Полюбить чудовище

‒ Двадцать палок ему, чтобы старался лучше! ‒ неистовствовала Кризалис после очередной «неудачи». И снова мне в подвале, в комнате пыток, приковывают руки к столбам. И вновь палач берет свой инструмент... Взмах, свист ‒ и болезненный стон вырывается из моего рта, кожа пульсирует от боли, а лопатке досталось сильнее ‒ собирался образоваться огромный синяк... Но я не скулю и не плачу, не показываю им свою боль, не склоняю голову... Лишь кулаки сжимаю сильнее и спрашиваю: ‒ Почему ты просто не убьёшь меня? На пятнадцатом ударе палач остановился, а палица замерла в сантиметре от моей спины. ‒ Зачем мучаешь, если толку от этого не будет никакого? ‒ делаю вдох и выдох. ‒ Я не могу дать вашей королеве то, чего она желает... Просто не могу... Очередной удар обрушивается на мою несчастную спину, а я сжимаю зубы и едва держусь, чтоб не заплакать. ‒ Скажи это королеве, ‒ сухо отвечает палач. ‒ Да только вряд ли она станет тебя слушать. ‒ ещё удар. ‒ То, о чем любой уважающий себя воин грезит ночами... ты получаешь за так! ‒ удар. ‒ Не прошел ни одного этапа отбора, а уже лезешь к Ней на ложе! ‒ удар. ‒ Это непростительно!.. А ты еще смеешь оскорблять Её после того шанса, что сама даровала тебе! Последний удар обрушился ниже пояса, отчего с губ сорвался крик, а голос сразу повысился на несколько октав. Магия палача повернула мою голову в его сторону, и наши взгляды пересеклись. ‒ За это и я не прощу, ‒ нахмурились бледно-голубые глаза моего мучителя. ‒ Если королева вновь не забеременеет, я лично буду просить Её Величество усилить уже объявленную меру наказания... Не боись, убить не убью, поскольку Ей ты нужен живым, но личико здорово подкорректирую... Оу, это будет очень больно... Магия палача отомкнула кандалы, и я шлепнулся на пол. – Уж это я гарантирую, ‒ добавил мой мучитель, затем обратился к стражникам за дверью: ‒ Стража! Увести его! Магия перевёртышей подняла меня с пола и понесла прочь из комнаты, обратно в клетку. Уж мне-то не привыкать к грубому обращению с собой, поэтому обижаться на то, что меня опять в камеру не сунули, а забросили не было желания... Как и не было уже желания ни злиться, ни плакать, ни ненавидеть. И я остался на том же месте на полу, где приземлился. Свернувшись калачиком, я просто забылся... Пусть покой мой продлиться недолго, но я забыл о том, где я, забыл, что со мной и что мне предстоит... Я плюнул в лицо жестокой реальности своего бытия и забылся... Неровный каменный пол уж не казался мне таким неудобным, сырость не утяжеляла лёгкие, а запах мха не относился боле к вони... Впервые за всё то время здесь я по непонятной причине был доволен. А ласковый мудрец Морфей протянул мне руки и заключил в свои объятия...

***

Как заранее знал, что покой мой продлится не вечно. Кто-то постукивает по прутьям решётки и повторяет: «Эй, ты там живой? Проснись!». Но на сей раз я не торопился повиноваться своим пленителям. Чашка чая была наполовину полна, вазочка с печеньем почти не тронута, а Мудрец Снов не скупился и, подобно Шляпнику, подливал ещё кипяточку и с горкой наполнял вышеупомянутую вазу... Я понимал, что за такую наглость мне может изрядно достаться, но да в Забытие всё теряет свою ценность и ничто не имеет значения... Лишь одна единственная деталь заставила меня невежественно покинуть чаепитие ‒ голос, что взывал ко мне... Я не расслышал в нём ни надменности, ни грубости и даже более того ‒ он принадлежал определённо девушке... Я приоткрыл один глаз, затем другой. Как только сфокусировалось изображение, я встал на локти и только сейчас понял, что сон на неровном каменном полу всё же имеет свои последствия. Но опять же мне было всё равно и на это, ибо между прутьями своей клетки я увидел того, кому принадлежал тот девичий голос ‒ самка перевёртыша в лёгких латунных доспехах, шлеме и с копьём наперевес. ‒ Обед проспишь, соня, ‒ сказала она, открывая маленькую прямоугольную дверцу и магией просовывая в неё поднос с едой. Я поднялся на ноги, которые звонким хрустом дали понять, что и им на голом камне досталось, и шаткой походкой направился к двери. Вплотную подойдя к двери, я протянул ладони к подносу и как можно крепче сжал его по бокам, поднимая в воздух... И всё это время я не сводил глаз с этой стражницы. А стоя у дверей вплотную, я смог, даже не смотря на доспехи, увидеть в ней некоторые интересные детали: во-первых, её глаза были не абсолютно