяжело, потому что они сопровождаются воспоминаниями, возникшими в моей голове и мгновенно сменяющими друг друга.       Опустошая бокал, я лишь надеюсь, что этот вечер пройдет легко, и мы скоро вернёмся домой к своей обычной жизни.