Скрепки для фуйо

Эфл-Тейн. Этот город был широко известен не только внутри своей страны, но, кажется, даже за Рыжим Морем. О нём знали и говорили, потому что только здесь любая потерянная вещь тут же волшебным образом находилась, после самой бурной пьянки — ни у кого не болела голова, а мужчины целовались так божественно, что Старина Тейн мог существовать только благодаря доходу от туризма. Мечтательные девушки, скучающие женщины, пары любой породы и подостывшие семьянины съезжались сюда уймами, в независимости от сезона. Сейчас Эфл-Тейн грел свои улочки в лучах тусклого летнего солнца (Бог Лета, Жары и Лугов был не особенно щедр в этом году). Шёл август. В свете слишком рано включённых уличных фонарей догорало его последнее воскресенье. В этот день госпожа Рашди устраивала традиционные ежегодные «Речи» — на главной площади собирались все действующие Ловцы города, ученики академии Фламини (этим нестандартным учебным заведением Старый Тейн тоже славился) и просто зеваки, решившие послушать о Богах, предназначении Фламини и существах, которых называли «фуйо». Шеради тоже была здесь, несмотря на ворчание учителя. Она пришла ещё утром — самая первая. Пришла и долго смотрела, как устанавливают сцену, как вешают на задний её короб огромное красивое панно, привезённое по распоряжению госпожи Рашди из храма Тысячи Тысяч Богов, как ставят в ряд перед сценой шестнадцать столиков для приглашённых Фламини, тридцать два стульчика для учеников академии и верёвочное ограждение для зевак — чтобы не напирали. Шеради слушала, как проверяли работу микрофона и динамиков; слушала гул всё растущей толпы. Ученики заняли свои складные стульчики, явившись одновременно все разом. Работающие Ловцы прибывали поодиночке. Поодиночке и в одиночестве: ни у одного из них не было фуйо. Точно не было. Фламини народ важный — никто бы не стал прятать фуйо, обязательно привёл бы похвастаться. Не слишком-то у ребят работа ладится, подумала Шеради и со вздохом посмотрела на последний незанятый столик. Тот, для кого он предназначался — единственный среди шестнадцати приглашённых Ловец, который исполнил своё предназначение и завладел фуйо, не собирался приходить вовсе. Отнекивался и ворчал, как бы Шеради его ни уговаривала. Впрочем, здесь, кажется, так и знали, что он не придёт: столик под его именной табличкой был самым подкошенным из всех и ещё до начала «Речей» стал использоваться как подставка под коробку с минералкой. Вдруг у кого из приглашенных пересохнет во рту. Ещё одна бутылка минералки стояла отдельно — на трибуне, установленной на сцене. Она предназначалась для утоления жажды самой госпожи Рашди. Госпожа эта была вторым в городе дельным Ловцом — она приручила фуйо и, конечно, привела его с собой. Они вышли на сцену под руку, и толпа завелась, словно девчонка, под майку которой пробрались руки самого желанного для неё человека. Над площадью не пронеслась лавина восторженных криков, как при выступлении какой-нибудь владеющей сердцами фанатов музыкальной группы, нет — случилось что-то более мощное. Не было слышно ни шороха, ни шепотка, но дыхание у присутствующих сбивалось, руки потели. Губы хотелось кусать и облизывать и во всём теле рождалось какое-то до тряски невообразимое нетерпение — готовность любить, трогать, владеть по первой же команде того, кто вёл госпожу Рашди под руку. Этот фуйо был нечеловечески красив. Все фуйо нечеловечески красивы, но этот — выделялся даже среди своих. Он был везде — в журналах, на рекламных плакатах, обещающих приезжим «незабываемый отдых в Эфл-Тейне», на плакатах городских — сообщающих коренным уже жителям, что Старина Тейн находится под покровительством Бога Любви и лично фуйо госпожи Рашди уже пять лет, далее приводились данные демографического роста, за эти самые пять лет побившие все рекорды. Фуйо встал чуть позади своего Ловца. Ловец — госпожа Рашди, потёрла микрофон подушечкой пальца и, услышав шуршащий звук динамиков, приступила к оглашению, даже обнародованию традиционной речи. Голос у неё был странный — как шорох опавших листьев у порога какого-нибудь тихого храма, но шорох такой, будто эти листья гоняют под ветром туда-сюда, командуя им «раз-два!» и заставляя напевать гимн Элф-Тейна: — Писания древних Фламини учат нас, что нет такой силы, чувства или явления, которое не было бы послано нам свыше. По воле Тысячи Тысяч богов мы страдаем или обретаем счастье, преодолеваем или находим покой, рождаемся или умираем. По правде сказать, её мало кто слушал: большинство пришло сюда поглазеть на красавца фуйо — само воплощение благодати и расположения Бога Любви. Шеради боролась с собой — слушала внимательно и вглядывалась в божественное панно, на фоне которого выступала госпожа Рашди. Тысяча Тысяч богов были изображены там рядок за рядком, как элементы в химической таблице. Конечно, если рассматривать их поближе, у каждого вышито-нарисованного бога наверняка найдется какой-нибудь отличительный знак; большой круглый щит у Богини