После...

      Так происходит большую часть нашей жизни — все непрерывно меняется. Смена дня и ночи, лунных фаз, времён года, поколений. Но все изменения рано или поздно повторятся, как ежегодные летние дни или первые лучи солнца после безлунной ночи. Это будет преследовать нас целую жизнь, и нам не уйти, с этим приходится мириться. Главное — верить, что все деяния Капитолия, его власти никогда больше не совершаться. Наша страна заслуживает покой и тихую жизнь, а не смертоносные сражения и бесполезные победы. Мы заслужили хоть немного того добра, хоть каплю счастья, поплатившись жизнями близких во имя дальнейшей жизни страны.       Меня снова настигли кошмары, застали врасплох, не давая ни единого шанса на спасение. Во многих снах бесчисленное количество раз умирал Пит, снова и снова я видела, как взрываются бомбы перед Президентским дворцом. И я готова была сама умереть, чтобы не видеть всего этого, чтобы больше не чувствовать отягощения. Но Пит спасал меня, как и всегда это делал. Он просыпался всякий раз, только заслышав шуршание простыней на моей половине, только почувствовав моё беспорядочное движение по поверхности кровати. И он будил меня, так сильно тряс за плечи, а потом крепко обнимал, прогоняя все страхи.       И так продолжалось долгое время, пока одна из ночей не подарила нам сына. И меня снова переполнили чувства безграничной любви, а внутри все запорхало от внезапно нахлынувшей эйфории. Этот младенец был настоящим Божьим даром — он словно сошёл с небес, будто и взаправду был ангелом. В отличие от нашей малышки, которая нетерпеливо ждала рождение своего брата, сидя в кухне вместе с Хеймитчем, малыш оказался похожим на Пита — его точная маленькая копия, вот только цвет глаз мой. Его светлая, почти прозрачная кожа напоминала молоко, а серые глаза, покрытые пеленой слез и мутной поволокой, очаровывали не меньше. Это было действительно чудо — рождение этого малыша ночью стало новым рассветом. Он получил имя Рай, которое уже было заготовлено Питом, и я не стала спорить, только и успевала что стирать слезинки со своего лица — счастье окутало, словно пуховое одеяло.       Когда врачи местного госпиталя начали уходить, то хотели и меня с сыном забрать туда, на что получили отказ. Я была категорически против этого, и Пит буквально вытолкал всех посторонних за дверь нашего дома, а потом вернулся ко мне. На его руках была сонная Уиллоу, взгляд которой сразу же уловил непонятный свёрток в моих руках, издающий хныкающие звуки. Она внимательно смотрела на меня, прижавшись всем своим тельцем к отцу, будто боясь. Для неё это было ново, ведь до этого момента Уиллоу только чувствовала своего брата, касаясь маленькими ладошками моего живота, и не разу не видела его, лишь была поставлена перед фактом, что там живёт малыш.       — Хочешь, мы тебя кое с кем познакомим? — голос Пита, нежный и трогательный, доносится до моих ушей, малышка нерешительно кивает головкой, не отрывая взгляда от неизвестного доселе свертка.       Пит аккуратно сажает Уиллоу на кровать, почти на середину, ближе ко мне, а сам остаётся у изголовья кровати, поглаживая мою голову. Его рука перемешается на мои плечи и легко обнимает.       — Это Рай, милая, твой брат, — говорю я, укачивая неспокойного малыша.       — Настоящий?       — Конечно. Дай мне свою ручку, — я беру её протянутую ладошку и кладу её поверх одеяльца, которое обёрнуто вокруг младенца. — Чувствуешь? Это его сердечко, такое же, как и у тебя, — я глажу Уиллоу по волосам, моё лицо склоняется к малышке, и я целую её макушку. — Пит? — когда я оборачиваюсь, то вижу его взгляд, застывший на нашем сыне. — Возьмёшь его? Пит? — он словно и не верит, что сейчас это происходит с ним — в его глазах заметны яркие блики солнца и невероятная голубизна, когда он наконец различает мои слова.       