Доктор из Гринвиля

Ко всем считаемым важными делам Джим подходил чрезвычайно обстоятельно. Уже на следующий день перед ним лежало полное досье на доктора Джона Хемиша Уотсона, полученное из официальных и не очень источников: англичанин, родился в Лондоне, бывший военный хирург, демобилизован после ранения. Уже два года живет и работает в Гринвиле. Близких в Англии нет, кроме сестры, с которой общение не поддерживает. Собственной семьи тоже нет. Бисексуал.       О, а это уже интереснее! Джим удовлетворённо хмыкнул. Чутье его никогда не подводило, что подтверждалось тем, что даже за столь короткое и совсем не подходящее для романтического знакомства время он смог почувствовать почти незаметные обычному глазу признаки. Теперь предстоящая (в этом Джим был уже полностью уверен) встреча казалась ещё более соблазнительной. Он никогда не сомневался в своей привлекательности и способности заинтересовать любого, поэтому милый доктор тут же превратился из заинтересовавшего лишь своей несговорчивостью обслуживающего персонала в нечто большее. А то, что тот, похоже, был с характером, делало процесс ещё увлекательнее.       И Мориарти захотелось как можно быстрее встретиться с этим Уотсоном. Правда, он плохо представлял себе, где именно осуществить столь важное мероприятие. Доктор жил в своем захолустье, а у Джима при одной только мысли вновь оказаться в том злосчастном месте зубы сводило от отвращения. Придется импровизировать, проявляя творческий подход к задаче, но разве могло это стать преградой на пути гения.       Он сразу же отчетливо представил, каким образом организует их встречу. Нужно будет произвести незабываемое впечатление на доктора и весь сонный городишко, и вообще, поразвлечься по полной. Всё-таки, иногда Джим позволял себе некоторые слабости, и показательно театральные жесты были из их числа. Он мысленно сверился со своим планом неотложных дел и зарезервировал на завтрашний вечер время для удовольствия.

***

      Джон Уотсон с утра был в невероятно раздражённом настроении. Со вчерашнего дня шел бесконечный, не по-летнему унылый дождь, и стоки не справлялись с таким количеством воды, образуя большие мутные лужи. Он два раза поскользнулся, угодив в непонятно откуда взявшиеся на дороге глубокие выбоины, и промок чуть ли не по щиколотку, из-за чего разболелась нога и снова появилась вроде уже прошедшая хромота. А ещё раньше, перед выходом на работу, на двери сломался замок. Провозившись с ключом минут двадцать, он плюнул на это гиблое дело и ушел из дома, так и не заперев дверь. Все равно в Гринвиле ничего не происходило, и даже если какие-нибудь мальчишки от безделья заберутся к нему, то вряд ли обнаружат что-либо интересное. Украсть у него тоже было практически нечего. С тех пор, как он сюда приехал, он так и не обзавелся никаким ценным имуществом. Поначалу Джон оптимистично думал, что эта найденная по объявлению работа лишь временное явление, и как только выдастся случай, он переберется обратно в Лондон. Но время шло, удачных шансов так и не выпадало, а собственные средства не позволяли жить в столь притягательной, но дорогой столице. Постепенно он привык, и даже перестал просматривать сайты с вакансиями и рассылать резюме. Однако и здесь себя как дома он не чувствовал. Он не мог объяснить, чем же его не устраивает вроде вполне комфортное существование в показательно благопристойном городке, где он пользовался заслуженным уважением, имел собственный небольшой, но вполне приличный дом и стабильную работу, мог без всякого беспокойства наслаждаться обществом милых людей и дышать чистым полезным для здоровья воздухом. Но всё же притаившаяся где-то глубоко внутри жажда чего-то иного не давала удовлетвориться всеми этими достоинствами. Он жил так, как будто был здесь лишь проездом, не признаваясь в этом даже самому себе. Каждая крупная покупка беспокоила и раздражала его, невидимыми кандалами привязывая к нелюбимому месту, и его дом до сих пор был по-спартански пустым, позволяющим гулкому эху гулять по светлым комнатам.       Завязывать с кем-то романтические отношения тоже не удавалось. Джон, всегда слывший ловеласом и покорителем женских (и не только) сердец, здесь почти растерял все свои навыки. Окружающие женщины смотрели на него столь однозначными взглядами охотниц за мужьями и устроительниц домашнего очага, что у него от одной лишь мысли о необходимости остепениться и остаться в Гринвиле навсегда начисто пропадало любое желание. А о мужчинах в подобной обстановке не приходилось и думать.

