После...

Включена ПБ. Заметили опечатку — не поленитесь её исправить, буду вам признательна!

      День сменяется днём, а месяц — месяцем. Мы стараемся жить своей обычной жизнью, постепенно восстанавливаясь после тех нескольких дней, проведённых в столице. Долгое время нас мучили кошмары, мы вернулись опустошёнными, и это помогло жутким мыслям снова одолеть наш разум.       У Пита случился приступ сразу же по возвращении домой, что сильно напугало меня, ведь я так давно не видела его таким безжалостным и обозлённым на весь мир, которым для него являюсь я. После того случая он долгое время не покидал стен своей пекарни, каждый раз избегая встреч со мной. Он приходил домой лишь ночью, а наутро снова исчезал. Он прятался от меня, пытаясь сберечь, потому что тем днём, когда его настиг приступ, ударил меня. Я помню, как он смотрел мне в глаза, постепенно осознавая, что же он сделал; помню, как он пытался подойти ко мне, но я с опаской попятилась назад, сдерживая горькие слезы. Я даже не почувствовала обиду, знала ведь, что это был не мой Пит, а жуткий переродок, созданный Сноу. Я была так напугана, что мой материнский инстинкт сработал очень быстро и не подпустил Пита к себе, заставляя уйти подальше от него. А сердце продолжало обливаться кровью от того, что я не могу подпустить мужа к себе ближе, чем на расстояние в несколько метров. Пит и сам был шокирован своим поступком, он бы этого никогда в своей жизни не сделал, я уверена.       Мы не приближались друг к другу несколько дней, возможно, целую неделю, но только мне казалось, что прошло уже много лет. Одной ночью я была настолько обессилена своими кошмарами, что не могла удержать себя на месте и заставить себя уснуть. Я уверенным шагом двинулась вниз, в нашу гостиную, где в последнее время и спал Пит на диване. Не думав ни секунды, я легла рядом с ним, крепко спящим и слегка подрагивающим во сне, и прижалась к его напряженному телу. Я услышала его облегченный вздох, когда он тихо произнёс моё имя; я услышала его хриплый голос, вымаливающий прощение и говорящий мне слова любви. Моё сердце забилось чаще, когда он снова и снова повторял, что никогда не оставит меня одну и никогда не позволит себе снова поднять на меня руку. Я вздрогнула от накатившейся истерики и слёз, которые я сдерживала всё это время.       Прошло уже около пяти месяцев. Мои мысли занял новый страх, который я пыталась игнорировать на ранних сроках беременности, — страх родов. Я вспоминаю тех женщин, проводивших в муках несколько часов в нашем доме, когда мать помогала появиться их детям на свет. Невыносимые крики этих женщин сводили меня с ума и пугали до смерти, позволяя появиться в моей голове мыслям о том, что я никогда не буду рожать. В последнее время я стала думать только о том, что совсем скоро у меня уже могут начаться схватки, и мне придётся стерпеть всю боль, чтобы наш ребёнок появился на свет. И в такие моменты я заменяю дурные мысли о том, что у меня не получится родить, что наша кроха может умереть, самыми светлыми, какие только могут посетить мою голову, чтобы перестать волноваться.       Мой живот уже стал таким большим, что я перестала видеть свои ноги, которые теперь изрядно болят целыми днями. Несколько месяцев назад доктор Аврелий сумел убедить меня в необходимости наблюдаться у врача в местной больнице, чтобы уберечь ребенка в моей утробе от всех ненужных раздражителей и получить нужные советы от специалиста. Вот только я и в это внесла свои коррективы и, вместо знакомства с неизвестным мне врачом, я выбрала собственную мать, которой я могу довериться и получить поддержку и заботу, которую она теперь безмерно отдает мне, восполняя тот пробел, когда она вовсе перестала участвовать в моей жизни, — после смерти отца. Она с удовольствием приняла приглашение приехать, чтобы помочь мне справиться с последними месяцами беременности, а Пит поддержал меня в принятии этого решения.       