Малыш через мгновение оказывается в его крепких, надёжных руках, на миг даже замолкая. Пит присаживается на мягкий пуф подле кровати, внимательно изучая своими голубыми глазами мальчика. Тепло, исходящее от Пита, его уверенность, ласковость — все это так тронуло моё сердце, что я уже не могла сдержать слез. Мои ослабленные руки обвили Уиллоу и сжали в объятиях, и я прикрыла глаза, снова и снова прокручивая в голове то, что мне несказанно повезло в этой жизни.       Наверное, я этого и не заслужила вовсе, но я желала это всей душой, только хранила в секрете, заперев эти желания в собственном сердце и не позволяя им выбраться до того, пока революция не свершилась. Но даже после всего произошедшего я не могла ни о чем думать, кроме как о потерях войны, постепенно затухая, становясь пеплом. Огненная Китнисс превратилась в пепел, сгорела в собственном огне — Сноу был бы счастлив увидеть мои страдания в послевоенное время, как и Койн.       Я долгое время не могла найти силы, чтобы продолжить бороться. Бороться за собственную жизнь, за хорошее будущее, за счастье ради Пита. Наша судьба была предопределена. Я играла, не замечая, как эта игра уже переросла в настоящие, реальные чувства. И мне было сложно это принять, поэтому мною было потеряно столько времени. А Пит не переставал любить меня, даже когда был не в себе, был сломлен — он все равно любил. Как же ему тяжело пришлось, он столько пережил по моей вине, столько испытал. Мы были лишь подростками, но наши семнадцать лет неожиданно превратились в тридцать. Нам пришлось повзрослеть — Игры, а затем и война требуют зрелость наших взглядов на мир и правильное мышление, не отягощенное подростковыми проблемами. Это часть нашей жизнь, часть заготовленной нам судьбы — она должна была быть, мы должны были пройти через это. На нас была возложена надежда всех жителей Панема. И я верю, что их мольбы о счастливой жизни были услышаны и осуществлены. Я действительно надеюсь на это.       И когда одно безлунной ночью мы не могли уснуть, уложив спать наших детей, мы вспоминали, как все было. Мы вспоминали о наших благодатных днях и днях очернённых, о том хорошем, чему мы стали свидетелями, и том плохом, что явно перевешивало хорошее. И мы вновь пообещали друг другу, что справимся. Это наш долг, долг всех выживших — прожить счастливой жизнью — ради каждого погибшего человека, чтобы все было не напрасно, чтобы эти смерти что-то значили.       — Не переживай, Китнисс, я буду всегда рядом с тобой, — шепчет Пит в темноту, так внезапно накрывшую наш Дистрикт.       — Я однажды пообещала себе, что не буду иметь детей. Мне было тяжело об этом думать, глядя на тех оголодавших малышей, которые постоянно умирали. Бывало даже у нас дома женщины оставляли своих детей моей маме, чтобы она попыталась их вылечить,  — я сглатывая подступивший к горлу комок, сжимая пальцами ткань льняного одеяла, и продолжаю только через несколько минут, так и не справившись с тягостью навалившихся воспоминаний. — Но на самом деле эти женщины не хотели видеть смерть собственных детей, многие родители оставляли их в приютах или бесполезным в их случаях врачам. Так оно было устроено, что мы все умирали от голода…       — Мы жили в разных мирах, но с одними проблемами. Я часто отдавал детишкам выпечку просто так, лишь бы они не голодали и съели хоть кусочек, и сколько бы за это меня не ругала мать, я не переставал. Я чувствовал, что должен был это делать… Особенно для тебя. Моё сердце лихорадочно билось, когда я вновь и вновь видел перед глазами твоё исхудавшее лицо. Я хотел защищать тебя, спасать тебя до конца своей жизни, что и делаю сейчас. И, знаешь, мне казалось, что все мои старания бессмысленны, что я не смогу тебе помочь. Что однажды ты покинешь меня, но ты осталась. Живая, — его голос витал где-то между моим сном и реальностью, бившись в судорогах ночной тиши. — Мы справимся, я буду всегда оберегать тебя и наших детей, доказывать тебе свою любовь. Позволь только оставаться рядом, и сама будь со мной, — просит он, поглаживая пальцами мою ладонь.       — Всегда, — отвечаю я, удобнее укладывая свою голову на его груди.       