После...

Включена ПБ. Буду рада, если исправите опечатки, допущенные мною в момент написания.

      Кажется, я глохну от собственных криков, прорезавших напряжённую обстановку в моём окружении. До сих пор не могу в полной мере осознать всего происходящего, особенно сейчас, когда уже почти не чувствую себя живой. Тело содрогается от новых потуг, а истошные вопли, которые уже перестали быть похожими на мои врезаются в мои уши, подпитывая нужной энергией.       — Давай же, Китнисс! — слышу я крик со стороны, это оказывается голос моей матери, которая принимает роды.       С моего лба стекают капельки пота, которые образуют огромную каплю, собираясь на подбородке. Пит бережно стирает скопившуюся влагу с моего лица, чуть влажным холодным полотенцем. Он сидит у нашей кровати на коленях, держа меня за руку, то и дело оставляя на ней поцелуи, когда я начинаю вновь и вновь сходить с ума и прикладываю неимоверное количество усилий. Про себя же подмечаю, что поднять восстание и одержать победу было куда легче, чем рожать ребёнка несколько часов подряд. Пряди волос липнут мне на лицо, закрывая мне глаза, но Пит постоянно убирает их, открывая мне взор. Я продолжаю стонать, когда мать разрешает мне отдышаться, но длиться это всего около минуты, а потом всё только усугубляется.       — Пожалуйста, пожалуйста, — молю я невесть кого, разрываясь от принесённой самой себе боли, и пытаюсь найти своими глазами глаза Пита.       Он внимательно смотрит на меня, не моргая, а его лицо слегка побледнело, но он старается скрыть свой страх, продолжая оказывать поддержку, и обнимает меня свободной рукой за плечи, приникнув лбом к моему виску и нашептывая мне что-то очень светлое и приятное. Я не разбираю его слов, но мне становится чуть легче просто от того, что он находится так близко, рядом со мной.       — Китнисс, толкай, толкай! Ещё немного, совсем немного! — продолжает кричать мать, удерживая мои ноги, чтобы я ими никого не ударила.       — Я больше не смогу, я не смогу, — слёзно признаюсь я, не зная, что мне делать, поэтому продолжаю напрягать мышцы, как только могу это сделать.       — Сможешь, Китнисс, ты справишься. Ещё чуть-чуть, милая, — шёпот Пита вонзается прямо в моё сердце, заставляя напрячь каждый мускул, который только существует в моём теле.       Я вкладываю всю энергию в последние потуги, сжимая руками ладонь и запястье Пита. Я не могу сдвинуться с места, потому как мои ноги фиксирует мать, а плечи — Пит, поэтому мои усилия приходятся именно на то, чтобы родить ребёнка. Слёзы застилают глаза, а тело содрогается от невыносимой боли и моих истошных криков, да так, что я будто захожусь в конвульсиях. Мать отпускает мои щиколотки, но я и так не сдвигаю ног, а плотно упираюсь ими в постель и даже чуть сильнее раздвигаю их. Не закрываю глаз, чтобы не потерять связь с этим миром, поворачиваю голову и внимательно смотрю на мужа, который отпрянул от меня, но не отпускает моей руки и не сдвигается с места. Он смотрит на меня, пронзая своими голубыми глазами мою душу.       — Я справлюсь?.. Мы справимся? — стону я, продолжая тужиться, кажется, никто не понимает о чём я говорю, наверное, думают, что и сама я не понимаю. — Пит, скажи, что мы это заслужили, — я кричу, сильнее вцепляясь в Пита, и, кажется, моя хватка настолько сильная, что сейчас я сломаю ему руку.       — Конечно! — судорожно отвечает он, поглаживая пальцами свободной руки мою щеку. — У нас все получится, солнышко. Только помоги ему, помоги нашему ребёнку, — он целует мое лицо, стирая пот полотенцем, и не прекращает нашёптывать успокаивающие слова. — Милая Китнисс… моя родная… Все будет хорошо.       Кричу что есть мочи, разрываясь от боли и непрекращающихся рыданий, которые неожиданно перебивает детский плач. Я реву ещё сильнее, понимая, что уже всё прошло и теперь у меня родился ребенок. Пит не перестаёт говорить мне, что любит меня, что гордится мной, что сходит с ума от того, что не может разделить мою боль, а должен лишь наблюдать за этим. Мои всхлипы и стоны от неприятной боли, которая охватывает уже опустевшее во мне пространство, не позволяют потерять сознание прямо сейчас.       Я вижу, как мать омывает ребёнка водой в тазу, отчего та становится розовой. Кроха не прекращает реветь, позволяя нам думать лишь о том, что теперь она тоже часть нашей жизни. Когда ребёнок становится совсем чистым, мать бережно вытирает его полотенцем, аккуратно кладя его на недавно подаренный Джоанной пеленальный столик.       — Китнисс, ты такая умница, ты справилась, — шепчет мать, отдавая мне ребенка, укутанного в мягкое одеяльце. — Это девочка, — я держу на руках свою дочь, некрепко прижимая к себе, и снова плачу.       На меня находит истерика из-за того, что я вновь становлюсь окружённой липкими щупальцами страха. Никогда в жизни я ещё не чувствовала таких нежных чувств, как к новорождённой дочери, не считая Пита, моего мужа, который, забравшись на кровать с другой стороны, обнимает меня, держащую на руках нашу дочь; и не считая моей сестры, которая навсегда останется в моём сердце, как самое чистое и светлое дитя.       Комочек, который я легко держу в своих руках, боясь что-либо сделать, всё ещё плачет и не открывает своих глазок, будто не хочет видеть новый для него мир. Я чуть сильнее выдвигаю локоть, что головка малышки не опускалась, и касаюсь подушечками пальцев её лица. Её кожа настолько мягкая, что я боюсь поранить ее своими, теперь как мне кажется, шершавыми ладонями, которые исполосованы шрамами. Но я продолжаю аккуратно прикасаться к её лицу до тех пор, пока она не распахивает свои глаза, которые слезятся. Они голубые, словно маленькие частички ясного неба, за которыми скрывается целая Вселенная; два голубых озера, которые затягивают в свою глубину. У неё такой же взгляд, как и у её отца. Это пленяет моё сердце.       Пит несмело просит её у меня, чтобы тоже подержать на руках, и я сначала пугаюсь, будто мою дочь хочет забрать незнакомый мне человек, но потом осознаю, что это Пит, мой родной Пит. И я передаю дочь ему на руки, внимательно следя за его реакцией. Он улыбается, так искренне и так любовно, что я успокаиваюсь. В уголках его глаз появились слёзы — он так счастлив, что я не смела отнимать у него эти чувства, когда-то наотрез отказываясь от детей.       Я чувствую ужасную усталость, когда моя мать вновь вкалывает мне морфлинг и даёт запить таблетки успокоительного. Слёзы застывают в моих глазах, когда я наблюдаю за Питом и своей дочерью, начиная закрывать глаза. Когда я уже начинаю засыпать, то слышу голос мужа:       — Я тебя так люблю, Китнисс. И я могу поклясться, что с нашей дочерью никогда ничего не случится, потому что я всегда буду оберегать и тебя, и её, безмерно любя.