***

      Уотсон опаздывал в больницу, но все равно знал, что это почти ничего не изменит. Пациенты и так приходили к ним достаточно редко, а в такую погоду уж точно никто не будет выбираться из уютного дома. Конечно, если не случится ничего чрезвычайного. Но за то время, что он здесь прожил, Джон успел понять, что Гринвиль и происшествия – это совершенно несовместимые понятия. Он понимал, что то, о чем он сейчас думает, наверное, не слишком высоконравственно. Ведь Джон не желал никому травм или неприятностей, он просто хотел спасать и помогать, приносить осязаемую пользу, а здесь такие навыки не требовались. Редкие простуды и возрастные старческие недомогания пациентов или проходили сами собой, или же вообще не имели шансов на излечение.       Возможно, только хранимое в тайне ото всех не вполне законное оружие могло иногда взбодрить его и напомнить о военном прошлом. Подумав о своем пистолете, Джон тут же вернулся мыслями к тому происшествию почти месячной давности, которое выдернуло его из надоевшей рутины, позволив хотя бы на время почувствовать опасность. Доктор был уверен, что оказался свидетелем какой-то криминальной разборки, а тот его чуть не утонувший пациент, несомненно, был особо опасным (он в тайне на это надеялся) и известным мафиози. Джон даже иногда представлял себе, что пострадавший был каким-нибудь итальянским или даже сицилийским крестным отцом (благо, фантазия у доктора была очень хорошо развита, и он мог придумать не меньше сотни поводов, из-за чего могла разгореться подобная смертельная вражда). Правда, закончилась та история так же неожиданно, как и началась, не оставив по себе никаких следов, кроме разве что большой шишки на затылке, приобретенной им не в схватке, а по собственному разгильдяйству. Как оказалось, поворачиваться спиной даже к кажущимися позитивно настроенными подозрительным субъектам опасно для самоуважения.       На следующее утро, когда Питерс приехал в больницу, чтобы начать расследование, на месте пострадавшего оказался только сам доктор Уотсон, без сознания валяющийся в пустой палате. Ни прооперированного, но так и оставшегося безымянным, пациента, ни каких бы то его следов не наблюдалось. Все записи из приемного покоя и даже с видеокамеры в коридоре бесследно исчезли, а в озере, откуда, как утверждал свидетель аварии, он лично вытащил жертву, не было никаких следов затонувшего автомобиля. В результате, потратив почти весь день на ожидание водолазной группы из столицы графства, а потом на многочасовые поиски, полиции пришлось признать, что дела вроде как и не существует. Потерпевших не было, улик тоже, а показания свидетелей, даже вполне уважаемых людей, были лишь словами. Подождав для приличия неделю, на случай если все-таки кто-то решится заявить в полицию, лейтенант так и закрыл пустое дело.       Уотсон сначала пробовал сам найти какие-то зацепки, но не преуспел в поисках. Происшествие, о котором несколько дней только и говорили в городе, было так же быстро забыто, не получив должного интригующего развития. И в результате, заинтересованная общественность склонилась к мнению, что фермер Стоун, как обычно, слишком много выпил, вот и привиделись падающие машины и ночные утопленники. А что касается доктора Уотсона, тоже бывшего свидетелем по делу, то хотя он никогда и не бывал замечен в попирании трезвости, но будучи одиноким холостяком, не мог считаться полностью благопристойным человеком. С таким тоже всякое сможет случиться, тем более при ночной смене в пустой больнице. Там ведь при должном умении можно и самому себе голову расшибить. Джон, пытавшийся поначалу что-то доказывать и объяснять, с энтузиазмом взявшийся помогать Питерсу в расследовании, скоро убедился, что всё бессмысленно. Подозрительное дело никому не хотелось ворошить, ведь гораздо проще было закрыть его за отсутствием улик.       Когда же несколько дней назад на пороге уотсоновского кабинета появился крепкий мужчина, без предупреждения ввалившийся в дверь, чуть ли не сорвав её с петель, Джон даже не сразу смог понять, что ему от него нужно. Без предисловий тот протянул доктору чек, сообщив лишь, что он в счёт оплаты врачебных услуг от пациента с переломом ноги и разрывом селезёнки, но с хорошей памятью. Лишь тогда до доктора наконец дошло, чьим посланником являлся этот бесцеремонный посетитель. И Джон возмутился. Он вспомнил о своем искреннем участии к пострадавшему, желании спасти от угрозы чуть ли не ценой собственной жизни и о последующей черной неблагодарности, когда его лишили сознания, телефона и приличной репутации в глазах соседей. Он, лишь мельком взглянув на чек, вернул его обратно. Всего на секунду его соблазнила указанная там многонулевая сумма, но он понял, что и шиллинга не возьмет при таких условиях.       Где-то в глубине души он понимал, что, возможно, ему самому стоит быть благодарным за то, что его просто не убрали, как нежелательного свидетеля. Но характер не позволял ему смириться с подобным отношением. Джон верил, что не всё в мире покупается и продается, и он предпочел бы остаться альтруистом-спасителем, чем использованным за деньги инструментом. Словарный запас, несомненно, позволял ему высказать всё своё негодование в самом нелицеприятном виде, однако мысли об окружавшей в прошлый раз пациента многочисленной свите заставили преобразовать свои эмоции в более печатный вид. Но от денег Джон отказался, решительно и бесповоротно, чем, похоже, всё-таки удивил посланника. И воспоминания о растерянном виде покидающего кабинет громилы приносили если не материальное, то хотя бы моральное удовлетворение.

