Спор на любовь

      Я стою рядом с Тобиасом и нервно накручиваю прядь волос на палец. Я должна ему это сказать. Сейчас или никогда. Моё сердце очень быстро стучит, и я боюсь, как бы оно не сломало мне рёбра и не выпрыгнуло из груди. Освобождаю палец от волос и скрещиваю руки на груди. Он должен знать об этом, должен.       Меня терзают сомнения, правильно ли я делаю. С одной стороны да, с другой стороны, как всегда, нет. Мой взгляд привлекает яркий весенний пейзаж за стеклом. Сегодня первое апреля, первый по-настоящему весенний день. Тем более, совсем скоро мой День рождения, а это ещё больше поднимает мне настроение. Я уже давно решила, что в этот день надену то синее платье, которое так понравилось Кристине. Я накручу себе волосы, сделаю красивый, но не вызывающий макияж – и с этим настроением пойду в школу.       – Всё нормально? – передо мной встаёт Тобиас. Я ждала его, пока он попьёт воды. Мы сейчас идём после столовой на обществознание.       Вот что-то, а обществознание и право я очень люблю. Мне кажется, что это самый жизненный предмет из всех предметов в школе. Это такой урок, где можно обсудить с мисс Мамфорд весь наш мир. И политика, и экономика, и всё остальное – для меня это очень интересно. Особенно люблю рассматривать живые примеры на основе отношений между странами. Да и сам предмет кажется мне близким, потому что всё это просто, и я люблю порыться во всяких юридических и экономических штучках, хотя сама буду работать в медицинской сфере.       – Да, – я встряхиваю головой, пытаясь освободиться от ненужных мыслей. – Идём в кабинет.       Когда мы, наконец, доходим до кабинета истории, где у нас и будет урок, я останавливаюсь сама и останавливаю Тобиаса, хватая его за руку. Я отвожу его недалеко от двери, чтобы нас никто не слышал. Сейчас или никогда. Он не на шутку обеспокоен моим поведением.       – Что? – нетерпеливо спрашивает он, выгнув одну бровь.       – Нет... ничего, – потерянно отвечаю я и залетаю в кабинет. Чёрт, почему я такая неуверенная? Что со мной не так?       – Не думаю, что всё нормально, – бросает он, когда проходит мимо меня. Назревает ссора, а это именно то, чего мне сейчас так не хочется.       Я собираюсь снова позвать его в коридор, чтобы рассказать, что меня так беспокоит, но звонок на урок обрушивает мои планы. Теперь придётся ждать до следующей перемены. А там и до аж следующей. Такими темпами я до конца дня ему ничего не скажу.       Мисс Мамфорд до конца урока даёт нам самостоятельную работу и уходит из кабинета. И в классе тишина, что кажется очень странным. Похоже, на всех действует сила времени, ведь до экзаменов осталось всего лишь два месяца. И для кого-то весна – это пора всяких милостей и влюблённостей, а для нашего класса – это пора подготовки к экзаменам. Время, помедленней, пожалуйста.       Я открываю дневник, чтобы записать параграфы на дом и натыкаюсь на аккуратно сложенный листочек. Разворачиваю его и читаю содержимое.       «Сегодня вечером у Николс-бриджвей в Миллениум-парке. 4»       Я разворачиваюсь к Тобиасу и жду, пока он посмотрит на меня. А когда он это делает, то я улыбаюсь ему. Он отвечает лёгкой улыбкой, хотя в его глазах я вижу подозрение и обеспокоенность. Ах да, мне ведь нужно ему кое-что сказать.       Отворачиваюсь обратно, начинаю решать самостоятельную и одновременно думать, что же мне надеть сегодня вечером. Платье не хочу, оставлю это на День рождения, в штанах тоже нет желания идти. Может, надеть ту длинную рубашку с леггинсами? Думаю, вместе с чёрными балетками это будет хорошо смотреться. А если ещё надеть чёрную куртку – то вообще улёт. Всё, наряд выбран, теперь и задания можно порешать. Тем более, тема лёгкая, а значит, я быстро управлюсь.       