голубыми, а с нормальным белком и как два огромных сапфира. Во-вторых, её грива, что чуть показывалась из-под шлема, и хвост были не похожи на плёнку: скорее серебристые полупрозрачные нити. В остальном же самый обычный перевёртыш. Хотя, что интересно, самок в составе дворцовой стражи было немного, да и те охраняли лишь верхние уровни дворца (у меня было достаточно времени, друг мой, чтобы немного усвоить местные порядки). Тогда, что Она делает здесь ‒ вот в чём вопрос. ‒ Чего глазеешь? ‒ спросила она. ‒ Неужто до сих пор не привык к нам? Ты, помниться мне, здесь уже довольно долго. А я продолжал молчать и не мог заставить себя проронить ни слова. ‒ В любом случае тебе лучше поесть, а то остынет. Поднос вернёшь потом, ‒ сказала Она, закрыла дверцу и собиралась уже уходить, как её окликнул чей-то голос. ‒ Эй, новенькая! Что тебе говорили про разговоры с заключёнными? К Ней подошёл крупный перевёртыш-самец в железных позолоченных доспехах и с дорогим мечом за поясом. Из-под шлема на стражницу строго посмотрела пара типичных абсолютно голубых глаз. Шрам, что проходил ото лба через весь левый глаз, налился красным, а клыки грозно обнажились... Его я уж очень хорошо знаю. Сержант Мра́кос ‒ тот, кто поливает меня грязью несколько раз на дню, а порой лично, вместо палача, избивает меня. ‒ Виновата, товарищ сержант, ‒ произнесла Новенькая, опустив голову. ‒ Напомню даже почему, ‒ продолжил Мракос. ‒ «Любой, даже короткий, диалог с заключённым, который не касается распорядка или приказа, считается заговором с целью помочь заключённому сбежать, а так же дезертирством либо изменой королеве, в зависимости от того, насколько тяжёлым было преступление заключённого». Это он дословно процитировал какой-то там пункт статьи какой-то их уголовного кодекса. Да, забыл упомянуть, что сержант, помимо всего прочего, ‒ жестокий, наглый и надменный... зануда. ‒ Больше этого не повторится, товарищ сержант, ‒ поклонилась Новенькая (назовём её пока так, покуда не узнаете её имя) и удалилась. Сержант смерил меня уничтожающим взглядом, а затем и сам убрался восвояси. А я развернулся к столику в углу комнаты, прошествовал к нему, поставил поднос и сел на шаткий деревянный стул. И только сейчас я увидел перед собой не вошедшие в привычку холодную похлёбку, чёрствые сухари и воду, а свежесваренный грибной суп, свежий ржаной хлеб и сливовый компот... С чего бы это Кризалис так расщедрилась?.. Странно, ну да ладно. Поэтому я поспешил насладиться этим на редкость прекрасным обедом, как будто в последний раз. По первах меня и кормили примерно так, но да гнев королевы, думал, вскоре доведёт меня до сухарей с водой, а то и вовсе до пыли с пола и грязи. Ведомое чувство нетерпения вновь захлестнуло меня, но я нашёл в себе силы, чтобы сдержать его в узде, медленно взять в руку железную ложку, зачерпнуть жидкое содержимое миски, немного подуть и отправить себе в рот... А вкус оказался даже лучше, чем в столовой научного комплекса. А нутро словно содрогнулось с непривычки к вкусной и качественной еде. Затем я откусил кусочек свежеиспечённого ржаного хлеба... Кто его любит, тот поймёт, что вкус его несравним ни с чем. Он вроде и кисловатый и в то же время не очень. Он не похож на вкус деликатеса, но с ним не хочется расставаться... Когда же пришёл черёд компота, я пил его неспешно, маленькими глотками, будто это был напиток богов, при всём при том, что «дома» (как не противно называть так научный комплекс) я пил его каждый день на обед. Обед закончился. Допив остатки компота, я поставил стеклянный стакан на поднос к остальной посуде. Затем взял поднос и понёс его к двери. Как раз в это время подошла Новенькая и открыла окошко. С нескрываемым удовольствием я отдал ей поднос. Она, по научению сержанта, старалась даже не смотреть на меня. Молча магией забрала поднос и так же быстро постаралась удалиться. ‒ Спасибо, ‒ сказал я ей вдогонку, не веря самому себе, что благодарю того, кто держит меня в плену. На мгновение она остановилась, повернула голову в мою сторону, одними губами прошептала: «Пожалуйста» и убралась восвояси. А я повернулся назад и пошёл к лежаку на дневную дрёму, надеясь в глубине души, что Кризалис ещё долго не пустит меня к себе... Интересно, но даже ненавистный деревянный лежак не казался таким неудобным. Я лёг на спину, положил левую руку под голову и продолжил невежественно прерванное чаепитие с мудрецом Морфеем.

