Ворон

Бог полюбил птиц и создал деревья. Человек полюбил птиц и создал клетки. Жак Деваль

***

- Не спи, не спи, холоду запустишь - простудимся, а тебя-то и вовсе не откачаем. Я нервно закрыл за собой дощатую дверь, защёлкнул жестяной замочек - праведный сатанизм предстал предо мной, вместе со своим слугой, Гугенотом. Тот широко улыбался; чёрная губная помада тускло выделяла его губы в свете нескольких свечек на письменном столе. Лицо, как всегда, светилось белизной, а смоляное обрамление было частично собрано красной резинкой. Лишь пара локонов спадало на плечи, как два пера. На столе лежала какая-то старая потрёпанная книга с выцветшими картинками. - Я тут нашёл в тайничке, расковырял его - теперь читаю. - Можно глянуть? - Ну, попробуй. Я подошёл к столу, отодвинул разваливающийся деревянный стул и впился глазами в разворот довольно крупной книжицы. Там, церковным шрифтом ровнёхонько под линеечку, было начертано: "Изображение Лукавого во ста обличиях; глава первая". Далее шли описания "ужасных обличий первого десятка", прилагались довольно разборчивые картинки и подписи к ним. Потом я заметил пометки карандашом: деревянный "исправитель" лежал тут же, погрызенный от нервов. Перевернув пару листов, порассматривав занимательные каракули и почитав заметки Гугенота, я закрыл книгу и прочитал на обложке её название. "Во иже Лукавый не святитъ во иже Отца". - Я тут из неё кое-что выкопал, вот... Гугенот протянул замызганный листик бумаги, весь в жирных пятнах. Я взял его в руки. Запах рыбы ударил в нос, заставив глаза слезиться. Почерк был беглый, неаккуратный, разобрать что-либо казалось нереальным... но недаром в школе мы писали шпаргалки! Время шло, а я всё мучился с написанным: друга беспокоить не хотелось, он рылся в каком-то ящичке с травами. Наконец, Гугенот подскочил ко мне и вырвал злополучный листок со вздохом: "Эх, ты!..." - Нам нужен живой сосуд для свершения определенного. Для этого и приглашен ты сюда. Глаза при этом у него вспыхнули алчным блеском;на губах заиграла привычная усмешка предвкушения желчного горя. В углу зашипели часы - сначала трещали пружины, затем стал бить молоточек. Блестящая позолота поигрывала в свете монастырских свечей, переливаясь от смазанного покрытия до недавно вытертого циферблата. Вставка была перламутровой, но чуть потрескалась изнутри; оплетка в форме куста розы красиво вписывалась в обстановку. Где-то в глубине, под самым потолком, зашуршала крыльями птица: вспорхнула и вылетела из проклятого места, словно любила суетный мир. - Пошли, ночь не за Араратом, а нам еще за сосудом топать. - А что это будет?... - Узнаешь. Мне стало зябко. Не хотелось быть причастным к убийству какого-нибудь человека или его подобия...оборотня, например. Как ни странно, они тут водились, но редко были видимы: ненависть к людям и свету сделали из них скрытных монстров, выскакивающих из-под земли и разрывающих одиночных прохожих на кусочки. Гугенот их подкармливал сырым мясом, причем с радостью и явным удовольствием: раза два я наблюдал эту нелицеприятную картину поздно ночью. За это полузвери научили парня некоторым странным штукам. А на меня смотрели с подозрением и диким недоверием; зато не рычали, не скалились и не щелкали чудовищными клыками. Замотавшись получше в шарф, я, сотрясаясь душой и телом, поглядел на Гугенота. Тот стал задумчив; покусывал губы и дергал ногой. Наконец, поведя плечом, он молча пошел на выход. Я последовал за ним. Смеркалось. Снег лежал нетронутый, тени фиолетовыми разводами призрачно давали очертания деревьям и могильным камням. Мы шли по посыпанной песком дорожке: приближались к выходу с кладбища. - Куда?... - Узнаешь! - Гугенот махнул рукой. В его голосе слышалось мрачное торжество. Меня передернуло, я не стал спрашивать что-либо еще. Мы уже были на другой стороне большой дороги от кладбища; вокруг тишиной сопел пустырь, люди словно вымерли. Ну и правильно! Нечего ходить в темноте и видеть действа различных существ и злых людей. Для этого ночь и придумана: чтобы добро не замечало деяний жестоких, бессмысленно прекрасных, чтобы не теряло своей силы и не волновалось попусту. Из темноты показались очертания наполовину развалившегося сарая. Деревянные колышки имели вид забора, они черными стрелами темнели на белоснежном снегу. На небольшом дворике валялись заржавелые вилы, лопаты, куски какого-то металлолома... Пахнуло спиртом. - Э-э-э! Ты чего это делаешь? - Приборчик протираю... хочешь хлебнуть? Гугенот держал в тонкой руке черную склянку; другой он протирал нечто непонятное, похожее на ножницы и ключ одновременно. Его ухмылочка дала понять, что это варево его приготовления. Меня даже отшатнуло от мысли, что может быть в составе. Гот засмеялся в голос. - Там шестидесяти процентный спирт и сопли мертвеца, - Гугенот утирал слезы, размазывая тушь по лицу - А еще корень валерианы и толченый базилик. Эта смесь выветривает духов из башки. Полезная штука! Я улыбнулся. Забавно было смотреть на взрослого человека, который поклонялся Сатане, варил зелья и носил некое подобие одежды. Еще смешнее было осознавать интересный парадокс: самый мрачный интроверт, которого можно себе представить, к тому же гот, любящий смерть и процесс лишения жизни, есть самый веселый человек, которого я встречал. И самый преданный и любящий своих друзей. - Это...