Защиты, Материнства и Кузнечного Дела, кувшин с водой и оленьи рога у Бога Жизни, корона из вороньих перьев на голове Бога Смерти. И под ногами каждого на панно нанесено имя — тысячи тысяч имён, которые знают и помнят во всем многообразии только самые опытные жрецы. Вблизи панно, конечно же, было великолепно, но стоило отойти на несколько шагов, как оно делалось похоже разве что на гигантское раскатанное тесто, всё излепленное малюсенькими выложенными вряд изюминками. — У каждого бога, — продолжала «Речи» госпожа Рашди, почти не заглядывая в приготовленную бумажку со словами и совсем не отвлекаясь на нечеловечески красивого своего спутника. — У каждого бога есть тысяча тысяч рук для исполнения своей божественной воли. Мы называем их «фуйо» — Дарующие. Оскулум, будь добр, выйди вперёд. И фуйо по имени Оскулум вышел. Встал на краю сцены стройный, прямой и сверкающий, как золотая статуя на обрыве. Его брошенный в толпу взгляд стал брошенным в горячую воду камнем. И как от камня расползаются на воде круги — в толпе тоже что-то расползалось. Любовники сильнее прижимались друг к другу, руки жён скатывались по спинам супругов вниз, а совсем молодые мальчишки нервно хватались дрожащими пальцами за пуговицы на рукавах своих раскрасневшихся девчонок. А потом Оскулум всеохватывающе улыбнулся и подмигнул, и каждая особа женского пола подумала — ей. Подумала так и Шеради. — Оскулум, служитель Бога Любви Арохи, — является Дарующим… многих приятных ощущений, связанных с любовным процессом, — сказала госпожа Рашди, явно довольная всем происходящим. — Я поймала его и приручила пять лет назад, с тех пор он может даровать любому просящему горожанину или гостю Эфл-Тейна удачу в делах любви, вне зависимости от воли Арохи и под моим строгим контролем. Бланки прошений можно приобрести в администрации города, о расценках узнать там же. После этого все прошения попадают лично в руки Оскулума, и он, я обещаю, приложит все усилия, чтобы… — А раньше о таких вещах в храмах, а не в администрациях просили, — сказал какой-то мужик по правую руку от Шеради, чем её и отвлек; он поскреб пузо, хотел сказать что-то ещё, да тут же и сник под взглядом жены. Видимо, приезжие. Видимо, будут просить Оскулума о помощи в «любовных делах» — платить деньги и послушно заполнять бланки. — Будьте уверены, — продолжала говорить госпожа Рашди — Фламини-владелец Оскулума, — эта плата уходит в распоряжение города и, повышая наш с вами уровень жизни, расходуется на нужды горожан. — Всё равно, что пожертвования, — мурлыкнула рядом жена пузатого мужика. — Эх, — только и сказал тот. — В этом и состоит предназначение Ловцов, — сказала Рашди. — Работать на благо города, в котором они родились. Ведь только Ловцы — представители древнего рода Фламини, в силах и вправе бросить вызов самим богам и отрубить у одного из них руку. Длань самого Арохи, — тут она указала на фуйо по имени Оскулум, — теперь в моём и в нашем с вами распоряжении. Так будем же славить… Шеради перестала её слушать. Она смотрела на Оскулума — прекрасного порабощённого фуйо, которому каждодневно приходят целые мешки с оплаченными бланками прошений о том, как всем хочется «любить и любимым быть», а самого его воспринимают как какую-то отрубленную конечность с подарком для каждого на раскрытой ладошке. Сам Оскулум смотрел в толпу и порабощённым не выглядел. Глаза его, цвета красного вина, на которое смотришь сквозь мутно-коричневую стеклянную бутылку, лукаво улыбались каждому и будто бы никому. Волосы, в свете уличных фонарей и одного очумелого софита кажущиеся ярко-жёлтыми, как мякоть зрелого ананаса, были длинные, чужими руками убранные за плечи и скованные лаком специально для очередного «выхода в люди» — к впечатлительным смертным, то есть. Да, он их впечатлял и этим, кажется, очень гордился. Смертная Шеради нехотя перевела взгляд на госпожу Рашди, когда та вновь подозвала его к себе и, вернув, спрятала за плечом. — С недавних пор, — она наклонилась к микрофону поближе, — я считаюсь не только почётным Ловцом Эфл-Тейна, но и руководящей единицей «Фламини-Империума». Послышались аплодисменты. Аплодировали в основном Ловцы за столиками и ученики (особенно — ученики). — Посему, я располагаю правом возвести одного из моих учеников в ранг Ловца, а так же зарегистрировать новых Ловцов, если среди присутствующих здесь есть представители других специализированных академий. Ученики завозились на стульчиках. Шеради переступила с ноги на ногу, чувствуя, что сердце забилось сильнее. Оскулум незаметно зевнул, прикрыв губы тыльной стороной ладони. — Арно, — позвала госпожа Рашди. Ученик Арно вскочил со своего стула, словно всё это время терпеливо сидел на кнопке, остальные ученики тут же закидали его взглядами, точно шариками репейника. Шеради тоже подпрыгнула — только на месте и радостно: она надеялась, что выберут Арно. Знала, что Арно — хороший и заслуживает этого. В детстве она училась с ним в одном классе и, когда было холодно, непременно получала