***

А знаете, что? Зайдя немного вперёд, скажу, что с появлением Новенькой моя жизнь изменилась... Подобный обед повторился опять, но не только он, а и завтрак, и ужин тоже. Вечером тоже же дня Она не только принесла мне еду, но и отвела в душевую и даже одежду новую выдала. После очередной ‒ теперь уж каждый день, ‒ ванной я вновь испытал то чувство лёгкости, как после бани. Теперь не только вкусная еда (от которой, кстати, заметно прибавил в весе), но и чистота и ухоженность скрашивали моё заточение в улье перевёртышей... И это прошло уж пять дней, а Кризалис так и не напомнила мне о моих «обязанностях». Что не могло не радовать, но и настораживать тоже. Даже Мракос не донимал меня, как обычно... Скучно как-то стало: ни тебе околдования с изнасилованием, ни тебе ругани и грязи в свой адрес, ни тебе взглядов, наполненных презрением. А ещё через пару дней Новенькая вновь зашла вечерком, чтобы забрать поднос и отвести в душевую... Но в наборе одежды, которая давалась мне на замену старой, я не нашёл знакомые белую махровую рубаху, чёрные штаны и чёрные тапки. Вместо них были белая накрахмаленная рубаха, чёрные брюки, чёрные носки и чёрные туфли. ‒ Не выходить же тебе в свет в тюремных лохмотьях, ‒ ответила Она, когда я попросил объяснить. А ответ ещё больше загнал меня в ступор... Новенькая вывела меня из душевой, и мы направились незнамо куда, но только не в сторону темницы, а прочь из подвальных помещений. ‒ Постой! Куда мы идём? ‒ спросил я. ‒ Темница ведь там. И указал ладонью в противоположном направлении. ‒ Что, в камере не насиделся? — спросила она, усмехнувшись и тем самым озадачив меня. ‒ Скоро узнаешь... Да не боись, королева отправилась на переговоры к алмазным псам касательно спонсирования нашей казны, затем ещё по каким-то государственным делам. Её Величество не вернётся ещё, как минимум, неделю. ‒ Не знал, что Кри... то есть, Её Величество, королева Кризалис, ведёт внешнюю политику, ‒ подметил я, на что Новенькая вновь усмехнулась. ‒ Многие нас не любят, однако те, кого мы предпочли не трогать, с нами вполне нормально сотрудничают, — ответила Она. ‒ Это кто же? — полюбопытствовал я. ‒ Когда-то нашим основным внешним партнёром был король Сомбра. Но после его смерти остались только некоторые племена зебр, Дре́вень (король болот) и грифоны. ‒ Грифоны? ‒ переспросил я, вспоминая, что вышеупомянутые ‒ торговые партнёры Эквестрии. ‒ Да. Хоть принцессе Селестии и не нравилось их сотрудничество с нами, однажды дело чуть не дошло до закрытия торговых путей, но, слава королеве, конфликт урегулировался. ‒ Вот как, ‒ удивился я, затем вспомнил волнующий меня вопрос: ‒ Но ты так и не ответила, куда мы идём. ‒ Вот зануда, — проворчала самка. ‒ Неужели ты не любишь сюрпризы? Сюрпризы? Честно сказать, «сюрприз» профессора Морбиуса наложил нестираемый отпечаток на впечатление от куда лучших сюрпризов. ‒ Сюрпризы я люблю, но не люблю, когда они слишком неожиданны, ‒ ответил я. ‒ Не волнуйся, тебе понравится, ‒ улыбнулась Новенькая. ‒ После всего того, что мы с тобой сделали, ты имеешь полное право мне не доверять, но я клянусь тебе своей жизнью. Её словам я, конечно же, не верил. Но вся эта искренность в её голосе (даже если хорошо сыгранная) заставляла меня дать этой самке шанс. ‒ Если ты мне не веришь, я могу прямо сейчас вернуть тебя обратно, ‒ сказала Она. Назад в клетку?! Ну, нет уж! Интуиция подсказывала мне, что стоит всё же воспользоваться её предложением, но я лишь покачал головой из стороны в сторону. Однажды я не послушал свой внутренний голос и жестоко поплатился за это, но почему-то хотелось ей верить. Может, лишь потому, что она была первой среди местных, кто внушал доверие. Во всяком случае от неё я ещё ни разу не услышал грязи в свой адрес. ‒ Вот и славно, ‒ ответила Новенькая и продолжила вести меня к верхнему уровню дворца. Вскоре каменная лестница привела к двери, которая открывалась в холл. А Она повела меня не на верхние этажи, а к главным воротам. Пара стражников у ворот копьями отрезала нам путь. ‒ Куда вы ведёте пленного? ‒ спросил один из них. Новенькая не растерялась: она мгновенно достала свёрнутый в трубочку пергамент с печатью и вручила его стражу. ‒ Согласно приказу Её Величества, заключённый, известный как «Объект HS-02», под моим надзором может покидать темницу и совершать прогулки по улью в пределах территорий, оговоренных в указе, ‒ отрапортовала Она. Страж магией развернул пергамент, быстро проглядел его, недоверчиво покосился на меня, затем отдал бумажку Новенькой. ‒ Проходите, ‒ холодным тоном произнёс стражник, вместе с товарищем освобождая дверной проём. Ворота открылись, и я оказался на дворцовом крыльце и впервые за столько времени вздохнул полной грудью не особо лучший, чем в темнице, но всё же свежий холодный сырой воздух подземелья. ‒ Ну, вот, испортили сюрприз! ‒ проворчала Новенькая. ‒ Вовсе нет, ‒ покачал я головой. ‒ Мне лишь стало спокойней, когда я узнал, что меня ожидает. Можешь считать, что твой сюрприз удался, ведь я действительно не ожидал