To all the youngsters without dreams

Наушники в кармане затягиваются в тугой узел – второй такой же в груди; сквозь спасительный вакуум и музыку прорывается уличный шум, и Намджун только сильнее нахлобучивает на голову капюшон. Неизвестно, что сейчас помогло бы больше – проораться с моста, вцепившись пальцами в холодные и мокрые от дождя перила – металлические, с отчетливым запахом ржавчины и крови, или купить в круглосуточном супермаркете бутылку джина, которую можно выпить, а можно разбить о чью-нибудь голову. Например, о свою. Намджун стискивает зубы и пытается вчитаться в письмо, присланное по рабочей почте, но перед глазами все плывет, а к горлу подступает тошнота. Наверное, он жалко выглядит. Жалкий человек, никчемный работник, бездарный музыкант. Кто он? Что он умеет? Чего он хочет? А главное – почему без Юнги это вдруг стало настолько отчетливо ощущаться? Рядом с Юнги он чувствовал себя всесильным, почти богом, все было пусть не легко, но хотя бы возможно и подвластно. Потому что они были вместе, а сейчас он один, как будто его выбросили из уютной темной комнаты на хайвей, и реальная, взрослая жизнь несется на него подобно всем грузовикам сразу. От него останется только мокрое пятно на асфальте. Вечером, когда он открывает дверь в комнату Чонгука, Намджун видит не совсем то, что ожидал. Они лежат на кровати, посреди раскиданных по полу папок и набросков, и если бы где-то тут снимали артхаус, то это было бы идеальное попадание. Тэхён обнимает Чонгука со спины, прижавшись к нему голой грудью и коленями; лица его не видно, потому что он прячет его на чужом плече, за спутанной челкой; одна рука, перемазанная краской, лежит поперек груди, а вторая скрывается под резинкой ярких боксеров Чонгука. Лицо его двоюродного брата красивое и безмятежное. В мозгу у Намджуна выбивает все пробки разом, и конечно, это только потом перед глазами стали всплывать все эти детали – про колени и боксеры, а тогда это длилось не дольше трех секунд. На самом деле, ему совершенно плевать (так он пытается уверить себя, шинкуя морковь и едва не попадая по пальцам), но это вносит некоторое разнообразие в его жизнь в режиме «работа-дом» с перерывами на самоуничижение. Чонгук появляется на кухне через пятнадцать секунд, взъерошенный и пытающийся одернуть футболку как можно ниже. Дурацкую улыбку и пьяный блеск в глазах скрыть все равно не получается. - Хён, дай лучше я, - мягко говорит он, беря нож. – Зачем вообще тебе сдалась эта морковь в половину двенадцатого? Намджун молча смотрит, как аккуратно нашинкованная ярко-оранжевая стружка оседает на доске рядом с неумело нарезанными уродливыми полосками. У Чонгука все так получается – легко и непринужденно, что резать овощи, что лежать в одной постели с парнем, которого он знает едва ли месяц. Рядом с ним Намджун чувствует себя роботом, пытающимся сорвать цветок или поднять фарфоровую чашку. Он непременно разрушит все, к чему бы ни прикасался. Может, и Юнги стоит оставить в покое? Но пальцы сами пролистывают телефонную книгу – номера, имена и прикрепленные фото проносятся яркой вереницей, от которой рябит в глазах. Пока рулетка не останавливается на номере, который он и так прекрасно помнит.