Нет ничего радостней той новости, что последние два урока, химию и литературу, отменили, потому что учительский состав куда-то уезжает. Обществознание – последний предмет на сегодняшний день, так что теперь можно со спокойной душой идти домой, быстро сделать уроки (или списать), а потом до самого вечера валяться на диване и смотреть телевизор. А вечером пойти на свидание с Тобиасом. Отличный план на оставшуюся часть дня.       Ещё задолго до звонка на пятый урок вся школа опустела. В помещении только мы с Тобиасом, который ждёт, пока я оденусь. Мы одни, вокруг тишина, так что это – самый подходящий момент, чтобы сказать ему, что меня так сильно беспокоит. Я накидываю лёгкую куртку и поправляю волосы, чтобы они красиво лежали. Взгляд Тобиаса внимательно изучает меня, а потом он сам начинает говорить.       – Что-то случилось? – по его голосу я понимаю, что он беспокоится за меня.       – Да... – я ненадолго замолкаю, закрывая глаза. – Я беременна.       Он с шоком смотрит на меня, а потом берёт себя в руки и как-то испуганно улыбается.       – Стоп, стоп. Трис, тебя тоже с первым апреля! – он уже облегчённо смеётся. Думаю, от счастья. Однако я даже и не думаю улыбаться. Всё намного серьёзней.       Я присаживаюсь рядом со своим рюкзаком, который стоит на полу и раскрываю его. В одном из учебников я ищу то самое доказательство, которое покажет Тобиасу, что я не шучу, даже несмотря на то, что сегодня день шуток. Я протягиваю ему тест на беременность с двумя розовыми полосками.       Тобиас со страхом смотрит то на тест, то на меня, и в его глазах я не вижу счастья. Да и это понятно, я не осуждаю его. Его голос дрожит, когда он начинает говорить.       – Этого не может быть, – тихо говорит он. – У нас было всего один раз. И то, мы ведь предохранялись.       Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду. Он смотрит на меня; я смотрю на него, не в силах сдержать своих эмоций. Эх, такая актриса пропадает. А ведь могла бы играть в каких-нибудь кино, а потом получить Оскар. Мечты...       – Видел бы ты своё лицо, – широко улыбаясь, говорю я. Меня пробирает на смех, и я хохочу, всё так же не сводя глаз с Тобиаса. Конечно же, я пошутила, сегодня ведь день шуток. Конечно, розыгрыш жестокий, зато какой действенный!       – Убил бы на месте, – грозно говорит он. – А как же тест?       Я пару раз провожу пальцем по двум полоскам, и через секунду одна из них стирается. С самодовольной улыбкой я показываю тест с одной полоской Тобиасу, который улыбается, выдыхая. Он злится на меня. Я ухмыляюсь и целую его в щёку.       – У тебя плохое чувство юмора, Трис, – шутливо произносит он. – И помни это, прежде чем снова так пошутить надо мной.       Притворно надуваю губы, будто обидевшись на него. Тобиас серьёзно смотрит на меня. В его глазах несколько чувств: злость, обида, радость и любовь, как ни странно. Он злится на меня из-за этого розыгрыша, обиделся по той же причине. Радуется, что не станет отцом в восемнадцать лет. Да и у меня в планы не входило становиться матерью так рано.       Вместе мы идём до того перекрёстка, где наши пути расходятся. Я снова целую его в щёку на прощание, а потом вприпрыжку ухожу, сказав, чтобы он не обижался на меня из-за этой шутки. Похоже, он и в самом деле «потеплел» в этот момент, так как он улыбнулся. Всё, инцидент исчерпан. Снова мы увидимся уже вечером, а сейчас я иду домой с прекрасной музыкой в ушах. Думаю о том, какой сериал или кино мне выбрать для просмотра. Может быть, закажу пиццу, чтобы было интересней смотреть. Еда и сериалы – небольшой кусочек счастья во время скучной учёбы и подготовки к экзаменам.