Он так боялся оставлять меня наедине с пустым домом, что бывало оставался со мной и не приходил в пекарню, но жители стали жаловаться на отсутствие любимого ими свежего хлеба, поэтому он стал брать меня с собой в пекарню. Иногда он оставлял меня на попечение Хеймитча, но чаще он просто стал раньше приходить домой. Работал с восхода солнца и до обеда, а потом приходил домой, чтобы провести больше времени со мной. Я была против того, что он так просто изменил свой рабочий день в угоду мне, но настоять на том, что я справляюсь дома одна, не смогла. Но, когда моя мать приехала к нам, я всё же смогла уговорить Пита работать до закрытия.       Некоторое время назад я начала практиковаться на кухне, пытаясь научиться вкусно готовить, и стала всё время проводить именно в этой части нашего дома, радуя Пита завтраками, обедами и ужинами, которые ему начали нравиться не сразу. А по выходным, когда Пит не работал, он брал на себя готовку, балуя меня любимой выпечкой и вкусно приготовленным мясом с овощами.       В последнее время мне постоянно не хватает свежего воздуха, и я начинаю проводить весь день на веранде, сидя в удобном кресле, но и этого мне вскоре становиться мало. И я начинаю медленно гулять по Дистрикту, иногда доходя до Луговины. Пит беспокоится о моём самочувствие и пытается отговорить меня от долгих прогулок и ограничиться походами до центральной площади и обратно, но я продолжаю ходит по проверенному пути в сторону леса.

***

      Я проснулась от кошмара, судорожно наполняя лёгкие воздухом и цепляясь дрожащими руками за всё, что попадало в моё окружение. Мой тихий, как мне сначала казалось, крик разбудил, наверное, всех соседей, хотя их не так уж и много. Только сейчас я осознаю, что мечусь по кровати и издаю странные звуки, словно раненый зверь, то и дело всхлипывая. Сильные руки пытаются обнять моё тело и унять дрожь, но это плохо получается, пока я не понимаю, что меня обнимает Пит и он рядом, он жив. Его тёплые руки обжигают мою холодную кожу своими объятиями, но я лишь прижимаюсь ближе, неустанно повторяя его имя и непонятные мне самой слова. Пит же успокаивает меня своим бархатным голосом, нашёптывая мне, что он со мной, рядом, что всё хорошо, что это всего лишь сон.       Я накрыла свой живот ладонями, гулко выдохнув, когда поняла, что с ребёнком всё в порядке. Теперь комната перестала казаться темной, словно подземелье, а приняла свои обычные оттенки, освещенные лишь бликами лунного света.       — Я тебя потеряла, я тебя потеряла, — не переставая, шепчу я, захлёбываясь собственными слезами с новой силой.       Пит продолжает сидеть со мной до самого рассвета, утешая своими объятиями. Он признается, что вновь видел во сне мою смерть, но, проснувшись, успокоился, ведь я была рядом. Я дрожу всем телом, кажется, от холодных летних ночей, присущих нашей местности. Пит укутывает нас одеялом, не выпуская меня из своих рук.       — Всё в порядке? — спрашивает Пит, чувствуя, как моё тело начинает в одну секунду подрагивать от прохлады и страха, а в другую покрываться испариной. — Ты вся горячая, Китнисс. Я ведь предупреждал тебя о том, что не стоит подолгу находиться на улице, к тому же, в дождь, — Пит прав, потому что я, вопреки его недовольству, целый вечер просидела в кресле на веранде, наблюдая за сильным дождём и поднявшимся ветром.       — Я хорошо себя чувствую, Пит, не переживай, — заставляю его лечь на кровать, аккуратно положив свою руку на его грудь и высвободившись из-под одеяла.       — У тебя жар, Китнисс, я позову миссис Эвердин, — он прикасается своими губами моих, определяя, что я, скорее всего, заболела. — Я сейчас вернусь, — он влажно целует мои губы, несколько раз проводя рукой по моему круглому животу, заставляя кроху вновь шевелиться, что не ускользает от внимания мужа, который теперь прижимается своим ухом к моему животу, закрытому тонкой тканью ночной рубашки. Ребёнок не прекращает двигаться внутри меня, от чего Пит приходит в дикий восторг, с трепетом прижимаясь своей прохладной щекой к моему животу. — Она сегодня очень активна, — только говорит муж, как малышка перестает пинать меня изнутри, и теперь можно лишь почувствовать как бьётся её детское сердечко.       Когда Пит выходит, ребёнок вновь начинает толкаться, привлекая к себе моё внимание. Я нежно поглаживаю живот, чтобы немного успокоить и унять тянущую боль, которая внезапно охватила низ живота. Боль проходит также неожиданно, как и появилась, а малышка, кажется, начинает засыпать.       Муж полностью уверен, что у нас родится девочка. Я же постоянно повторяю ему, что невозможно просто так решить, какого пола будет ребенок и что рождение мальчика тоже возможно в равных шансах. Но Пит продолжает твердить, что родится именно девочка, наша маленькая дочь, чего он несказанно ждёт. А я продолжаю трястись при мысли, что скоро это маленькое создание захочет наружу, и мне придётся её родить.       Пит возвращается в комнату с моей матерью, которая осматривает меня и измеряет мне температуру. Я удобнее сажусь в кровати, подкладывая подушки за спину и под ноги.       — Небольшая температура, да и только, к утру должно всё пройти, — она даёт мне травяной отвар, который должен помочь, и я выпиваю два стакана.       — Спасибо, — кротко благодарю мать, поднимаясь с кровати и составляя на поднос кувшин с отваром, стаканы и термометр.       — Доброй ночи, — она выходит из нашей комнаты, забирая с собой поднос и бесшумно прикрывая за собой дверь.       Я возвращаюсь в расправленную постель, накрываясь одеялом, жду, когда Пит займет место рядом со мной. Он не заставляет себя долго ждать, укладываясь поближе ко мне, и я делюсь одеялом. Разворачиваюсь в сторону окна, и двигаюсь назад, настигая спиной торс Пита. Муж обнимает меня, а я продолжаю сдвигаться и переворачиваюсь несколько раз, пытаясь найти удобное положение. Я не могу спокойно лежать, потому что мне жутко неудобно, от чего начинает болеть спина. Продолжаю вертеться и замечаю, что Пит уже уснул, когда мельком гляжу на него: его глаза неплотно закрыты, а ресницы слегка подрагивают. Я ненадолго стихаю, понимая, что могу разбудить его, чего лучше не делать, ведь он и так полночи просидел со мной, пытаясь успокоить после приснившегося кошмара. Поднимаю с постели голову и, оглядевшись, сажусь на край кровати, неловко вздыхая.       — Китнисс, иди ко мне, — голос, вдруг прорезавший тишину сзади, заставляет меня вздрогнуть, но я тут же понимаю, что это голос Пита.       Укладываюсь рядом с ним, положив голову на его плечо, и чувствую, как его руки привычно накрывают мой живот, чуть поглаживая и его, и мою порядком ноющую поясницу. Я чувствую облегчение, когда понимаю, что мне стало намного удобнее, и не тяну с тем, чтобы уснуть, крепко прижавшись к мужу всем телом.       Рано утром Пит просыпается и начинает собираться на работу, а я тем временем готовлю ему завтрак, стараясь сделать это быстро и ничего не забыть. Мы вместе садимся за стол, позвав мою маму, которая, видимо, так и не уснула. Пит благодарит меня за завтрак и, поцеловав, предупреждает, что вернется сегодня позднее, чем обычно, потому что один из его помощников заболел. Я киваю, слегка расстраиваясь, но ничего не говорю, лишь улыбаюсь, и закрываю за ним дверь. Сажусь в кресло, стоящее рядом с окном, и провожаю его взглядом до того момента, пока его фигура не скрывается за воротами Деревни Победителей, как раньше называлось это место. Мать через некоторое время тоже уходит в город за покупками. И, таким образом, я остаюсь одна.       