в распоряжение его школьный пиджак. Счастливый Арно поднялся на сцену, где-то расписался, получил в подарок деревянную табличку, подтверждающую то, что он теперь истинный Фламини, три красивых оконных амулета, свёрток-грамоту в футляре и кофейник в коробке. Госпожа Рашди, позволив бывшему ученику пока поставить коробку с кофейником на пол, снова обратилась к толпе, чуть погрустневшей без Оскулума под софитом. — А теперь, если среди присутствующих есть… — Есть! — ещё выше подпрыгнула на месте Шеради. — Есть! Я тут! Меня зовут Шеради Вад. — Отлично. Добро пожаловать. Из какого же ты города? — Из Эфл-Тейна. На мгновение Шеради почувствовала себя прекрасным фуйо: на неё сейчас посмотрели все, чей взгляд смог до неё дотянуться. Арно, узнав в ней школьную подругу, глядел с удивлением и радостью, госпожа Рашди смотрела с нехорошим подозрением, охранники у ограждающей веревки — с ещё более нехорошим подозрением. — Что? — спросила у всех сразу Шеради, стараясь не обращать внимания на то, как сильно вдруг запершило в горле. — Мне уже исполнилось двадцать два. Я ровесница Арно. Тот, услышав своё имя, на всякий случай быстро кивнул. — Ты не из моих учеников, — сузила глаза госпожа учитель академии. Конечно, не из ваших, подумала Шеради, откуда бы у меня взялось столько деньжищ. И сказала вслух: — Тем не менее, у меня есть учитель, и я знаю достаточно, чтобы стать Ловцом. Я хочу! Зарегистрируйте меня! — Кто твой учитель? — спросила её госпожа Рашди, почти не наклоняясь к микрофону. — Фано, — сказала Шеради. — Фано Патра Младший. Над площадью поднялось тихое шипение — это зашушукались местные. Несколько стариков, услышав это имя, плюнули и ушли с площади. Ловцы покосились на пустующий стол, где под ящиком минералки, пачками скрепок организаторов и кем-то оставленными очистками мандарина была погребена пластмассовая именная табличка. И написано на ней было «Фано Патра Младший». — Есть ли у него ещё ученики, кроме тебя? — произнесла Рашди, подавляя шипение своим чуть блаженным и одновременно командным голосом. — Нет, — Шеради было слышно даже без микрофона. — Я — единственная его ученица. Так что Империум обязан зачислить меня в Ловцы. — Империум никому… — начала было госпожа Рашди гневно, но тут её фуйо сделал нечто невообразимое. Лёгким движением он огладил её плечо и таким же лёгким движением спрыгнул со сцены вниз. Приземлился подошвами безупречных ботинок прямо на оградительную верёвку и пошёл по ней, не балансируя — легко, будто по широкому шоссе. Площадь зашумела. Каждому было известно, что фуйо способны выделывать разные чудеса, но не каждому выпадал случай увидеть это вживую. — Молодая дева права, — сказал Оскулум на ходу, держа за спиной руки. — По соглашению Богов и древних Фламини, Империум обязан принимать единственных учеников действующих Ловцов. Вам ли это не знать, моя госпожа? Через мгновение он остановился у замершей Шеради и сросшихся плечами охранников. — Пропустите её, — сказал Оскулум. Охрана не разомкнулась. Фуйо, приподняв бровь, взглянул на госпожу Рашди. Оскорбление от своего Дарующего она кое-как проглотила, но приказы с его стороны были для неё явно непереваримы. Она не сказала охране ни слова. Оскулум вздохнул: — Ну… тогда, мы сами. Не испугаешься? И на этом слове он перевел дурманный свой взгляд на Шеради и, стоя на веревке, глубоко поклонился — протянул ей руку, когда вторая все ещё оставалась у него за спиной. А Шеради стояла… и была счастлива. Просто потому что Дарующий стоит тут как дурак на верёвке и тянет к ней руку. Это была её как Ловца профессиональная слабость — она любила этих существ до оцепенения. Всё, что нужно было, чтобы заставить её идти ночью на страшное кладбище — уверенность, что там будет фуйо. Она могла взбежать на любую гору, зная, что наверху гуляет, например фуйо Высоты и Ветра В Ушах. Да что там! Она готова была усердно денно и нощно изматывать себя всеми возможными тренировками в пропахшем потом спортзале, зная, что там обитает какой-нибудь Дарующий. Притом, что сам Дарующий при этом мог вообще ничего не делать… Просто ходить. Просто ходить, иногда пить воду. Учитель всегда говорил ей: «Фуйо — это эстетически приятные на вид засранцы. Тебе на сути их надо сосредоточиться, а не влюблённые слюни пускать, ясно? Не думать, какие они там блага или не блага могут кому принести, а сесть и поговорить по-человечески. И не дай себя одурачить всем этим глазкам, мордочкам, а слушай, что они говорят, смотри, что делают и чем питаются. Сопротивляйся штучкам фуйевским, поняла?» Оскулум улыбнулся. Ну ладно, подумала Шеради, посопротивляюсь… как-нибудь… потом. И взяла его за руку. Это было такое прикосновение… Такое, что Шеради не сумела уловить момент, когда они вдвоём оторвались от земли, оставив далеко внизу задранные лица толпы с широкими дырками ртов. И как приземлились очень осторожно на сцену. И вот тогда люди зааплодировали со всей своей смертно-впечатлительной удалью. Конечно, они аплодировали Оскулуму, но раз