такого. Новенькая немного успокоилась, затем взяла себя в руки и с натянутой маской солдата, везде и всегда следующего кодексу, произнесла: ‒ Итак, заключённый, как я уже говорила, под моим надзором вам дозволяется покидать дворец и совершать прогулки по указанным в приказе территориям. К таковым относятся: территория дворца, окрестности в радиусе километра и главный парк. Сегодня под моим надзором вы будете гулять по территории дворца... Можете ходить куда угодно, но на сегодня в пределах территории дворца. Так же, за отдельную плату, могу предоставить услугу экскурсовода. ‒ Я бы с радостью, да у меня нет никаких денег, ‒ ответил я, на что Новенькая лишь усмехнулась. ‒ Я пошутила, ‒ сказала она, сняв надетую маску. ‒ Идём за мной. Она пошла по дорожке, что огибала дворец по кругу и вела в дворцовый сад. Хотя, «сад» скорее уж преувеличение: дорожки из серого камня, местные мрачные растения и кусты на клумбах, редкие фонтаны с отвратительными горгульями, а так же статуи неизвестных перевёртышей и самой королевы Кризалис. Новенькая остановилась у первой попавшейся статуи. На высоком пьедестале на задних копытах и с расправленными крыльями с выражением на морде злости и ненависти стояла оловянная фигура самца-перевёртыша. ‒ Это статуя изображает самого первого перевёртыша на лике этой планеты, ‒ пояснила стражница. Табличка внизу гласила: «Во́ланд-Фризбла́д, зачинатель нашего великого рода». ‒ Что значит «самого первого»? ‒ поинтересовался я. ‒ Это целая легенда, ‒ ответила Новенькая. ‒ Как она гласит, когда-то на этих землях не было пустоши. Здесь было целое королевство, Ледяная Империя. Название говорит само за себя, ибо дворец, стены крепости и многие здания были действительно сделаны изо льда. Не смотря холод, народ короля и королевы жил в полной гармонии, а империя была одной из самых богатых и процветающих. Вскоре у короля и королевы родился сын, которого нарекли они Фризблад. Счастью монарха не было предела, а маленький принц рос, набирался ума и опыта, воспитывался в кругу любящей семьи... Однако король ещё не знал, что дитя его принесёт мрак, разрушения и невзгоды... Когда принцу исполнилось шестнадцать, умер король, а мать тяжело захворала с горя. Ничто не мешало ему занять трон и править страной. Как только корона коснулась его макушки, он объявил войну соседним королевствам и не жалел денег на бесчисленные армии своих солдат и оружие... Он хотел силой подчинить себе другие народы, он хотел власти над миром, хотел, чтобы все узрели его мощь. Мать пыталась образумить его, но под стать своему имени, его сердце было куском льда, а кровь ледяной, как Северный океан. Однажды он отправился в бой вместе со своей армией. Они напали на Кристальную Империю, в которой жила принцесса Зафи́на, с которой принц был помолвлен ещё в детстве. Фризблад ворвался в её покои. Она пыталась остановить его, но он не был больше тем, кого она любила. Принц хладнокровно и беспощадно убил её... Но перед смертью принцесса выкрикнула проклятие: ‒ Коль сердце твоё холодно, как лёд, а душа наполнена беспощадной ненавистью, так пусть твой лик будет подобен ей! Коли не любишь меня боле, и мои чувства для тебя не значат ничего, пусть любовь пищей станет, без которой тебе не жить! Твоя армия сгинет под этими стенами, а королевство твоё канет в небытиё! Но принц не слушал её последние слова и лишь освободил от мук... Но те слова, что слушать он не стал, имели слишком большую магическую силу, а потому в следующий момент, с разинутым ртом и большим от удивления глазами, наблюдал, как его солдаты, что с треском разгромили армию врага и ворвались в крепость, один за другим, словно мухи, гибли от меча врага. Его бесчисленные армии, проливая багровые реки, пали. Сбежать не удалось никому... Пришёл и его черёд, когда шерсть начала выпадать клочками, тело стало покрываться дырами и хитиновым панцирем, губы порезали клыки, глаза боле не смотрели на мир, как раньше, а из спины вырвалась пара перепончатых крыльев. Принц взглянул на себя в зеркало в покоях принцессы и ужаснулся тому, каков он на самом деле. ‒ Воланд отныне имя твоё, ‒ раздался в его ушах голос Зафины. Новенькая сделала паузу. Затем указала на статую, перед которой мы остановились. ‒ Эта статуя символизирует его в тот момент, ‒ сказала она, затем продолжила рассказ: ‒ Принц бежал с территории империи, укутавшись в плащ, чтобы никто не видел его уродства. Он вернулся домой, но на месте своего королевства увидел лишь руины и впадину. Он спрятался здесь, в пещерах, не желая видеть внешний мир. Он питался крысами, мхом, ящерицами и летучими мышами. Воланд мог утолить голод желудка, но обещанная жажда любви всё сильнее подступала комом к его горлу. В деревушке неподалёку принц давно заприметил одну земную кобылку, к которой испытывал так давно забытые чувства любви и влечения. Однако, смотря на своё отражение в реке, он понимал, что никто не полюбит такого монстра. Он страдал и бился в истерике, однако его новая сущность не менялась ничуть... И когда, казалось бы, жажда истощила