Сначала я начинаю протирать полки от пыли, а потом кое-как мою полы, пытаясь довести их до состояния блеска. Но со шваброй это почти невозможно, а руками я просто не дотянусь. На меня находит какая-то злость от того, что я стала совсем беспомощной и неспособной ко многому. А в моих глазах вдруг появляются слёзы. Я ведь перестала приносить пользу: раньше я постоянно пропадала на охоте, принося домой большую сумку с добычей, хоть и половину я потом относила в Котел или в мясные лавки, я всё же делала что-то на благо других. А сейчас я не способна даже нормально передвигаться, от чего мне становится ещё хуже.       — Детка, не накормишь старика своим супом? — Хеймитч приходит так неожиданно, что я даже не успеваю сдвинуться с места, а так и продолжаю стоять у лестницы со шваброй в руках. — Случилось что? Или так, захотелось? — утираю слёзы ладонью, и швабра с грохотом падает к моим ногам, задевая ступни.       Продолжаю молчать, пытаясь нагнуться к швабре, но подступиться к ней мне так и не удается, а низ живота немного тянет от моих напрасных усилий.       — Чего ты пытаешься добиться, солнышко? Ну, всё, прекрати, — старик, стоявший всё это время у дверей и глядящий на меня с интересом и непониманием, широкими шагами подходит ко мне, поднимает упавшую швабру, ведро с водой и относит в кладовку, по пути выливая воду из ведра в окно, попадая на небольшую лужайку рядом с домом. — Садись за стол, рассказывай, — приказывает он, находя на плите разогретый мною незадолго до его прихода суп, который я сварила вчера вечером. — Ждёшь кого или боишься садиться со мной за один стол? — он продолжает язвить, усаживая меня силой на стул, и ставит передо мной тарелку с супом.       Хеймитч с аппетитом съедает суп, наливая себе добавки, а я неловко болтаю ложкой в тарелке, потому как есть я не собиралась ближайшие часа два, наверное. Встаю из-за стола и иду к холодильнику, чтобы взять несколько яблок, которых мне вдруг захотелось так сильно, что если бы их не оказалось дома, Хеймитчу пришлось бы идти в ближайшую лавку, чтобы их купить. Возвращаюсь на место, глядя на старого ментора, который уже пьёт чай.       — Я вдруг поняла, что стала совсем беспомощной и такой неуклюжей, — признаюсь я, шмыгая носом и сгрызая второе яблоко, — теперь я даже наклониться не могу или сделать что-то полезное. Ем, сплю, пытаюсь ровно стоять на ногах, пока готовлю, но в основном сижу, даже двигаться стало невыносимо больно, — яблок в плетеной корзине становится всё меньше, а я продолжаю изливать душу Хеймитчу, который сегодня, на удивление, ещё не пил. — Что посоветуешь? — с вызовом смотрю на него, наклонившись вперёд и сложив руки на столе.       — Родить тебе надо, солнышко, — он усмехается, отодвигая от себе пустую кружку. — И тогда начнутся настоящие проблемы, а не твои эти, — выдыхает он, следя за каждым моим движением. — Наелась? — Спрашивает он, замечая, что корзина, наполненная до краёв яблоками, опустошена.       — Твои советы всегда такие бесполезные? — пропуская мимо ушей его вопрос, спрашиваю я и пытаюсь подняться со стула, что выходит не с первого раза. Обнимаю одной рукой живот, спрятанный в складках широкого платья, а другой убираю со стола посуду и оставляю её в раковине, думая про себя, что помою её позже.       — Детка, ты бываешь иногда поистине глупой, а беременность только усугубляет это, — мужчина поднимается из-за стола и направляется к двери, заставляя меня своими словам покраснеть от захлестнувшей меня злости. — Зови, если понадоблюсь, — я нервно выдыхаю, когда Хеймитч покидает мой дом, и понимаю, что мой живот снова тянет, прерываясь на какое-то время, которое составляют минут тридцать, а может и вовсе — двадцать.       