Так и лежали мы, охраняя покой друг друга, но не стремились уснуть — сегодня нам совершенно не хотелось спать. Нам нужен был просто отдых, а не целый сон, поэтому мы обнимались, не смея нарушить приятную тишину и наше спокойствие. И даже все плохие воспоминания не смогли испортить эту ночь, мы начинаем справляться, а главное — вместе. И даже неожиданный плачь нашего ребёнка не смог разрушить нашу интимность — именно это слово описывает те глубокие чувства, что были внутри нас все это время.       Я тихо поднялась с постели и шагом настоящей охотницы дошла до комнаты наших детей. Уиллоу крепко спала в своей кроватке, и я наклонилась, чтобы поцеловать её — она улыбнулась одних из тех улыбок, которые всегда растапливали моё сердце, такими обладал раньше лишь Пит, но теперь это передалось по наследству и нашим детям. Малыш в своей колыбели размахивал ручками и беспокойно вертелся, путаясь в своём одеяльце с каждым поворотом все сильнее. Я взяла его на руки и отбросила спутавшееся одеяло обратно в кроватку. Он продолжал хныкать, смотря на меня сквозь слезную пелену, пока я пыталась его успокоить. Рай начал искать своим ротиком мою грудь, и только тогда я поняла, что заставило его проснуться.       — Ох, мой милый, ты проголодался? — прошептала я и приспустила бретель своей ночной рубашки с плеча.       Он сладко зачмокал губками, когда я приложила его голову к груди и погладила его. Я аккуратно убрала свои волосы назад, за которые начал дергать меня Рай, и продолжила поглаживать его. Он был таким беззащитным в этот момент, что мне захотелось отгородиться вместе с ним от всего мира. И я крепче обняла его, наслаждаясь этой приятной близостью, и начала напевать ему колыбельную. Я могла бы вечно делать это для своих детей и Пита, ведь им так нравился мой голос, но не для кого-то другого. Это всегда было для меня чем-то личным, и я бы никогда не поведала миру ни одну из тех песен, что я сейчас пела малышам на ночь.       Когда я вернулась в комнату, то заметила, что Пит заснул, закутавшись в одеяло, и мне лишь следовало устроиться поудобнее рядом и хранить его покой. Это ведь всегда было нашей задачей — охранять друг друга, защищать. Нам суждено было пройти через все это вместе, чтобы спасать друг друга, помогать пережить весь ужас и страх.       — Китнисс? — позвал Пит меня утром, когда я уже стала засыпать после бессонной ночи. — У нас гости, милая, — я приподнялась на постели, все ещё не ясно понимая, что происходит, и оглядывая нашу комнату.       — Хеймитч пришёл? Так и не зачем было будить меня, — недовольно говорю я, опуская ноги на пол.       — Нет. Спускайся завтракать, хорошо?       Он целует меня в щеку, оставляя одну в комнате, и, как бы я не хотела увидеть гостя, мой внешний вид явно был неподобающим и не позволял мне спуститься. Поэтому я поспешила в ванную и наскоро приняла душ, а потом переоделась.       Время было ещё раннее, солнце только поднялось над горизонтом и ещё не успело настояться, поэтому в доме царила ещё сонная утренняя неспешность, склоняющая нас всех к продолжению ночи. Но вот морозный воздух, проходящий через открытые окна и стремящийся попасть в каждый уголок дома, бодрил не хуже долгого сна. Чаще всего окна Пит открывал на ночь, и они оставались открытыми долгое время, чтобы мы могли просыпаться ранним утром без труда — ведь это действительно здорово помогало. Исключением всегда была и есть комната наших детей — меня каждый раз пугало, когда их внезапно настигала простуда или иная болезнь, но теперь я уже могла различать травы и настои, таблетки и другие лекарства, которые присылаются доктором Аврелием из Капитолия, прописываются местными врачами или же рекомендуются моей матерью. Поэтому мои дети, даже если и болели, то недолгое время.       Рай начинает просыпаться, почувствовав рядом моё присутствие, а Уиллоу в кровати не оказывается — до меня доносится её детский лепет и смех снизу, видимо, она проснулась вместе со своим отцом.       — С добрым утром. Ты ведь голодный, я знаю, — ласково воркую я с сыном, замечая его заинтересованный взгляд на моем лице, он улыбается и тянется своими пальчиками к пуговицам на моем платье. — Какой нетерпеливый, а ведь я кормила тебя ночью несколько раз, да и было это недавно, милый, — я сажусь в кресло вместе с малышом, поглаживая его по головке, тем самым одобряя его развивающиеся рефлексы.       Когда он отрывается от моей груди, досыта позавтракав, я не спешу его отпускать. Рай любит находиться в моих руках, а мне нравится держать моих детей. Я чувствую, что так они в безопасности, ведь я не позволю случиться чему-нибудь с ними. И я не осмелилась оставить его одного здесь, и спустилась вниз вместе с Раем, который с такой же внимательностью рассматривал меня и сжимал пальчиками мои волосы.       — Не нужно пальчики в рот, малыш, — отнимая его ручку ото рта, я целую его в лобик, шагнув с последней ступеньки в самом низу.       Я поднимаю свой взгляд и сталкиваюсь с прежней нежностью и холодной решительностью серых глаз, которые смотрят на меня и будто не верят. Мы не виделись с ним около двух лет, возможно, чуть больше, но он совершенно не изменился с последней встречи. Он часто даёт интервью на телевидении, все говорят об этом, да только я не часто смотрю новостные программы, но Гейл на них определённо появляется. Его взгляд перемещается с меня на моего сына и обратно, а мне почему-то хочется закрыть малыша от посторонних глаз или спрятать вовсе.       — Привет, Китнисс, — он неуклюже обнимает меня, не прижимая слишком сильно, — прекрасно выглядишь. С каждым годом все хорошее, — я все ещё не шевелюсь, глядя на него распахнутыми то ли от неожиданности, то ли от смущения глазами.       — Она всегда превосходна, — Пит хлопает Гейла по плечу, словно они старые друзья, и меня здесь будто и вовсе нет, мои щёки краснеют от наплыва неоправданных комплиментов.       Я прохожу в кухню, где за накрытым столом уже сидит в своём стульчике Уиллоу и ждёт нас. Мне неизвестно, как себя вести с Гейлом, моё нутро подсказывает спрятать от него своих детей, боясь, что с ними что-нибудь произойдёт, а сердце знает, что все будет хорошо, что все уже хорошо. Когда мы рассаживаемся, то я понимаю, что никто ещё не завтракал, все терпеливо ждали, пока спущусь я. Теперь же все просто сидели и не знали, с чего начать: с разговоров или поглощения пищи. Пит порывался встать, чтобы заварить нам всем чай, но я его остановила, понимая, что он уже приготовил завтрак, а я так ничего и не сделала. Рай был только рад оказаться на руках отца и даже начал смеяться — так по-детски непосредственно, что мы и сами не сдержали улыбок.       — Как ты? Что ты здесь делаешь? — я ставлю чашки с горячем чаем на стол перед Питом и Гейлом, а потом и себе, внимательно глядя то на одного, то на другого.       — У меня все неплохо, знаешь ли. Пейлор попросила лично передать документы на подпись мэру вашего Дистрикта, и вот, я здесь, — он указывает руками на все окружающее, а потом берет чашку и делает глоток. — Вы, я смотрю, тоже в порядке. Пит уже многое успел рассказать, — я недоверчиво смотрю на Гейла, а потом на своего мужа, который укладывает сына в небольшую люльку, чаще всего находящуюся на кухне, как и сейчас.       — И что же он рассказал? — я улыбаюсь, позволяя ладони коснуться волос Пита.       — Что у нас все наладилось, — Пит перехватывает мою ладонь и подносит её к губам, вновь заставляя меня краснеть.       — Мама, покорми, — Уиллоу неловко держит в руке ложку, не зная, как подступиться к своей каше; она смотрит на меня своими большими голубыми глазами, призывая к помощи.       Я забираю ложку из её рук и сама кормлю беспомощную малышку. Разглядывая её, я замечаю, что волосы Уиллоу заплетены в две косы и перевязаны тонкими лентами. Я ласково глажу её по голове свободной рукой и продолжаю кормить, ложка за ложкой, пока каши совсем не остаётся.       — Тебя мама заплетала, красавица? — Гейл приближает свою ладонь к голове моей дочери и трогает косу одними лишь пальцами; Уиллоу задорно вертит головкой и отрицательно ей качает, несколько раз произнося «папа». — Тебе идёт, ты очень похожа на маму, — девочка доверчиво смеётся и размахивает ручками, роняя ложку на пол.       