его вусмерть, он открыл в себе дар магии. А с ней он хотел изменить себя, что ему и удалось. Пусть не с первого раза, но он сумел превратить себя хотя бы в непримечательного деревенского юношу. Он пошёл в деревню, встретился с ЭпплКристал (так звали ту кобылку) и сумел привлечь её внимание. Её привязанность к нему притупила чувство «голода», а когда она открыла своё сердце жеребцу по имени Стаг Уинслоу, Воланд насытился от души. Теперь, когда у него появился неиссякаемый источник любви, принц почувствовал свою новую силу и вновь возжелал власти. А для этого он желал существования ещё таких же, как он. Найденные в пещерах впадины, трупы и останки его народа пережили реинкарнацию и возродились в виде подобных ему. Его новый народ размножился, пещеры рылись дальше и превращались в подземный город. Так и появился на карте Земли место, именуемое Улей. А себя и свой народ за жизненно необходимую потребность в перевоплощении Воланд нарёк перевёртышами. ‒ Вот и всё, ‒ закончила свой рассказ стражница. ‒ Интересная история, ‒ сказал я, переведя взгляд на статую. ‒ Если от первого и до последнего слова она правдива, то я удивлён. ‒ Это легенда. Никто не может со стопроцентной сказать, что она правдива... Легенды ‒ это всегда правда и вымысел, и никто не знает, каково соотношение этих компонентов в «растворе», ‒ ответила Новенькая, затем повела меня дальше в сад. Дальше пошли статуи генералов, выдающихся личностей, следующих королей и королев улья. А Новенькая не скупилась на слова и с радостью рассказывала и отвечала на мои вопросы. Незаметно для себя, во мне разжёгся неподдельный интерес. Хотелось слушать её и слушать, улавливать каждое слово, смаковать его и вкладывать в память. За те два часа, что я провёл в саду королевы, я отчасти познал историю её народа. Мне было жаль принца Фризблада, я люто презирал генерала Ма́ррока за его жестокость и алчную потребность невинной крови, я — не побоюсь этого слова, — восхищался королевой Амида́лой за её дружелюбную внешнюю политику, уважал писателя Араго́рна фон Да́йго, смотрел снизу вверх на учёного-физика Грену́я де Пла́нка и всем сердцем желал услышать когда-нибудь голос оперной певицы Дивы А́рвен. Но увы, время прогулки подошло к концу, и мой надзиратель повёл меня обратно к дворцу. По дороге обратно я ещё раз осмотрел сад: каждый камешек под ногой, каждую чахлую травинку, каждый дивный цветок, необыкновенное деревце и диковинный куст, каждый фонтан и каждую статую, невольно вспоминая дословно лекции Новенькой. Хотел уж вновь услышать её голос, чтоб рассказал он те истории вновь, но я решил не злоупотреблять её добротой, а потому молча шёл назад в клетку. На сей раз мы без инцидентов прошли мимо стражников у ворот, хотя, те ещё долго провожали нас недовольными взглядами. Мы спустились в подвальные помещения, а оттуда ‒ к темницам. И далее ‒ в уже ставшую для меня привычной камеру. Дверь отворилась, и я зашёл внутрь. Повернулся к Новенькой напоследок, а она протянула мне целлофановый мешок со знакомой тюремной одеждой. Она закрыла дверь и собралась было уходить, но я окликнул её. ‒ Постой! — кинулся я к прутьям клетки. Она обернулась ко мне, а вопрос, что так волновал меня, я не решился задать. ‒ Прежде чем ты уйдешь, могу я попросить тебя кое о чём? ‒ начал я издалека. ‒ Проси, ‒ махнула копытом Новенькая. ‒ Только быстро: я не хочу неприятностей. ‒ Скажи мне... своё имя. Стражница не ответила сразу, а выдержала паузу, подошла ближе к прутьям решётки и шёпотом произнесла: ‒ Ксена... А ты?.. У тебя ведь есть имя? ‒ Да, ‒ ответил я, сбившись на шёпот. ‒ Меня зовут Демиен. Ксена услышала шаги и поспешила отскочить от прутьев решётки, затем придала себе надменного вида и ушла, прошептав уголком губ: ‒ До завтра... Демиен. Я проводил её взглядом, посмотрел, как солдат сменяет её на посту, затем отправился переодеваться и готовиться ко сну... Лёжа на спине, я в ту ночь долго смотрел в потолок, вспоминая сегодняшний день, а в голове, словно заклинание, вертелось Её имя... Ксена...

***

До чего я не люблю повторяться, но не могу не замечать вновь и вновь, как изменилось моё бытиё запертой в клетке птички. Да, пусть этой «птичке» теперь дают лучший корм и поят кристально-чистой водой, но свободой её лишь дразнят... А если хорошенько подумать, я с самого «рождения» был птичкой в позолоченной клетке. Что подопытный кролик, что сексуальный пленник: разница лишь в статусе... А даже если бы я получил желанную свободу, то не сумел бы стерпеть тех любопытных взглядов, что преследуют меня до сих пор, а порой и откровенного презрения или отвращения. И что тогда? Прятаться от них?.. И опять в клетку, только на сей раз её сооружу я сам для себя... Все говорят, что нет ничего хуже смерти. Но я считаю, что хуже ‒ это значит быть изгнанным из общества, которое отказывается тебя принять. Не потому что ты гей, педофил, зоофил, мазохист или псих. Лишь потому, что ты не такой, как они... А отделиться от общества, исчезнуть с их глаз, чтоб и духом твоим не пахло, ‒ значит стать