Начинаю волноваться, когда всё вновь повторяется, отчего мне становится жутко неудобно. Не понимаю, что происходит, так ещё и рядом нет никого, кто бы подсказал мне, что делать. Кажется, у меня снова поднялась температура, а ноги начали сгибаться, поэтому я еле как уселась на диван, поглаживая живот. Слышу в голове слова Пита о том, что всё будет хорошо, и немного успокаиваюсь, будто слышу его голос совсем рядом. Рука дотягивается до пульта, и я без интереса листаю каналы, которые показывают неинтересные мне шоу, неизвестные передачи, каких-то людей, так или иначе связанных с правительством — всё то, что просто невозможно смотреть.       Я поднимаюсь с дивана, выключая телевизор и иду на кухню, чтобы вымыть грязную посуду. Ноги начинают вновь опухать, когда я долго стою перед раковиной. Оперевшись руками о столешницу на несколько секунд, чувствую, как по ногам стекает небольшое количество влаги, и я нервничаю, отмечая про себя, что никогда не страдала недержанием. Я дохожу до кладовки, чтобы взять швабру с мокрой тряпкой и вытираю пол на кухне. Руки начинают трястись, когда я осознаю весь масштаб того, что сейчас произошло. Насколько я только посвящена в признаки начинающихся родов, сейчас у меня отошли воды, а ещё ночью начались первые схватки, которые я не воспринимала до сих пор. Швабра снова летит на пол, а я даже не знаю, что мне теперь делать, и куда идти. Мне жутко от одной мысли, что я могу родить этим же вечером, а может и того раньше. Дыхание становится неровным, когда меня охватывает волна страха и волнения.       Я начинаю кричать, звать на помощь, лишь бы кто-нибудь услышал меня и сообщил Питу. Главное, чтобы он был сейчас рядом. Он мне так нужен, мне его так не хватает, а страх ещё больше съедает меня. На мой крик кто-то вламывается в дом, закрывая за собой дверь, а потом я вновь за сегодня слышу язвительный голос Хеймитча:       — Что тут творится? Когда я тебе говорил, что меня можно позвать, я не имел ввиду такие крики, — он находит меня на кухне, когда я бросаю в него тарелку, разрываясь от усиливающейся боли и ярости к этому человеку и его шуткам.       — У меня схватки! У меня начались схватки! — продолжаю кричать я, разбивая кружку о кухонный кафель.       — Ты чего? Рожать собралась? Я же не думал, что ты воспримешь так мои слова.       — Лучше позови Пита, срочно зови Пита! Мне нужен Пит! — срывая голос кричу я, сгибаюсь от боли и сильного толчка внутри своего живота.       Старик помогает мне дойти дивана и заставляет сесть, а потом убегает в город, чтобы привести Пита, как я и попросила. Он явно испугался, не каждый же день кто-то из его окружения начинает рожать, истошно крича на весь Дистрикт.       — Девчонка рожает! — слышу я возглас Хеймитча.       Я непрерывно гляжу в окно, чтобы быстрее увидеть Пита. Он проносится мимо окна, и входная дверь распахиваются, откуда появляется запыхавшийся Пит, а за ним заходит и моя мама. Хеймитч остаётся стоять в стороне, не зная, чем он может помочь. И кто вообще мне может в чём-то помочь, кроме как дать совет?       — Китнисс, нужно ходить, так легче, — говорит мать, прослушивая специальным прибором мой живот, и Пит помогает подняться, шепчет мне что-то, но я уже перестаю разбирать что именно. Он держит меня за поясницу, слегка поглаживая, когда я хожу по гостиной кругами.       — Милая, всё хорошо, не волнуйся, всё хорошо, — непрерывно шепчет Пит, целуя мою ладонь и запястье.       Он очень волнуется, да так, что его начинает трясти, и я боюсь, что его может настигнуть приступ, но этого не случается спустя какое-то время. Боль вновь проходит по моему животу, переходя по позвоночнику и обратно, она пронизывает каждую клеточку моего тела. Я крепко сжимаю руку Пита, когда меня вновь и вновь настигает очередная схватка. И с каждой схваткой промежуток между ними уменьшается. И я понимаю, что совсем скоро я начну рожать. Я начинаю волноваться еще сильнее, а страх туго обхватывает мне горло, не давая вдохнуть такой нужный сейчас кислород.