он до сих пор держал Шеради за руку — получалось, что и ей тоже. Он проводил её до трибуны госпожи Рашди и отпустил. Шеради удивилась, что на ладони, недавно сомкнутой волшебно-приятным прикосновением, не выросли благоухающие цветы или ещё что в таком духе. Хотя, это было бы, наверное, не слишком приятно, а неприятные ощущения не входят в компетенцию фуйо Оскулума. — Хорошо, — сухо сказала его госпожа Рашди. — Я приму её в Ловцы. И пусть это будет свидетельством, что Империум даёт шанс послужить обществу всем — даже ученикам двухсотлетних давно вышедших из ума предателей. Распишись вот здесь. Шеради расписалась, где положено и ничего не сказала. Её учителю и правда было неестественно много лет, иногда он городил несусветные глупости, и в городе до сих пор поговаривали, что из-за него когда-то погибло много, очень много людей. Предательство ли это или стечение обстоятельств, Шеради не знала: были вещи, о которых старик Фано старательно молчал. — Можете произносить свои речи и ступать, — сообщила Рашди и освободила место у микрофона для любимца Арно. Тот набрал воздуха в лёгкие и выдал жарко и решительно: — Я горд быть Фламини. Моя профессия мне нравится тем, что она прозрачна, как ручей: Дарующие положительных эмоций должны быть отняты у светлого Бога, подчинены, и способности их обращены во благо Эфл-Тейна. Дарующие отрицательных эмоций или явлений — должны быть уничтожены. Я обещаю следовать этому, как учила меня академия и госпожа Рашди. Его учитель захлопала, и толпа, точно эхо, захлопала тоже. Сияющий Арно отошёл от трибуны, воодушевлённо подозвал Шеради, и та, поймав какой-то предупредительный взгляд Рашди, сказала то, что и собиралась: — Ну, а я… ничего не обещаю. Мой учитель говорил мне, что делить мир фуйо на хорошо и плохо, всё равно, что распилить любого из нас надвое и сказать одной половине «ты молодец», а другой «дура ты дурой» и бросить её в мясорубку. Никакой бурной реакции толпы не последовало, только стоявшие в первом ряду переглянулись, морщась и брезгуя пораскинуть мозгами над этой мыслью. — В писаниях древних Фламини ясно указано, что создавая Дарующего, боги используют два воплощения, скрепляя их человеческой душой. Поэтому, хоть они и из другого мира — ничто человеческое им не чуждо. Фано учил меня, что первое правило Ловца — видеть в фуйо живую личность. «Сесть и поговорить по-человечески». Не порабощать, как рабов, не дрессировать, как зверьё, а… В динамиках что-то хрустнуло: это организаторы вырубили микрофон по немому указанию госпожи Рашиди. По её мнению, ересь старика Фано не должна была распространиться в массы, и будь её воля… Оскулум широко ухмыльнулся. — Спасибо, дети, — сказала его госпожа. — Можете идти. — А для Шеради разве не будет подарков? — стесненно, но всё же спросил у неё Арно. — Мы не рассчитывали, — бросила взгляд в сторону Шеради Рашди и добавила с издёвкой, прикрытой великодушием. — Но, если так хочет, может взять пачку скрепок вон с того стола. … — Не обращай внимания. Она нормальная, на самом деле, — сказал Арно уже в машине после всех сердечных поздравлений и любезного приглашения подвезти Шеради до дома. — Просто, сама понимаешь, у тебя учитель… такой… — Какой? — Ну… с историей. Шеради со вздохом прижалась затылком к спинке сидения и какое-то время молча смотрела, как под зеркалом заднего вида маятником раскачивается картонная ёлочка. — У меня ведь так прадед умер… — произнёс Арно без трагедии в голосе, буднично глядя на дорогу. — Мне рассказывали. Не пережил ту страшную эпидемию. И ещё кто-то из родственников, но совсем уж дальних. — И ты тоже винишь в этом Фано? — Ну, знаешь, ведь Фано Патра Младший вполне мог всего этого избежать. Вот ты бы как Ловец что сделала? — он замолчал на мгновение: проезжающая по встречке фура неприятно ослепила его горящими, как два солнца, фарами.- Вот что бы ты сделала, если бы в твою ловушку попался слуга самого Бога Смерти? Шеради ничего не ответила, она и сама часто задавала себе этот вопрос, но никак не могла поставить себя на место учителя, в распоряжении которого оказался тот жуткий фуйо. — Надо было его уничтожить, — сказал Арно. — Если бы Дарующий Смерти был уничтожен, люди в Эфл-Тейне вообще бы перестали умирать, представляешь? Некому бы было исполнять приказы тёмного Бога. И всё… Такая бы началась жизнь… А что сделал Фано Младший? Отпустил его! Добровольно! Сказал «лети, малыш!». А потом началась эпидемия. Шеради отвернулась к окну. За ним фонари становились ярче, а деревья синее. — И самое интересное — куча народу поумирало, а ему хоть бы что! — разошёлся Арно, верно, возомнив себя жрецом Бога Справедливости и Слепоты. — Двести лет уже старик Фано живёт! — Сто тридцать девять, — сказала Шеради. — Да? Ну и что! Всё равно люди не живут столько. Может, ты у него единственная ученица, потому что он всех остальных принёс в жертву Богине Долголетия? — Очень смешно, Арно. — Ладно. Да ладно тебе, извини. Я же понимаю, на самом деле, что благодаря его службе