отшельником. Жить в пещере, шалаше или землянке, и питаться лишь тем, что сумеешь найти... Можете мне не верить, но я знавал человека, который ел грязь лишь потому, что ему нечего было есть. ‒ Этот вкус до сих пор на моих губах, ‒ говорил он. ‒ Мне было мерзко, противно, но лишь это давало мне надежду, что я проживу ещё хотя бы несколько часов. А лишиться общения с обществом и жить в безлюдных лесах, горах и пустынях, где лишь зверьё тебе товарищи, значит стать дикарём. Забыть, кто ты есть, и без лишних живёшь... А потому я просто обречён быть птичкой в клетке, изо дня в день терпеть назойливые взгляды своих «хозяев», радоваться их подачкам в виде сухого корма и воды и с нетерпеньем ждать, когда они смилостивятся почистить мою клетку. А жизнь продолжалась, продолжалось щедрое угощение в виде вкусной еды, продолжались вечерние прогулки по улью под надзором Ксены. Сегодня она вывела меня в город. Пусть радиус окрестностей, по которым я мог гулять, ограничен, однако это не помешало мне взглянуть на быт сего народа и оценить его в полной мере. Это был самый что ни на есть типичный город: снующие туда-сюда толпы народу, коробочки почти одинаковых двухэтажных каменных и деревянных домов и магазинчиков выстраивались в улицы; торговцы и купцы продают, дети и взрослые покупают; а через систему зеркал сквозь дыры в каменном куполе над головой проникал то лунный, то солнечный свет. Мы сновали по улицам не целенаправленно, а куда глядят глаза, порой напоминая себе о том, что мне не дозволено ходить за невидимые ограды. Но даже так, даже сопровождаемый удивлёнными взглядами прохожих перевёртышей, я наслаждался этой прогулкой под лунным светом. Удивительно… но с той самой прогулки я взглянул на своих пленителей совсем иначе. Гуляя по улицам Улья, я не видел перед собой кровожадных тварей и безжалостных убийц… Я видел общество цивилизованных существ: у каждого есть своя работа, у каждого свои проблемы, каждый спешит куда-то, каждый ждёт кого-то… И моё представление о них окончательно перевернулось с ног на голову в день, когда Ксена повела меня в главный городской парк. Может, кто-то представит себе парк в Улье подобном парку подле замка Бубо́ника и Тира́нии (герои мультсериала «Вуншпунш»): чёрные сухие голые стволы деревьев неведомо как держатся в земле, под ногами ‒ каменная серая земля, а в воздухе застыл удушливый смог?.. Нет, нет и нет! Парк был слегка мрачен, но лишь потому, что на клумбах и газонах здесь растёт лишь местная флора. А так парк даже смело можно сравнить с парком имени М. Горького в Харькове: большой, красивый, ухоженный, а так же превращённый в страну чудес и развлечений как для детей, так и для взрослых. Кстати, о детях, стоит ли ломать голову над тем, сколько их тут, если я уж упомянул о том, что сей парк ещё и по совместительству ‒ парк развлечений? Сколько каруселей и прочих весёлых механизмов, столько в обратной пропорциональности и детей. И вновь же о детях, вы когда-нибудь видели маленьких перевёртышей? Они как малютки пони: те же маленькие туловища и большие головки, только тело покрыто панцирем и несколькими сквозными дырками (у детей их меньше, чем у взрослых), те же торчащие ушки, те же рога, как у новорожденных единорожиков, те же большие милые глазки, только абсолютно голубые, и из ротиков торчат пары клыков… Они не уродливы, нет… Они по-своему милы… Нет, они милые. Одни помладше, другие ‒ постарше, но все они катались на аттракционах и весело резвились на детских площадках… А взрослые с умилением и нескрываемой радостью смотрят на них, а юные самцы и самки сидели в обнимку на скамейках, изредка (пока не смотрят) целуя друг друга. … И вот в этот момент моё дыхание сбивается, я падаю на колени и растерянно смотрю вокруг… Я… Я глазам отказываюсь верить, но это то, что было на самом деле: наяву, а не во сне… Они… Они могут любить, они любят друг друга и своих детей! А дети такие же шаловливые, весёлые и неугомонные, словно маленькие жеребята… Но это не монстры, что похитили меня, и не монстры, что терзают моё тело!.. Это обычный город с обычным цивилизованным обществом. И сейчас мне трудно было верить в то, что они ‒ захватчики, паразиты и убийцы… В этот рядом со мной остановился маленький кожаный мячик, который проворонила маленькая самка, играя со своей подружкой. Я взял его в руки и долго, потеряв свои мысли, смотрел на него… Когда малышка подошла, желая забрать свою игрушку, я не увидел в её глазах ни страха, ни ненависти: просто ребёнок, желающий получить назад потерянную вещь. Я положил мяч на землю перед ней и, не удержавшись, потрепал по коротеньким перепончатым локонам… Её родителей это слегка возмутило, но, видя, что их чадо не имеет ничего против, успокоились. ‒ Не желаете поиграть, мистер человек? ‒ спросила малышка. Я растерялся и испуганно озирался на любопытно уставившихся на меня взрослых и не менее любопытную окружающую меня толпу детей. Когда я пересёкся взглядом с Ксеной, она сделала жест, мол: «Давай, смелее!»