***

      Уже восемь часов вечера, а Тобиас так и не пришёл. Я уже около получаса стою на Николс-бриджвей, где он и сказал мне. На улице прохладно, и тонкая куртка меня нисколько не спасает. На моей рубашке можно отвернуть рукава, но они помогут только в первые минуты, а потом холод всё равно начнёт пронизывать мою кожу. Ветер хоть и тёплый, зато он очень сильный. Иногда порывы бывают такие сильные, что колышутся уличные фонари, стоящие по обе стороны тротуаров. Чтобы отвлечь себя, я начинаю рассматривать сам парк с высоты моста, откуда открывается потрясающий вид на сам город и озеро Мичиган.       Я опираюсь на металлические перила моста, чтобы не упасть. Тёплый воздух с силой бьёт в лицо, и те пряди волос, которые красиво лежали на плечах, теперь развеваются где-то сзади. Я не буду укладывать их обратно, так как не вижу в этом никакого смысла.       Справа от меня, причём далеко, находится Чикагский Институт Художеств. Здесь, вроде бы, учится Лиа. Небоскрёб института горит множеством голубых огней, излучая ненужный холод. Я передёргиваю плечами, будто меня обдуло холодным ветром. Нет, не хочу я холода, лучше посмотрю в другую сторону.       Медленно перевожу свой взгляд с Института Художеств сначала на тёмный горизонт, а потом налево, где также горят небоскрёбы, только уже тёплым жёлтым светом. Один из светящихся небоскрёбов имеет довольно странную форму: все стены разной высоты, а крыша имеет крутой спуск и сделана она в форме ромба. Довольно необычное сочетание, однако смотрится это красиво. Мой взгляд перемещается на Театр Харрис. Здесь показывают балет, оперу, а также танцевальные представления и представления мирового уровня. Какой-то дизайнер смоделировал открытую концертную площадку, которая по праву считается лучшей в своём роде во всей Америке. Над сценой установлена крыша в виде развивающихся тканей, изготовленных из нержавеющего металла. Очень красиво. Недалеко от музыкальной сцены стоит оригинальный пешеходный мост, который извивается.       Я поднимаю свой взгляд на озеро Мичиган, которое в темноте отдаёт чернотой. Кажется, что само озеро темнее неба. На берегу горят фонари, и это придаёт некий шарм пейзажу. Когда мне надоедает смотреть на озеро, я смотрю вниз, где под мостом по тропинкам ходят люди. Я сразу примечаю одного парня, который кажется мне знакомым. Зик. Он идёт по тротуару и разговаривает с кем-то по телефону, отпуская шуточки.       Чьи-то тёплые руки накрывают мои ладони. Улыбка расцветает на моём лице, и я спешу положить свои руки на руки Тобиаса, но он убирает их и завязывает мои глаза плотной тканью.       – Не подсматривай, – говорит он. Его голос кажется мне очень странным, каким-то металлическим. Будто это и не он говорит, а робот.       Тобиас берёт меня за плечи и куда-то ведёт. Я не вытягиваю руки вперёд, так как полностью доверяю ему. Я лишь знаю, что мы спустились с моста. И больше ничего. Ни куда он меня ведёт, ни зачем – ничего. Я должна думать, что это странно, но я так не думаю, так как давно привыкла к странностям Тобиаса. А он привык к моим.       Когда Тобиас меня останавливает, я спешу убрать повязку с глаз, однако он перехватывает мои запястья и тянет их вниз. Это не Тобиас. Это не он. Мне становится страшно. Дрожь берёт начало с кончиков пальцев, а затем переходит и к остальным частям тела.       – Всё хорошо, – вновь говорит он и разворачивает меня к себе. Меня настораживает не сколько повязка, сколько его голос.       Он снова берёт меня за плечи и ещё ближе придвигает к себе. Он касается моих губ своими губами. И этой доли секунды достаточно, чтобы я поняла, что это не Тобиас. Я знаю его губы, у них совсем другой вкус, у них другая форма. Я отталкиваю человека, ударив ладонями в грудь, и моментально срываю повязку. Питер?       Мне становится трудно дышать, к глазам подступают слёзы. Я оглядываюсь по сторонам и понимаю, что Питер привёл меня под огромную крышу музыкальной сцены. Вдалеке стоит мужской силуэт. Тобиас. Он видел это. Я поджимаю губы, чтобы не заплакать, но слёзы всё равно скатываются из глаз.       – Я... я ненавижу тебя, Питер, – дрожащим голосом говорю я, не стесняясь плакать. А он стоит, скрестив руки на груди и самодовольно улыбаясь. Ему недостаточно было того, что он выставил меня перед Тобиасом в другом виде. Теперь, когда он поцеловал меня, мы с Тобиасом вообще расстанемся. Отличный подарок на День рождения.       