у нас в городе пропавшие вещи тут же находятся. И, к тому же, у него хватило смелости истребить Дарующего Похмелье… Редкому Ловцу вообще удаётся так много фуйо за жизнь изловить. Видела, какие хари там за столами сидели — и никто из них еще ни одного Дарующего не поймал. Будем надеяться, что нам с тобой повезёт больше. Фано научил тебя ставить ловушки? Шеради угукнула в ответ. Вообще-то, она ставила ловушки на фуйо чуть ли не с первого дня своего обучения, хоть и права у неё на это тогда ещё не было. Никто кроме бездомной собаки, запутавшейся в красных ленточках, за все эти годы в них так и не попался… Но теперь-то Шеради официально Ловец. Теперь-то точно всё получится! Оповещающий колокольчик весело зазвенит, Шеради ринется к ловушке, увидит своего первого фуйо… а потом они сядут и поговорят по-человечески. — Может, сходим куда-нибудь? — Чего? — резко обернувшись к Арно, спросила Шеради, хотя и с первого раза прекрасно всё расслышала. Арно покрепче взялся за руль: — Ну, ты и я. Сходим куда-нибудь вдвоём? Где-то через месяц, когда я вернусь. — Ты куда-то уезжаешь? — Госпожа Рашди устраивает паломничество к храму Тысячи Тысяч богов. Да ещё и панно надо вернуть. Все Ловцы города и ученики приглашены — целый самолет заказан. — Здорово. — Подожди до завтра. Может быть, тебе тоже придёт приглашение. Шеради усмехнулась без всякой веры: — Ага, обязательно.  — Ты только не переживай из-за этого, — решил подбодрить её Арно. — Дело не в тебе. Просто… — У меня учитель с историей. — Да. Арно наступил на тормоз. Дорожные знаки предупредили, что шоссе здесь завершается грубым обрубком. Асфальт кончился, и дорога пошла вверх — шершавая и влажная, как кошачий язык. — Всё, дальше я не проеду. Сама доберёшься? — Сама — доберусь. — Ну тогда, — сказал Арно, не отпуская руль, будто он приклеился к нему вспотевшими ладонями. — Тогда я позвоню… да? Шеради посмотрела на него. Наклонилась. И поцеловала в щёку. … Шеради жила с учителем, и в этом не было ничего из ряда вон выходящего. По традиции, все ученики Фламини делят кров с учителями или населяют комнаты при академии, в которой проходят обучение. Дом Фано Патра Младшего был подарен ему за заслуги перед Эфл-Тейном городской администрацией больше века назад. «Это они сделали, чтобы меня подальше держать», — говорил ворчливо сам Фано, вспоминая, что тогда дом этот был единственным на Высокой улице и находился от центра так далеко, что даже электричка к его окрестностям не ходила. Теперь-то, конечно, многое изменилось — электричка ходит до канатной дороги, а та протянута чуть ли не до самого порога. Весь холм Высокой улицы опутан ею и облеплен маленькими, но современными домиками. Во всём этом царстве светлой вагонки, плоских спутниковых тарелок и бассейнов во дворах, жилище Фано Младшего выглядело как какой-нибудь старинный замок. Несуразный, надо сказать, старинный замок — в три этажа, похожий на узкую подмокшую картонную коробку. Без отопления и дельного водоснабжения, но зато с носатой водяной колонкой в огороде, большущими окнами, летней верандочкой с деревянно-бумажными стенами, что разъезжаются в стороны, как дверцы шкафа купе, и даже маленьким два на два метра храмчиком в честь Богини Упрямства, Сопротивления, Несогласия и Выбора Пути. Жильцов в доме старика Фано было четверо — Шеради, сам Фано, его фуйо по прозвищу Находка и некий Хан Говэр, о личности и роли которого здесь не принято было расспрашивать. Шеради, затворив на засов дворовые воротца, нашла его по звуку и отыскала глазами. Хан, засучив рукава по самые подмышки, рубил дрова, чтобы подогреть воду для вечерних ванн. Удивительно, но он мог работать без продыха целый день, а потом всю ночь пить вместе с Фано собственные настои и доставленную из-за Рыжего Моря кашасу. Ладно, поутру он не страдал (о похмелье жители Эфл-Тейна уже лет восемьдесят как забыли), но спал-то он когда?! Шеради выдвинула теорию, что учитель нанял его содержать дом благодаря этой его недюжей работоспособности. А ещё, возможно, его бросила жена из-за привязки к спиртному… И из-за странной, немножко пугающей привычки: Хан в любую погоду носил солнечные очки с фиолетовыми стёклами. Даже дома он их не снимал. Даже под душем! Наверное. А во всём остальном — замечательный был мужик. Он заметил возвращение Шеради и, опустив топор, помахал ей большой мазолистой ладонью: — Хэй, Шери! Как всё прошло?  — Отлично, Хан. Можешь меня поздравить. — Поздравляю. Молодчина. Я знал! Нисколько не сомневался! — он даже топор отложил и, смахнув с пня поставленное на ребро бревно, уселся, чтобы не смотреть на новоиспеченного Ловца непочтительно сверху вниз. Она видела в его очках своё растущее отражение. — А я и ужин праздничный сбацал. Даже уговорил Фано на веранде откушать. Поможешь посуду перетащить? Шеради кивнула, улыбнувшись, Хан потёр руки и добавил радостно: — Там для перекуса клубника на столе. С утра насобирал. И, если Находка до неё уже добралась, знай, что на верхней полке холодильника есть заначка. — Я всё слышу и негодую! — прозвучало с верхнего порожка дома. — Знаешь, Говэрушка, раз я маленькая — это ещё не значит, что мне не хватит инженерной мысли и сил, чтобы принести стремянку! Находка — фуйо с детским лицом и тельцем восьмилетней девочки, сбежала по ступеням, возмущенно потрясывая головой. Её тонкие пружинистые кудри были похожи на карамельные жевательные спиральки. — Шери! — она как будто случайно врезалась в Шеради и по-детски легко обняла её, заговорила весело, прижимаясь подбородком к животу. — Поздравляю! Из тебя выйдет хорошая, очень хорошая Фламини! Сколько бы Шеради ни жила с этой маленькой Дарующей под одной крышей, всё никак не могла привыкнуть и перестать млеть под взглядом её большущих ярких глаз. У всех фуйо нечеловечески яркие глаза, это легко выдает их в толпе, даже если фуйо решают не привлекать к себе внимания иными нечеловеческими фокусами. — Спасибо, Инви, — наконец-то придя в себя, сказала Шеради, и Инви счастливо прижалась к ней ещё сильнее. Находка — её прозвище, не имя. Бог Коллекционирования, Приобретения и Материальной Утраты нарёк свою кудрявую служительницу Инвэниес. А «Находкой» её прозвал Ловец Фано, и это ей, почему-то, понравилось больше. Как лучезарной Инви удавалось уживаться с мудрым, но невыносимо ворчливым вечным пессимистом учителем для Шеради оставалось загадкой. Причём дружба их уже длится не абы сколько, а более сотни лет. — Знаешь, Шери, — сказала Находка, жалуясь. — Фанушка сегодня опять дурит. — Да уж, — поддержал Хан. — Хорошо ещё, что я топор успел спрятать. — Пойдём, — потянула Находка. — Пойдём, поговоришь с ним. Он будет рад тебя видеть. … Фано не то, чтобы был рад её видеть. Он даже в её сторону не сразу посмотрел. На шее у него болталась оторванная верёвочная петля с крошащимися наростами засохшего мыла, второй обрывок верёвки подвязано свисал с потолочных брусьев. Фано сидел на пуфике и невозмутимо раскладывал пасьянс. — Ну и что на этот раз? — спросила Шеради. Фано старчески фыркнул, за него ответила Инви: — На этот раз, кроме «я живу уже слишком долго» было «сегодня Шеради станет Ловцом, и обучение её закончится — я свою миссию выполнил, больше меня ничего не держит, мне незачем больше жить». И всё в таком духе. — О, так он всё-таки в меня верил. — Фанушка очень в тебя верит, Шери! Фано вновь по-старчески фыркнул. Карта у него шла не та. Шеради взглянула на обрубок веревки, свисающий вниз бледной лианой: — Значит, порвалась? — Ага, — с веселой важностью подтвердила маленькая, но безвозрастная фуйо. — Порвалась. Чего старик Фано только не перепробовал, а Бог Смерти не хотел его принимать — годы шли, веревки рвались, таблетки не действовали, а крови, вытекшей из вен, всегда было недостаточно для ухода из жизни. Честное слово, все сожители его любили, но намучились с ним несусветно. И сказать ему об этом не решались: он же тогда непременно выпрыгнет из окна, чтобы их больше не мучить. Переломает себе всё, а в живых останется. Шеради мотнула головой и присела перед ним на корточки. Стянула петлю с шеи, задевая пятнистые стариковские уши. — Учитель… — сказала она осторожно. — Я стала Ловцом. — Да знаю я! — Фано недовольно вытянул освобождённую шею: Шеради загородила ему весь пасьянс. — Находка верещит так, что её на всех холмах слышно. И на этот раз фыркнула уже Находка. — Пусть моё обучение и закончено, я прошу разрешения остаться. Ты мне нужен, учитель Фано. Кем бы я была сейчас, если бы не ты? Где бы я была? — Дома бы была. Работала бы вон где-нибудь нормально. Куда тебя там мамка с папкой хотели отдать? В аптекари? Хорошая профессия. Нехрена было сбегать. «За мечтой». Ха, тоже мне мечта — всю жизнь с фуйками нянькаться. «Фуйка» Находка ничуть не оскорбилась — только тоненькие руки в стороны развела: — Фанушка не очень хорошо относится к Ловцам. Хотя… сам же к ним и относится. — Сейчас не Ловцы стали, а слово одно… тьфу, — сплюнул учитель. — Империум, чтоб его. Обкоммерциализировали всё, гады. Эксплуататоры. — Ой-ой-ой, вижу, Фанушке срочно нужно принести клубничку! Скорее-скорее! — смешно всплеснула руками Находка — Дарующая любому горожанину быстрое нахождение потерянных вещей; причем без всяких бланков из администрации. — Я буду другой, — сказала Шеради. — Я себя и своего фуйо ни администрации, ни Империуму не отдам. — Ага, а знаешь, что произойдёт потом? — скосился на неё учитель Фано. — Или Империум тебя задавит, или будешь как я — вся такая другая верёвки мылить. — Ну зачем ты так? — А затем! Ты в городе не единственная Фламини, и с мнением твоим вряд ли кто будет считаться. А вот попадётся тебе однажды фуйо с мордочкой Находки… Только это будет не «Находка», а какая-нибудь… какая-нибудь «Чума Смертоносная», сможешь ты ей брюхо вспороть? Кокнуть во благо обществу? Чтобы люди оставались живыми, ты бы смогла взять и своими руками… Он закашлялся от излишних переживаний. И прокряхтел болезненно: — Пр-р-роклятье… Говэр! Говэр! Отнеси меня на веранду, здоровущий ты