а это... Это мой труд. Перед тобой. Окинув взглядом все вокруг, я не увидел жертвенник или произведение искусства. Только погибающий из-за природы сарай и кучу гнилых досок неподалеку. Но тут меня осенило! - Ты... сам? - Нет, что ты! Ох, ну я глупец... ты же внутри не видел. А это все было, самому зданию лет пятьдесят. Пойдем, милости прошу в гости! У меня даже глаза на лоб полезли от любопытства. Стало немного страшно, ноги отказывались идти, но я последовал за Гугенотом. Друг шел быстрой, легкой и уверенной походкой, расшвыривая снег на своем пути. Склянку он спрятал в карман пальто, ключом открывал прогнившую дверь. Я присмотрелся: на ней было нацарапано пара символов, несколько латинских фраз и рисуночек, кривой и потертый - старый. Сама дверь состояла из досок, прибитых одна к другой, пары заржавелых пластинок, почти съеденных временем и четырех железных скоб, плотно скреплявших все это. Сразу врезался в нос стойкий запах помета. Шуршание наполняло все это разваливающееся, но реставрируемое умелыми руками пространство. Царила полутьма; в дальнем уголке, который еще не было видно со входа, горел какой-то светильничек. Тепло приятно прошло по ушам, носу, рукам... затхлость заставила сжаться легкие. - Надо бы тут проветрить... дышать невозможно. Дня три тут не был. Я это место называю "Балабольня", ну а у простых людей, это - птичник. Удивлению моему не было предела. Гугенот птиц разводит! Вот добрая душа, не то, что некоторые... Я пошел осматривать хозяйство моего друга. Первым бросилось в глаза то, что было относительно чисто: помет небольшими кучками лежал в определенных местах. Жердочки хаотично "росли" из деревянных стен, какие-то все погрызенные и пыльные. Пару кадил висело за небольшой сеткой, чтобы было безопасней. На стенах располагались изображения мифических животных: грифон с огненным мечом; морской змей, легендарное чудовище, топящее парусник; сверкающий феникс, восстающий из пепла с лучами рассвета... вдохновляющие пейзажи, величественные горы, темные глубины - все было здесь, все для творчества и отдыха душой. Что же сами жители этого наземного подземелья? Когда я рассматривал затейливые надписи под потолком, то заметил мохнатый ком на самой верхней жердочке. Он стрельнул в меня желтым взглядом. Сонное марево окатило волной... такая уж сова! Серая с белыми рябыми перышками на грудке, еле заметным клювом и огромными круглыми глазами. - Это Аграфена, можешь погладить, она не кусается. Ручная. Голос Гугенота словно донесся из-под пола; я протянул руку и дотронулся до мягкой головы совы. Она не дернулась и лишь во все глаза смотрела на меня, как-будто пытаясь прочитать мысли. Из другого угла донеслось сердитое щелканье. - А там, наверное, Борис сидит. Он муж Аграфены, причем ревнивый, будь осторожен. Получив предостережение, я отдернул руку и посмотрел в темный угол. Оттуда на меня лупали огромные рыжие глаза; больше ничего видно не было. Поразмышляв, я пошел искать других жителей птичника. Сделав шага три, я заметил черные горки на жердочке. Четыре пары глаз-бусинок уставились на меня; большие матовые клювы тускло отражали свет лампад и стеариновых свечей. Одна горка увеличилась вдвое - перья так и полезли во все стороны, словно намагниченные. Две другие покачали головами. Четвертая вообще отвернулась. - Это Поня, Фрик, Стефан и Наваска. Как ты заметил - вороны. Я научил их говорить, но они молчат. Гордые. Но не они нас сейчас интересуют... идем. Гугенот направился в другую комнату, осторожно переступая через полные сена и дохлых мышей ящики. Воздух заметно свежел: в сенях открыли окно. В соседней, очень маленькой комнатке, было светло, прохладно и чисто. Там стояла одноместная кровать, небольшой письменный стол и висело пара газет на стене. Деревянная с кованными концами жердь крепилась около окна. Она не пустовала. - Знакомься, это Аркадий. На меня уставился необыкновенный золотой глаз. Маленький, как крупинка. Подсвечник на столе осветил всю птицу. Белые перья выделялись среди царившей темноты вокруг; розоватый большой клюв безмерно удлинял профиль. Ворон осознанно рассматривал гостя. - Он - необходимый сосуд. Гугенот щелкнул языком и выставил вперед руку. Ворон с кряхтением перелетел на свой живой пьедестал. Он наклонил точеную голову и ущипнул палец своего друга - любящий жест. Раздались тихое бормотание. - Мы... его... того? У меня засосало под ложечкой. Стало жаль ворона. - Да, но я лишь хочу подарить ему еще две жизни. Да, Аркаша? Ворон одобрительно каркнул и потерся головой о запястье Гугенота. Парень радостно улыбнулся и медленно перевел взгляд на меня: в его глазах лучилось счастье. - Пойдем; только надо ему глаза завязать. С вытянутой рукой Гугенот подошел к столу и взял незамысловатую конструкцию: завязку с железными кольцами-подтяжками и кожаной заклепкой. Двумя движениями он набросил на глаза Аркадию "шоры" и защелкнул. Ворон не шелохнулся. - Пора. Мы вышли в ночь. Аркаша внезапно стал протяжно каркать: столько боли, одиночества и любви слышалось в его голосе, что у меня навернулись слезы. Ворон прощался с миром, с прежней жизнью и выражал бесконечную любовь хозяину. "Последняя песнь ворона..." - подумалось мне.