… Я поднялся на ноги и лишь молча кивнул, говоря тем самым, что я согласен поиграть с этим маленьким перевёртышем… Мы просто пасовали сверху друг другу мячик. Простенькая детская игра с мячом, которая явно радовала эту малышку и навевала мне воспоминания о том, как я когда-то так же играл с мамой. Не боящихся меня детей появлялось всё больше и все хотели со мной поиграть хоть в мячик, хоть пофехтовать на деревянных мечах, хоть ещё что-нибудь. Я, не скрывая своей радости, играл с ними и уделял каждому внимание одинаково. А взрослые всё так же сидели на скамейках и следили за своими детьми, лишь некоторые не отходили от самых маленьких или отводили домой. Когда я уже утомился, да и время моей прогулки подходило к концу, Ксена поспешила увести меня от настойчивых малышей поглубже в парк. Там она привела меня на высокий пригорок, откуда открывался чудесный вид на ночной город. Я присел на вершине, приобняв колени. А Ксена сняла шлем и села со мной рядом. Локоны серебристых волос упали на её плечи, сверкая серебристым отливом в лунном свете. ‒ Какая дивная сегодня ночь, не правда ли? ‒ спросила она, не отрывая глаз от огоньков в окошках домов. ‒ Да, она волшебна, ‒ ответил я, глядя вместе с ней вдаль. ‒ И знаешь, мне кажется порой, что лишь благодаря тебе происходят все эти чудеса… Лишь когда ты появилась, всё для меня изменилось и стало другим. Я обернулся к ней, а она же наоборот отвела в сторону взгляд. ‒ Ты недалёк от истины, ‒ вздохнув, ответила она. ‒ Дело в том, что, ещё до того, как меня перевели на охрану темниц, я не раз видела, как Мракос и его солдаты ведут тебя к королеве, и каким ты возвращаешься оттуда. А потом, как они терзали тебя за неудачи. Я не могла смотреть на твои страдания и путём хитрости уговорила королеву дать тебе покой на некоторое время до её поездки по делам государственным и после. А так же, в счёт моей зарплаты, предоставить тебе еду из королевской кухни, лучшую одежду и возможность быть чистым и ухоженным. И, помимо всего прочего, выделить территории для прогулок на свежем воздухе. Я не проронил ни слова и ждал, что же она скажет дальше. А Ксена, не поворачивая ко мне головы, продолжила: ‒ Но тем самым я лишь сделала тебе одолжение… Скоро вернётся королева, и ты вновь станешь исполнителем её плотских желаний и олицетворением её мечты о материнстве для полукровного перевёртыша… Я поступила с тобой не менее жестоко, чем мои собратья: они мучили твоё тело, а я лишь отсрочила неминуемое. Если тебя вновь постигнет неудача, то я больше ничем не смогу помочь: Она не станет слушать меня. А в случае успеха ты будешь лишь донором для всех самок в этом королевстве… Мучители заслуживают ненависти, но обманщик лишь годен для презрения! На последней фразе она резко встала и быстро пошла вниз, по холму, к протекающей через парк речушке. Я поспешил за ней. ‒ Ксена! Постой! ‒ кричал я. ‒ Всё совсем не так! Ты не обманула меня! Ты ведь хотела мне помочь, и ты помогла! ‒ Ты меня не слушал сейчас? ‒ резко остановилась она и обернулась ко мне. ‒ Мой поступок не имеет другого объяснения!.. Я ещё хуже, чем Мракос и его солдаты: они хотя бы не обманывали. ‒ Ксена, ты не такая, как они! ‒ воскликнул я, ощущая, как в душе вертится буря эмоций. ‒ С чего ты взял? ‒ спросила она. ‒ Из-за этого? ‒ указала она копытом на свои глаза. ‒ Или этого? ‒ встряхнуло копыто серебристые локоны. ‒ Это ещё не выделяет меня среди них… хотя, ты прав: во мне лишь половина крови моего народа. Я проглотил ком в горле и молча смотрел на неё, невольно чуя ухом, как гулко бьётся сердце. А Ксена села на берегу реки и подняла глаза к источнику лунного света. ‒ Моей матерью была пони из Филлидельфии, а отцом ‒ перевёртыш. Мой отец, Бальтазар, ‒ шпион и ассасин, ‒ под личиной некоего местного пони должен был пробраться на переговоры в Филлидельфии и убить посла грифонов. Таким образом он бы настроил короля грифонов на агрессию против Селестии… Однако потерпел неудачу: он нарушил второй пункт Кредо (находиться в тени на виду) и был серьёзно ранен при попытке сбежать. Он всё же скрылся, однако рана отняла очень много сил, он готов уж был попрощаться с жизнью, но встретил мою мать, Аманду Пай, ‒ деревенскую жительницу. Последних сил ему хватило, чтобы она не увидела его настоящего. Мама приютила его и выхаживала, пока рана не зажила… Аманда Пай, как говорил отец, стала той, кто изменил его жизнь, и он… влюбился. Мама ответила взаимностью на его ухаживания. А ведь она давно узнала, кто он на самом деле. Они поженились, а через год родилась я… Соседи испугались меня, подняли панику и выгнали нас. Когда мне исполнился год, мама умерла. А отец привёз меня сюда. Никому не нравилось то, что он имел связь с пони, однако даже так он не потерял свою работу и всё делал ради меня… После он так никого и не встретил: его любовь к маме была слишком сильна, чтобы порочить память о ней даже после смерти. Я закончила школу и устроилась на работу во дворец. Зарплата у меня небольшая, отец ушёл на пенсию. Порой даже бывает, что приходиться сводить концы с концами. Но так и живём с тех пор. ‒ Мне