Я спрашиваю Гейла о его жизни во Втором, и он с радостью рассказывает, чем и как он живёт. Его рассказ затрагивает и самих жителей, и правительство, и его самого. Всю его семью — большую, о какой он всегда мечтал, о той единственной, которая смогла воплотить его мечту в жизнь. Странно, что Джоанна вообще на это пошла, на её долю выпало столько всего, и если бы я потеряла всех близких людей в один миг, то уже не смогла бы жить дальше. Я слабая, если рядом нет сильных людей, а она — самодостаточная, она научилась с этим справляться. Меня даже передёргивает от той мысли, что я действительно слабая, что я нуждаюсь во всеобщей поддержке, а она может спокойно жить и без этого.       — И я думаю, что теперь Джоанна уже вряд ли согласиться завести хоть ещё одного ребёнка. Три маленьких мальчика в доме и девочка, которая скоро родится, хотя и не доставляют проблем, но Джоанне ходить беременной надоело, — подводит итог всего сказанного Гейл и смеётся вместе с нами, доедая свою порцию завтрака.       — Зная Джоанну, я мог бы предположить, что она откажется от второго ребёнка, но, судя по всему, ты смог найти правильные доводы, — Пит многозначительно подмигивает Гейлу, и по дому вновь разносится наш смех.       Спящий до этого Рай в люльке просыпается и тревожно плачет, размахивая ручками, и Пит моментально оказывается рядом. Он берет мальца на руки, целуя каждую его ладошку, лобик, чтобы успокоить, и у него прекрасно это выходит. Но потом он снова начинает всхлипывать, тяжело вздыхая и цепляясь пальцами за пальцы Пита, который безуспешно пытается утешить мальчика.       — Ну, чего же ты? — ласково шепчет Пит.       Я замечаю на себе выразительный взгляд голубых глаз моей дочери и высвобождаю её из детского стульчика, поднимая на руки. Она укладывает свою голову на моё плечо и обнимает меня ручками за шею. Я прижимаю её очень крепко, целуя её пухлую щёчку, и шепчу слова любви, слыша их же в ответ.       — Засиделся я тут у вас, мне уже пора, — Гейл поднимается из-за стола и моет за собой тарелку и кружку. — Надеюсь, ещё увидимся. Жду вас к себе в гости, — он улыбается нам, проводя ладонью по волосам.       Я отпускаю дочку на пол и приближаюсь к своему давнему другу, а потом обнимаю, так крепко, будто мы не увидимся ещё целое столетие, хотя это не так. Во мне возникают прежние противоречивые чувства, но я с радостью принимаю и его объятия, пока мы не отпускаем друг друга, и я слышу, как он шепчет, что теперь я действительно свободна. И я понимаю его, понимаю все смыслы слова «свобода».       Я обрела крепкую семью, благодаря любви, ни к чему не принуждающей, а свободной. И теперь я обрела федеральную свободу — доктор Аврелий признал моё улучшившееся психологическое состояние, и Пейлор разрешила перемещаться мне по стране, а не находиться в заключении в своём Дистрикте, хотя это и не было похоже на заключении. Меня освободили, теперь я даже чувствую, как последняя решётка, которая оставалась в моей душе до этого времени, разрушена.       — До скорой встречи, Гейл, — шепчу я, мягко улыбаясь ему, пока Пит жмёт ему руку.       Уиллоу жмётся к моей ноге, и моя рука нежно гладит её по голове. Мой муж, держащий ребёнка в своих надёжных руках, с нежностью в глазах наблюдает за нами, и закрывает дверь за Гейлом.       И когда вечером, уже укладываясь спать, мы снова вспоминаем приход моего друга в гости, то Пит прижимает меня ближе к себе, даря мне страстный, разжигающий огонь внутри поцелуй — я отвечаю ему с тем же рвением, вновь и вновь доказывая ему свои истинные чувства. Кажется, что мы оба сходим с ума от того ощущения, что растекается внутри мёдом. И все эти чувства не потухнут в нас до самого конца, они будут с нами, позволяя нам наслаждаться и любить. И когда Пит снова будет шептать мне:       — Ты меня любишь. Правда или неправда?       Я всегда буду отвечать:       — Правда.       И снова целовать его так, будто до этого нас разделяли многие века, но нам удалось сойтись и найти единение. Единение наших душ и наших тел.