Я влепляю ему пощёчину и убегаю к Тобиасу, который уходит из парка, опустив голову вниз. Мне нужно объяснить ему, что я здесь не при чём. Только вот вряд ли он поверит мне. Я догоняю его и встаю перед ним, загородив ему путь.       – Ещё больнее хочешь сделать? – с обидой и злостью спрашивает он ледяным тоном. Он со мной так ещё никогда не разговаривал.       – Я вообще не думала, что там Питер. Я думала, что там ты! – я пытаюсь говорить спокойно, но вскоре мой голос срывается на крик. – Я слышала твой голос!       – Хватит оправдываться, Трис, – его тон нисколько не меняется, даже наоборот, ухудшается. Это конец.       – Но я и правда слышала тебя! Почему ты не веришь мне?       Во мне начинает закипать злость и ярость на саму себя, ведь я унижаюсь перед ним, доказывая свою невиновность. Но одновременно я злюсь и на Тобиаса, ведь он не верит мне. До слёз обидно.       – То есть, это я теперь виноват? – кричит он. Хорошо, что мы здесь одни, и нас никто не слышит. – Так давай расстанемся, если я такой плохой?       – Да с радостью! – шиплю я в ответ и чувствую, как по щеке скатывается слеза, оставляя мокрую дорожку.       Тобиас закипает от ярости, это видно по его глазам, по тому, как сильно он сжал ладони в кулаки и как дёргаются его скулы. В таком состоянии я никогда ещё не видела его. Он разворачивается и быстро уходит из парка. Нужно зацепить его чем-нибудь.       – Знаешь, что самое обидное? – с разочарованием спрашиваю я, подавляя слёзы. Тобиас сразу оборачивается. Он бесстрастно смотрит на меня. От одного взгляда моё сердце пустеет, и в душе зарождается боль. Я вытираю слёзы и настраиваю свой голос на уверенный тон. – Ты знаешь, что я права, но ты отказываешься в это верить.       Я ещё недолго смотрю на него, а потом разворачиваюсь и быстро ухожу, гордо задрав голову вверх. Я не знаю, почему, мне хочется смеяться, а не плакать. Может, это такая защитная реакция моего организма на внезапно полученный стресс? Выдавив из себя улыбку, я гордо шагаю по парку. Оборачиваюсь, чтобы посмотреть, где сейчас Тобиас. Он далеко, причём очень. Вот и отлично.       Из моих уст сначала вырывается нервный смешок, а потом я начинаю громко смеяться. И смех этот больше похож на смех сумасшедшего, а не того, кто смеётся из-за какой-нибудь шутки. У меня уже болит живот, лёгкие горят от нехватки кислорода и скулы сводит от долгой улыбки, а я всё никак не могу остановиться. Это странно. Но лучше я сейчас посмеюсь, чем потом буду реветь. Хотя, некоторые утверждают, что если человек много смеётся, то потом он будет много плакать. Как ни крути, а слёз мне не избежать.       Я всё смеюсь, пока на моё плечо не ложится чья-то рука. Мне всё равно, кто это, пусть даже это будет Тобиас. Поворачиваюсь к этому человеку и вытираю пальцем выступающую от смеха слезу. Снова Зик. Какие люди! Его лицо выглядит настолько обеспокоенным, что я вообще удивляюсь, как он таким может быть, ведь я привыкла видеть Зика в весёлом расположении духа, потому что это Зик.       – Что случилось, Трис? – серьёзно спрашивает он, не убирая руку с моего плеча. – Я видел Четыре, но он не захотел мне ничего рассказывать.       – Мы расстались, – сквозь смех отвечаю я.       И только сейчас эти два слова доходят до моего мозга: мы расстались. Улыбка быстро сползает с моего лица, и теперь мне уже не хочется смеяться. В голове у меня прокручиваются всего два слова: мы расстались. Слёзы застилают мои глаза, и образ Зика становится расплывчатым.       – Мы расстались, – уже тише повторяю я слабым голосом. Я моргаю, и первая слеза катится по щеке.       Тупая боль начинает разъедать сердце, потом доходит до души. Не в силах выдержать этого, я начинаю плакать. Мне не стыдно перед Зиком, потому что он уже видел мои слёзы. Он подходит ближе ко мне и обнимает за плечи, и я обнимаю его в ответ, будто Зик – это соломинка, которая способна меня спасти. И он может мне помочь: он лучший друг Тобиаса.       При одном воспоминании о нём в моих глазах появляется ещё больше слёз. Я уже в голос рыдаю, всё так же держась за Зика. Слёзы скатываются вниз, к подбородку, и там они падают на рубашку Зика. Он аккуратно берёт меня за талию и сажает на скамейку, которая стоит рядом.       – В принципе, Тобиас хороший парень, только вот иногда ведёт себя, как идиот, – Зик пытается пошутить, но увидев мой взгляд, полный боли и слёз, замолкает, опустив голову вниз. Я не хочу слышать его имя. Не хочу слышать сейчас. Да я его вообще видеть не хочу, не то, что слышать.       – Не называй его по имени, ладно? – я подавляю в себе слёзы, хлюпая носом. – Можно мне поплакать? – я знаю, что этот вопрос неуместен сейчас, учитывая то, что я давно уже начала лить слёзы. Но Зик кивает.       Я отворачиваюсь от него и закидываю ноги на лавочку, обхватывая колени руками. Утыкаюсь в них лицом и тупо смотрю на какую-то точку, прокручивая в голове наш с Тобиасом последний разговор. Он не верит мне, и я вообще не понимаю, когда успела потерять его доверие, ведь я всегда была честна с ним. И только сейчас до меня доходит, что я сама виновата в нашем разрыве, ведь это я согласилась на его предложение расстаться. Я беззвучно плачу, всё так же смотря в одну точку. Слёзы просто катятся по щекам, и я не вытираю их. Я ненадолго закрываю глаза, и перед ними снова проносятся события этого вечера. И когда я вижу тот диалог, слёзы с ещё большей скоростью льются из глаз. Я сама виновата в этом.       Сейчас, когда прошло немного времени, я понимаю, что была в ярости в тот момент, вот и согласилась. Но ведь если бы я дала отрицательный ответ, то я бы просто-напросто унизилась бы перед ним, а такого мне не нужно было. И снова выступает моя гордость. А ведь гордость – это изъян сердца, и она есть во мне. Только вот к чему она привела? К тому, что я потеряла Тобиаса. Я теперь уже не прикоснусь к нему, не поцелую, не пошучу над ним. У нас уже никогда не повторится того, что случилось в Нью-Йорке. Да и где мы расстались – в Миллениум-парке! В том месте, где было самое первое проявление наших чувств – Тобиас подарил мне свою шапку, заботясь о том, чтобы я не замёрзла. От всех воспоминаний, связанных с ним, на моём лице появляется еле заметная улыбка, но вслед за ней приходят спутники моего вечера и спонсоры моего макияжа – слёзы. Я всхлипываю и подношу ладони к лицу, закрывая его. Чувствую лёгкое прикосновение Зика, он кладёт ладони на мои плечи. Зик – лучший друг Тобиаса. Благодаря ему и его желанию мы познакомились. Рыдание накрывает меня с новой силой, и никого не стесняясь, я плачу в голос.       Через некоторое время я более-менее успокаиваюсь. Мои глаза сухие, мне больше не хочется плакать. Я кладу свою голову на спинку скамейки и сижу так, снова обхватив колени руками, пока Зик не садится передо мной.       – Я понимаю, что тебе больно это вспоминать, – тихо говорит он, – но расскажи, почему вы расстались?       Я поднимаю свою голову на него и долго смотрю, будто раздумываю, сказать ему или нет. В полной уверенности, что я снова не расплачусь, я начинаю рассказывать.       – Он не поверил мне, понимаешь? Сегодня он прислал мне записку, в которой говорилось, чтобы я пришла сюда. Я пришла, и оказалось, что не к Тобиасу. Это был Питер.       Зик ухмыляется и чешет свою шею. Похоже, ему легко было догадаться, чьих рук это дело. Я мимолётом заглядываю в его глаза и вижу там жестокость. Сегодня прямо день потрясений. И Тобиаса, и Зика я вижу в таких состояниях, о которых раньше и не догадывалась.       – Но я слышала голос Тобиаса, его голос. А потом Питер поцеловал меня, и он это видел...       – А как ты слышала его голос, если его там не было?       Я пожимаю плечами и качаю головой, пытаясь найти ответ внутри себя. И тут я всё понимаю: как-то Питер мне говорил, что он очень хорош в технике. Теперь я поняла, откуда слышала металл в голосе Тобиаса! Это был не он, это Питер им говорил, подделав.       – Это всё Питер, – выпаливаю я, хватаясь за руку Зика. – Он в ладах с физикой.       – Что ж, покажем ему...       Впервые за этот вечер я улыбаюсь, впервые после расставания. Я переплетаю пальцы своих рук и снова кладу голову на спинку скамейки. Хочется вечность здесь сидеть, но завтра в школу, да и меня могут искать родители. Ещё чуть-чуть, и точно пойду домой. Зик складывает руки перед собой и начинает о чём-то думать, потому что между нами повисает тишина.       – Поверить не могу, что такая пара, как вы, распалась, – тихо говорит он. – Я шипперил вас с самого твоего появления.       – Что ты делал? – спрашиваю я, грустно улыбаясь. Вот тот Зик, который шутит, он снова возвращается.       – Ну, я представлял вас в виде пары, – поясняет он. – Я вас даже одним словом называл: Фортрис. Типа Четыре и Трис.       К горлу снова подступает ком, а к глазам – слёзы. Но я быстро смаргиваю их и выдавливаю из себя что-то наподобие улыбки. Воспоминания душат меня, но я не позволяю эмоциям брать верх надо мной.       – И замечать химию между вами было очень увлекательно, – продолжает Зик. – Когда я узнал, что Тобиас везёт тебя в Нью-Йорк, я понял, что выполнил свой долг Фортрис-шиппера.       Я ещё шире улыбаюсь ему, погружаясь в свои воспоминания относительно Нью-Йорка. Перевожу свой взгляд на кольцо и улыбаюсь, едва сдерживая слёзы. Теперь на любые воспоминания я буду так реагировать. Возможно, это пройдёт, только я не знаю, как скоро. Наверное, когда я разлюблю Тобиаса. А это значит, что никогда это не пройдёт.       – Надеюсь, ты не будешь его ругать за то, что он рассказал мне о том, что вы... стали ближе друг к другу, – осторожно произносит Зик, подёргивая бровями.       Мои щёки заливаются краской, и я смущённо отвожу взгляд. Зик тихонько хихикает и накрывает одну из моих ладоней своей рукой. Мы же договаривались с Тобиасом, что никому не скажем о той ночи. Я злюсь на него, за то, что он обманул меня.       – Трис, поверь мне, я никому не расскажу об этом, – с улыбкой говорит Зик. – Жаль, что тебя не было в тот момент. Ты бы видела, с какой любовью он говорил о тебе. Честно сказать, так за всю свою жизнь, пока я с ним дружу, я впервые его таким вижу. Таким влюблённым и окрылённым. Он прямо светится, когда ты рядом.       Затаив дыхание, я слушаю его, и предательские слёзы снова собираются в моих глазах. Мне сейчас совсем не нужно плакать, я не хочу этого. Мне кажется, что всё это доказывает, что я слишком сильно люблю Тобиаса, чтобы просто так отпустить его.       – И если с другими он Четыре – крутой, весь на понтах и всё такое, – смеётся он, – то, именно с тобой, он Тобиас. Именно тебе он открывает себя.       Я улыбаюсь ему, шумно вздыхая, и одинокая слеза катится по моей щеке. Я закрываю глаза и понимаю, что сейчас я плачу от счастья. Кто, кроме Зика, может мне рассказать о Тобиасе? Никто. Тобиас любит меня. Я и так знала это, но после слов Зика я будто открываю новую планету. И всё бы хорошо, но мы расстались. Мы не вместе, и это самое неприятное.       Я захожу в дом, чувствуя пустоту не только в душе, но и в сердце. Зик проводил меня до дома, всё время поддерживая шутками. Он – лучший друг из парней, которые у меня когда-либо были. У нас нет романтических чувств друг к другу, нам нужна только дружба. Сегодня вечером ему удалось спасти меня от депрессии, которая обязательно бы наступила. И теперь я одна должна буду быть всю ночь. А завтра... завтра я увижу Тобиаса, но не подойду к нему, ни за что.       Опускаю голову вниз, чтобы мама не видела моего опухшего лица. Она смотрит по телевизору какой-то сериал и одновременно читает какой-то журнал.       – Как всё прошло? – спрашивает она, убавляя звук на телевизоре и откладывая журнал.       – Отлично, – я поднимаю на неё взгляд и вижу, как она ахает, закрывая рот ладонью. Ещё бы: у меня под глазами чёрные разводы от туши. – Мам, я тебе завтра всё расскажу, ладно? Я хочу побыть одна.       Она кратко кивает, и я поднимаюсь в свою комнату. Первым делом я переименовываю Тобиаса в списке контактов на Четыре. Ведь если мы расстались, то я больше не могу называть его по имени. Да и хорошо, не будет открываться рана на сердце. Затем иду в душ и смываю с себя темноту под глазами и засохшие слёзы с шеи. Такое чувство, будто меня запрограммировали, и я подчиняюсь, будто я робот.       У меня есть странная привычка: если мне плохо, то я добиваю себя грустными песнями. Вот и сейчас я лежу в кровати и выбираю не только грустные песни, но и те, под которые мы с Тобиасом танцевали. Некоторые сочтут это за мазохизм, но мне после этого становится легче. И вот сейчас я надеюсь, что вместе со слезами из меня уйдёт хотя бы малая часть той боли, которая образовалась внутри меня.