жаль, ‒ сказал я, выдержав короткую паузу после её рассказа. ‒ Но это ещё раз доказывает, что ты не такая, как они. Твой отец тоже… ‒ Нет! ‒ крикнула она. ‒ Моя внешность мою суть не меняет! Отец и старшие во дворце учили меня тому же, что делают они! Я нападала на соседние деревни и города вместе с ними!.. И я так же нуждаюсь в кормёжке любовью! Она подошла к реке и взглянула на своё отражение. ‒ Я уродливое чудовище как внутри, так и снаружи! ‒ ударила она копытом водную гладь, затем пошла вдоль берега. ‒ Ты, наверное, не знаешь, но даже сейчас я чувствую, как твоя привязанность ко мне наполняет меня, ‒ с тоской произнесла она, а на глазах я заметил блестящие капельки. ‒ Я не только обманула тебя, но и пользуюсь тобой. Я встал перед ней и опустился на одно колено, чтобы наши глаза были на одном уровне, а мои ладони схватили её плечи. ‒ Ксена, я рад, что моя привязанность кормит тебя, ‒ членораздельно произнёс я, чуть тормоша её в своих руках, а она опустила голову. ‒ И ты не обманула меня, когда захотела помочь!.. И я не отказываюсь от своих слов: ты не такая, как другие стражники во дворце! Ксена резко вырвалась из моей хватки и крикнула на меня: ‒ Вместо того, чтобы разглагольствовать, лучше воспользовался бы шансом, пока он у тебя был!.. Я совершила ужасную ошибку: повернулась к тебе спиной. Ты мог оглушить меня и сбежать! ‒ Куда? Зачем? ‒ теперь уж я перешёл на крик. ‒ Даже если я сбегу, меня либо поймают, либо растерзают дикие звери, и мне просто некуда будет идти! ‒ я немного успокоился и продолжил: ‒ Тем более, я не хочу бежать… Не хочу бежать от тебя. Я подошёл к ней ближе и взял её мордочку в ладони. ‒ И ты вовсе не уродлива. Ты красива, ‒ сказал я, приподнимая её голову. В её глазах блестели слезинки, в глазах отражался лунный свет, а её уста спросили: ‒ Почему ты так говоришь? Почему ты относишься так к тому, чей род терзает тебя и изгаляется над тобой? И в этот момент я ощутил те знакомые чувства, будто грудину сжимают тиски, а сердце бьётся так, будто хочет вырваться из груди. Стало жарко, хотя сейчас ночь. А её глаза… я боюсь в них смотреть. «А почему эти чувства тебе знакомы?», ‒ спрашивает мой друг. Потому что я чувствовал это уже давно. Я не рассказывал, ведь было и так, что рассказать. Но с появлением Ксены изменились не только моя жизнь в темнице и не только мой взгляд на народ Кризалис... Изменился и я сам. Я увидел в этой стражнице луч надежды во тьме обречённости, путеводный огонёк в дремучем лесу, тёплое течение в Северном океане, поток тепла в безгранично-холодном космосе. Она считает себя чудовищем, но мне теперь же не важны ни панцирь, ни дыры на её теле. Я утопаю в её сапфировых глазах, как неопытный пловец в штормовом море. А за то, чтобы прикоснуться к её серебристым волосам, я готов продать свою душу… Я до сих пор в ссоре со своим внутренним Я, но реальность такова, что я позволил себе привязаться к тому, чей вид мучает меня… И осмелился на непростительную дерзость ‒ влюбиться…

***

‒ А что такое «любовь», мама? ‒ спросил я когда-то. Рэдкросс улыбнулась своей нежной и доброй улыбкой, приобняла и ответила мне: ‒ Любовь ‒ это чувство, что свойственно высокоразвитым существам, сильная привязанность к другому существу, чувство глубокой симпатии. Но любовь бывает разная, так что не путай любовь семейную, любовь дружескую и любовь между двумя существами. ‒ А какой любовью ты любишь меня, мама? ‒ Семейной, конечно же. Я ‒ твоя мать, а ты ‒ мой сын, ‒ ответила мама, чмокнув меня в щёку. ‒ А что насчёт остальных типов любви? ‒ Познать любовь дружескую ты сможешь, когда заведёшь друга. Ну, а любовь между двумя существами ты так же познаешь сам, когда встретишь «ту единственную». ‒ Ту единственную? ‒ повторил я. ‒ А когда я её встречу? ‒ Этого никому не дано знать, Демиен, ‒ ответила мама. ‒ Когда придёт твой час, ты сразу поймёшь…

***

Однако жизнь подкинула мне к любви ещё такое понятие, как «похоть»… Термин, что с любовью порой отождествляют, однако грех ставить плотские утехи поряд с высоким духовным чувством: где похоть царствует, там места нет любви, душа мертва, и только плоть пирует. Морбиус своим зельем пытался высвободить из тёмных закоулков моей души сие чутьё, но похититель мой меня спас ненароком, и я не опустился до блуда со своей матерью. И сейчас я хочу, чтобы я не ошибся, что предначертанный час пришёл. Я хочу сделать эту «девушку» счастливой, да похоть в сием желании не властвует надо мной… Я смотрю ей в глаза без колебаний и говорю: ‒ Потому что я люблю тебя. Зрачки в её глазах расширились от удивленья, а из уст сорвался удивлённый вздох… Я медленно приближаюсь к ней, а она словно оцепенела. Она так сильно удивлена или боится?.. Наши лица на одном уровне, я ещё раз смотрю в её глаза, словно выискивая там ответ… Пусть с опасением и страхом, но я сказал ещё раз, что люблю её, прильнув к солодким тем устам… Вновь жаром повеяло по коже, и с большей силою сердце из груди рвётся, вновь белый свет значения не мает, и лишь Она есть смысел в бессмысленном том бытие.