***

      Рабочий день проходил как обычно, то есть в почти летаргическом спокойствии. Даже несмотря на то, что сегодня было дежурство Кейти Томкинс, это не смогло внести непредсказуемости в унылое течение смены. Она была какой-то дальней родственницей главного врача больницы, не то кузиной жены, не то племянницей кузена (Джон до сих пор так толком и не разобрался во всех обширных семейных связях своих коллег), поэтому на работе имела откровенные поблажки. Она позволяла себе опаздывать, препираться с пациентами, а ещё –открыто флиртовать с Джоном. И хотя её фигура в первый же день знакомства произвела на него неизгладимое впечатление, но всё остальное вызвало лишь снисходительное удивление. Иногда ему казалось, что из-за неравномерного распределения даров природы у Кейти всё ушло в выдающийся бюст, лишив при этом чего-то необходимого в черепной коробке. Она до сих пор путала снотворное и слабительное, вероятно лишь потому, что начинались они с одной буквы, обожала совать нос в чужие медицинские карты и обсуждать обнаруженное со всеми знакомыми и могла от избытка кипучей энергии забинтовать пациента с такой силой, что его пришлось бы откачивать уже после перевязки.       Первое время её энтузиазм настолько ошеломил Уотсона, что он весьма малодушно прятался в кабинете, стараясь не попадаться любвеобильной медсестре на глаза. Она была явно не против интрижки с симпатичным доктором, но он не мог даже представить себе отношений со столь безмозглой особой. Он попытался отговориться тяжелой душевной травмой после несчастной романтической истории и невозможностью новых отношений в ближайшее время. Это немного подействовало на впечатлительную девушку, но она до сих пор косо поглядывала на человека, не уступившему её напору. Джон бы не удивился, если сплетни о его странноватом поведении исходили от неё.