тюлень! … Как сказал Хан, еда и приятный вид могут выручить из любого нехорошего положения. Фано успокоился, Шеради воспряла духом, а Находка продолжала улыбаться. Грибные жульены были покрыты талым сыром, горка риса прятала в себе мягкие орешки, вино из желтой сливы, как и положено, было прохладным и в меру сладким, а Хан Говэр был доволен и был молодец. Жизнь на вершине холма имела свои преимущества: вечером тут водился самый ласковый летний ветер. Внизу в будто бы опушенных высоким кустарником домиках теплым домашним светом загорались окна. Волшебно мерцали далёкие огни дороги. А главное — звёзды здесь были ближе. Считалось, что это фуйо фонариками высвечивают с небес свой город. Но Находка упрямо твердила, что никаких фонариков у них там нет. — Хани, а Хани? — потеребила она Говэров рукав. — Как ты думаешь, какой фуйо попадётся нашей Шери? — Хм. Даже не знаю, — проговорил тот, зачем-то глядя в небо сквозь фиолетовые свои очки. — Шери точно к этому готова? — К чему ещё? — с неудовольствием бросила Шеради, приготовясь к тому, что речь снова пойдет про распоротые брюхи. — Я про то… Тебе ведь придётся Дарующего кормить. «Питать», как вы, Фламини, говорите. — А, вот ты про что. Ну, отношения фуйо и Фламини не могут быть односторонними. Ловец всегда должен чем-то жертвовать. На слове «жертвовать» Фано очень выразительно, но уже привычно фыркнул. Находка легонько толкнула его локтем, мол, невелика его жертва: от своего Ловца она подпитывалась Нахождением. Когда Фано был молод, он прятал для неё всякое барахло по всему городу, а теперь всё стало ещё проще — в силу своего возраста он терял вещи кучами, вовсе не прилагая к этому усилий. А когда был жив Дарующий Похмелья, Фано Патра кутил с ним сутками напролёт и потом долго умирал от боли, тошноты и головокружения на радость своему фуйо. Таковы правила, если фуйо не питать — они ослабевают и становятся ни на что не годны. Чем учитель питал Дарующего Смерти, Шеради не решалась у него спрашивать. — Это здорово, если тебе попадётся фуйо Смеха, — сказал Хан. — А если вдруг, наоборот, фуйо Плача? Шеради пожала плечами: — Ну что, придётся ему смотреть, как я долго и мучительно режу лук. Придумаю что-нибудь. — Сначала главное — поймать, — сказала восьмилетняя на вид девочка, чуть покрасневшая от вина. — Мы же не дураки и, вообще-то, ловушки чуем в большинстве случаев. К тому же, в нашем Эфл-Тейне их столько понапихано! Сколько в городе Ловцов действует? — Двадцать — вместе со мной и учителем. — Ну вот. Это же какая конкуренция! — А что, — обернулся к Шери Хан. — Всё ещё пустуют твои ловушечки? Молчат колокольчики? — Молчат, — вздохнула Шеради и тут же обернулась к Фано, словно ужаленная. — Учитель! А что ты делал с ловушками такого, что тебе удалось аж трёх фуйо поймать? Может, особое заклинание какое на лентах писал? Находка вдруг захихикала. — А, — отмахнулся Фано. — Никакого особого заклинания. Я подкладывал в ловушки сахарные оладьи… и порножурналы. — Ага, — улыбнулась Шеради после мгновенного укола изумления. — Теперь понятно. Значит ты, Инви, на сахарные оладьи купилась? — Нет, нет, — хихикнула Находка, и лицо её ещё сильнее залилось краской. — Не на оладьи. Хан захохотал, Шеради подавилась рисовым зёрнышком. Хитрый Ловец Фано невозмутимо доедал свой жульен. — Да уж… «ничто человеческое фуйо не чуждо», — немножко нервно помахала ладошкой Шери. И Хан добавил: — Особенно, если ты фуйо в облике вечной девочки. — Меня всё устраивает! — категорично сказала Инвэниес. Но тот уже был неуёмен: — Эй, Шери, хочешь, я одолжу тебе один из своих порножурналов? Вдруг сработает? — Спасибо, не надо. — Но это правда хорошая идея, Шери! — сложив губки бантиком, привалилась к ней Находка. — И если стесняешься одолжить журнальчики у Хани — одолжи у меня! … На веранде становилось холодно. Шеради растянула и закрепила последнюю красную ленту, связала узелком её кончик с язычком колокольчика. Его маленький дубликат она повесит у себя в комнате, и тот оповестит её, если в новую ловушку кто попадётся. А пока она маркером наносила на ленты призывные слова из древних писаний Фламини и не верила в то, что происходит. Во-первых, Фано со всей любезностью, на которую только был способен, позволил ей использовать веранду и опутывать её ловчими лентами сколько та пожелает. А, во-вторых… Шеради покосилась на журнал с обнаженной пышногрудой девушкой на обложке; эти двое предложили ей на выбор чуть ли не весь ассортимент возбуждающих изданий за последние тридцать лет. Она взяла один, и Хан с важностью похвалил её вкус. Шеради вздохнула. Закончила писать и щёлкнула маркером. А потом поставила рядом с журналом крынку с клубникой — заначку с верхнего холодильного ящика. — Ох, Бог Удачи, пожалуйста, пусть это сработает, — произнесла она, квадратом смыкая бумажные стены. До того, как попасться, фуйо бесплотны — могут пройти сквозь любое препятствие. Не только бумажное. Всю ночь она просидела на своей кровати в надежде, что вот сейчас, вот