***

      Самое сложно, что только могло происходить с нами после рождения дочки, это долгое привыкание к новым обязанностям, которые теперь неотделимы от нас. Мы почти не спали первые месяцы, пытаясь успокоить постоянно плачущего ребёнка. Моя мать помогала нам понять, чего же хочет кроха, но иногда её слёзы оставались для нас загадкой. Чаще всего она плакала из-за того, что хотела есть. Когда мать мне сказала, что я должна кормить свою дочь грудным молоком, я слегка испугалась. Но она помогла мне, поднося дочь сначала к одной груди, а чуть позже перевернув её к другой. Оказалось, что она так сильно хотела кушать, что до боли впивалась своими пальчиками в мою кожу и тянула соски на себя, плотно обхватив их своим ротиком и выпивая всё молоко. Пит, как заворожённый, следил за всем этим и не мог произнести ни слова, чтобы не нарушать наше единение с дочерью.       Постоянные стирки пеленок и постельного белья выбили меня из колеи. Казалось, это никогда не закончится, и я буду вечно стоять в ванной и стирать. Но и тут на меня снизошла помощь — Плутарх выслал из Капитолия стиральную машину, работающую от голосовых приказов. Для меня, как и для Пита, это оказалась очень нужная техника, ведь теперь мы освободили себя от ручной стирки, которая всегда занимала массу времени.       Конечно, о рождении нашего ребёнка все только догадывались, но начали присылать подарки ещё в начале лета, когда я была только на седьмом месяце. Каждому мы высылали благодарственные письма. Но недавно Плутарх всё-таки смог разузнать о том, что у нас родилась дочь, которую мы назвали Уиллоу*. Эта новость быстро распространилась по всему Панему, от чего Пит был так зол, что долго ругался на Хевенсби в трубку, пока тот не отключился, сказав, что рождение нашего ребёнка ещё больше объединит страну и не позволит начаться новым восстаниям и революциям. Следующий разговор я вела сама, но уже с Пейлор, вымаливая обещание, что больше наша жизнь не станет достоянием общественности. Но она сначала отмалчивалась, а потом и вовсе сказала, что в этом нет ничего плохого, что нам не о чем беспокоиться. Мне снова понадобилось время, чтобы принять факт — от нас никогда не отстанут.       Я старательно перестала обращать внимание на всё происходящее в стране, уделяя всё своё время дочери, которая активно росла и уже научилась ходить. И в первый же день, когда я взяла её в город, чтобы сходить к Питу в пекарню, нас удалось снять на камеру любопытным людям, и эти кадры в тот же вечер показали по телевизору, а ведущие умилялись настолько, что даже их глаза слезились. Капитолийцы неизменны. Я не стала больше препятствовать всему происходящему, сказав Питу, что не нужно вновь раздувать скандал. Я просто боюсь напугать этим нашу дочь, она должна жить обычной жизнью. Я не смогу её прятать от жизни, хоть она и будет такой.       К нашему удивлению, Хеймитч стал уделять нашей дочери столько внимания, что, казалось, это его родная дочка. Он её полюбил, такую маленькую и беззащитную, он сразу проникся тёплыми чувствами к нашей крохе, теперь всё своё время он проводил в нашем доме, отказавшись от алкоголя, чтобы не дышать на малышку перегаром. Он нам помогал уложить её спать, а когда она начала есть детскую еду, которую Пит специально покупал в городе, Хеймитч стал кормить её сам. Иногда я заставала его, сидящего в моём кресле рядом с люлькой и держащего на руках кроху, которая уже блаженно прикрыла глазки, когда Хеймитч продолжал рассказывать ей истории, превращая их в настоящие сказки. Со стороны это выглядело особенно мило, так, что я не сдержала слёз. И тогда Хеймитчу уже пришлось успокаивать меня, уложив малышку в её кроватку.       Моя мать уехала в Четвёртый, когда вновь стала ощущать горечь потери и была не в силах оставаться здесь даже на несколько дней. Она долго обнимала меня на перроне, обещая приехать снова, и приглашала меня к себе, на что я ответила согласием. Уиллоу обнимала свою бабушку за шею, цепляясь своими ручками за ткань её платья. Пит тоже не удержался от объятий, благодаря мою мать за всё, что она нам сделала, а та в свою очередь взяла с него обещание оберегать нас и себя во что бы то ни стало. И я уверена, что так оно и будет.