***

      Смена уже подходила к концу, когда в кабинет Джона влетела запыхавшаяся Кейти и с порога объявила: – Джон, скорее! На улицу! Похоже, там тебя спрашивают.       Она выглядела настолько взволнованной, что даже забыла о непременной стрельбе глазами и загадочных улыбках, без которых не обходился почти ни один её разговор с доктором. Уотсон про себя очень надеялся, что это не очередная пожилая леди, которая готова поднять панику из-за того, что её кошка два раза подряд подозрительно отказалась от любимой сметаны, и из-за этого следует как можно скорее обратиться к доктору (однажды у Джона уже был такой случай, и тогда он не знал, кого следует в первую очередь спасать – кошку от пищевого расстройства или хозяйку от нервного срыва).       Когда он со всей возможной поспешностью вышел на улицу, сопровождаемый не отстающей ни на шаг Кейти, то увидел нечто необычайное. На милой лужайке, гордости главного врача, стоял, не останавливая вращения лопастей, серебристый вертолет. За его штурвалом сидел пилот в чёрных очках с совершенно непроницаемым выражением лица, а около открытой двери в нетерпении прохаживался мужчина в черном костюме. Увидев появившегося доктора, он спросил: – Джон Уотсон? Это вы? Вам необходимо полететь с нами. Не задерживайтесь.       Высказывая этот полуприказ-полуприглашение, субъект чуть пошевелил плечом и Джону показалось, что он заметил кобуру под элегантным костюмом. Все происходящее было по меньшей мере странно. – Что здесь происходит? – спросил он, стараясь не проявлять чрезмерного беспокойства, – Кто вы и что вам от меня нужно? – Транспорт для вашего перемещения прибыл, это всё, что я пока уполномочен вам сообщить. – Но я вроде как ковер-самолет не заказывал. – Вам и не надо было. Просто вы приглашены на встречу с мистером Мориарти, от которой не отказываются. – А кто это такой?       Мужчина взглянул на Джона, как на умственно отсталого, будто доктор признался в том, что не умеет читать или никогда в жизни не слышал о Шекспире, а затем многозначительно пояснил: – Мистер Мориарти некоторое время назад случайно оказался в вашей больнице в результате несчастного случая. Думаю, вы должны это помнить.       «Черт возьми!» – внезапно сообразил Джон. Как он мог не догадаться! Мориарти… Неуловимый призрак, вроде как несуществовавший пациент, который снова объявился в его жизни. И, представляя сферу деятельности этого человека, Уотсон мог быть уверен, что не к добру. Что ему могло понадобиться сейчас? Не доволен качеством операции? Нога срослась криво, поэтому теперь в отместку он решил отрезать её Джону?       Уотсон насторожился, где-то глубоко внутри появилось подзабытое уже чувство опасности. Что это? Похищение? Но кругом слишком много свидетелей… Джон пожалел, что надёжно припрятанный пистолет так и остался в его кабинете, с ним бы он чувствовал себя увереннее. Но даже и без него он был способен постоять за себя. – Надеюсь вы понимаете, что пока я не получу вразумительных объяснений, я никуда с вами не полечу.       Он старался говорить спокойно, но вся его сущность сейчас вибрировала от забурлившего в крови адреналина. Уотсон уже решил, что будет держаться до последнего, не позволяя использовать себя как марионетку.       Незнакомец окинул доктора быстрым внимательным взглядом и, вероятно, уловил эту появившуюся непреклонность. С видом «Вы ещё об этом очень пожалеете» он отошёл в сторону и достал из кармана телефон. – Алло, шеф! Мы на месте, но возникли некоторые проблемы. Применить к объекту силовое воздействие?       Замерев на месте, Джон расслышал бесстрастный вопрос, не оставляющий сомнений в намерениях прибывших. Мужчина замолчал на несколько десятков секунд, внимательно слушая поступающие указания, а затем протянул трубку Джону. – Отвечайте!       Джон взял трубку и поднёс её к уху. – Доктор Уотсон? Уверен, вы меня помните, – раздался оттуда насмешливый голос. – Ведь забыть меня невозможно. – Думаю, я понял, кто вы, – как можно спокойнее ответил Джон. – Но что вам от меня нужно? – Вы не слишком-то любезны, доктор, – теперь голос стал отчетливо обиженным. – Отказываетесь от оплаты, не принимаете приглашения. Позволяете себе спорить. Я ведь на такое поведение и обидеться могу. – И к чему весь этот разговор? Хотите поучить меня хорошим манерам? - Джон понимал, что ситуация довольно рискованная, но всё равно не мог удержаться от язвительного замечания. – Садитесь в вертолет, и я объясню вам всё при личной встрече. – А нельзя сказать всё, что требуется, по телефону? – Не вам решать, что и как лучше делать, доктор. Не берите на себя лишнее. Прислушайтесь к голосу разума и не спорьте. – Это уже переходит все допустимые границы! Мистер Мориарти, если вы хотите поговорить, то это можно было сделать по телефону, а не присылать сюда своих головорезов с целью насильственного похищения. – Как вы уже поняли, я не намерен беседовать по телефону. – А я не намерен лететь куда бы то ни было с этими людьми, – хотя Джон был немного заинтригован поводом, по которому с ним хотели поговорить, но выбранный способ его категорически не устраивал. – Доктор, ну что вы ломаетесь, как перезрелая девственница? Вы должны понимать, что я слишком занятой человек, и мне некогда заниматься вашими уговорами.       Джона возмутило нелестное сравнение. Теперь отказ от приглашения стал не только разумной осмотрительностью, но и делом принципа. – Ну, если вам некогда, тогда и не занимайтесь. По-моему, никаких нерешенных вопросов между нами не было и нет, поэтому встреча вовсе не обязательна.       С этими словами он нажал на кнопку сброса и перекинул телефон стоящему рядом чернокостюмнику. Тот поймал его на лету, даже не повернув головы. Джон с уважением отметил великолепную реакцию, но решения не изменил, упрямо заявив: – Как вы уже поняли, я никуда не полечу. А теперь мне пора.       И он стал медленно отходить по направлению к зданию больницы, в любую минуту будучи готовым, что на него могут наброситься и завяжется драка. Но мужчина, похоже, сам не определился в своих дальнейших действиях. – Стойте! – раздражённо крикнул он, но ничего не предпринял.       Джон приказа не выполнил. Он был уже у самых дверей, всё ещё не поворачиваясь к собеседнику спиной. Неожиданно ему пришло в голову сравнение с Храбрым портняжкой, и он чуть нервно улыбнулся возникшей ассоциации. Он, конечно, не справился с семерыми, но всё же одержал небольшую личную победу.       Кейти выглядывала из-за открытой двери с ещё более открытым ртом, и теперь доктор мог не сомневаться, что недавнее происшествие обязательно станет поводом для многочисленных разговоров.