сейчас колокольчик под номером одиннадцать и надписью «веранда» обязательно зазвенит. Не дождалась. И уснула ближе к полудню. … А проснулась от того, что требовательно и зло забренчали дверные колокольца. Она вскочила с кровати и выглянула в окно. Там уже никого не было, только круглое солнце садилось: видимо, первых за всё время гостей уже впустили в дом. Снизу послышались голоса. Шеради собрала волосы резинкой, накинула поверх широкой пижамы вязаную накидку и босяком выбежала к лестнице. — Не брызжи ядом, Фано Патра, мы не к тебе, — говорили на первом этаже с явным «староградским» говором. — Или ты всё считаешь себя самой важной персоной на свете? Первое, что она увидела — это вцепившуюся в дверную ручку Находку. Хана не было. Фано тоже не было видно, зато было слышно: — Что, неужто совсем потеряли совесть и теперь пришли к Находке с просьбой её отыскать? Не-а, не получится. — Прояви уважение, мы пришли с ученицей твоей пообщаться. Она здесь? Шеради едва не оступилась, перепрыгнула сразу через четыре ступеньки, наконец оказалась внизу. И сама всё увидела. Четверо. И при полном параде — все в камзолах с белыми отворотами и золотыми эмблемами на груди. Кулак, крепко сжимающий переломленное перо — знак Империума. Только на говорившей женщине камзола не было, вместо него — защитный жилет вроде тех, что носят полицейские. Шеради взяла себя в руки и кашлянула: — Если вы пришли сюда поздравить меня с назначением — то вы опоздали на день, но всё равно спасибо. Фано усмехнулся, по-турецки сидя на подушке. — Госпожа Шеради Вад? — выступила вперед женщина в жилете и остро глянула из-под короткой стрижки-шапочки. — Д-да? — кивнула та, немного смутившись из-за «госпожи». — Нам необходимо оповестить вас о последствиях аварии. Присядем. — Какой ещё аварии? — Вы не знаете? — женщина подняла такие же шапочные брови. — Сегодня утром самолет с паломниками из Эфл-Тейна разбился при взлёте. Священное панно уничтожено, пилот и все пассажиры — Ловцы и ученики погибли. На данный момент вы — единственный трудоспособный Фламини города, и мы… У Шеради подкосились ноги, и она повисла на перилах. Помутнения рассудка не случилось — она прекрасно слышала, как империумцы говорят «теперь от вас зависит божественное благоденствие вашего города», и «мы надеемся, вы будете благоразумно служить Империуму», и «фуйо покойной госпожи Рашди будет перераспределен к вам, а его счетчик пребывания обнулен по закону», и женское «мы сожалеем, если среди погибших есть ваши…». Но так же, словно наяву, она слышала «может, сходим куда-нибудь?», «сходим куда-нибудь вдвоём?», «я позвоню… да?». Шеради села на ступени. — Госпожа Вад? — позвала женщина. — Вы понимаете, какая ответственность на вас только что… — Все. Вон, — сказал Фано Патра Младший. — Но… — Я сказал — вон! Это мой дом! А ваша «госпожа Вад» — ещё сопливая девчонка, и Империуму она должна разве что пачку скрепок, которой ваша покойная Рашди её вчера так щедро одарила. — Но у нас распоряжение! — Отправьте факсом, если так чешется. А теперь — пошли лесом отсюда! Дальше слышен был лишь стук каблуков, и как Находка голосом послушного ребенка приговаривала: «До свидания», «Всего хорошего», «Были очень рады», «Ой-ой-ой, а вот у вас ботиночки запачкались». — Не думай о них, девочка, — сказал Фано, когда Инви закрыла дверь на ключ. — Это они на слух такие громкоголосые, а по сути… тьфу. Не думай ты о них. Шеради и не думала — подтянула к себе колени и тихо разрыдалась. … Солнце садилось. Колокольчики скорбно молчали. Она оплакивала Арно, кусая подушку. Оплакивала своего улыбчивого школьного приятеля и их любовь, которой не дали даже зародиться. Она плакала и думала об ответственности Фламини и — вдруг — о том, что, если бы Фано не отпустил Дарующего Смерть, все бы спаслись, и Арно, вернувшись, обязательно позвонил бы. От этого она расплакалась еще сильнее. Она плакала и от тяжести свалившейся на неё миссии, теперь весь город будет смотреть и ждать, когда в руках у неё — а значит, и у них — окажется фуйо Обильного Урожая или Спортивных Побед. А колокольчики мёртво молчат. Пылятся и портятся ловушки. И если так продолжится — город будет обвинять её в Голоде и Поражениях во всех сферах. Её. Больше некого. Так и будет. У неё ничего не получится. Тысяча Тысяч богов, у неё одной ничего не получится! …Что-то над кроватью тихонько звякнуло. Потом чуть сильнее — ещё и еще. И когда Шеради вскинула заплаканное лицо, один из колокольчиков трезвонил, как сумасшедший. «Номер одиннадцать» было написано под ним, «Веранда». … Она напрочь забыла, что следует делать Ловцу во время первой поимки — зачем-то схватила тряпочную свою сумку и выскочила во двор как была, все в той же пижаме и накидке. Солнце садилось. Лучи заката окрашивали бумажные стены в огненно-рыжий цвет. Синяя тень на бумаге очерчивала чей-то силуэт, опутанный лентами. Слышался шорох журнальных страниц. Запыхавшаяся Шеради вдохнула поглубже и отодвинула одну из стен, как дверцу шкафа-купе.