Скрепки для фуйо

— Что-то не так? Шеради моргнула. Мир постепенно возвращался обратно — проявлялся вокруг, как изображение на фотографии, только что вышедшей из палароида. Оскулум на мгновение наклонил голову к плечу. Потом спохватился, будто что-то вдруг осознав, и немедленно выпустил девичью руку, на которой оставил поцелуй. — Прошу прощения. Должно быть, мне не следовало… — Н-нет-нет, следовало! — тут же со рвением замотала головой Шеради и устыдилась того, как это, должно быть, выглядит и слышится. — То есть, это, конечно, было не обязательно, но… Просто… ты здесь. — Тебе забыли сообщить, что я перешёл под твою опеку? — Нет, но я думала, что это будет так, на словах. Администрация продолжит держать тебя при себе или что-то такое. Оскулум улыбнулся и провел ладонью по своим ананасово-блондинистым волосам от виска к затылку и шее: — Фуйо должен быть со своим Ловцом. Даже современный Империум не посмеет точить саи против корневых традиций. За сквозящим прямоугольником приоткрытой двери, где-то в гостиной фыркнул Фано. Вот уж кто был совершенно уверен, что у них там в Империуме уже не только саи заточены, но и ружья заряжены, и гнилушные яды для смачивания языков подогреты. Шеради не заметила реакции учителя: всё силилась свыкнуться с близким присутствием местной знаменитости. Всё старалась признать в нём теперь своего подопечного. Своего фуйо. Не пьянеть и не рдеться от его взгляда. Не вспоминать, как пять лет назад — ещё школьницей — она украдкой просила у Богини Удачи счастливого случая, чтобы хоть глазком удалось на прекрасного фуйо госпожи Рашди посмотреть. Просто посмотреть. Не то, чтобы прикоснуться к нему. Не то, чтобы им теперь… обладать. — Госпожа Шеради, — негромко произнёс Оскулум; ко всему прочему, у него приятный голос, но крайне непривычное произношение — глубокозвучные слова будто отскакивали от нёба, прежде чем обрести свободу и добраться до ушей слушателя, обласкав их до самых перепонок. — Всё же тебя продолжает что-то смущать. — Липнуть надо меньше потому что, — буркнул Син где-то за её плечом как бы невзначай, отстранённо и занято: оборот за оборотом он накручивал на ладонь цепочку из скрепок. Рост не позволил Находке, потешаясь, подтолкнуть локтем Хан Говэра в бок — она ткнула его в бедро. Тот в ответ ухмыльнулся широко-широко и даже подмигнул где-то там — за фиолетовыми очками. Впрочем, только они-то и обратили на Сина внимание. Шеради отвела от Оскулума взгляд. Смущаться — это, конечно, очень по-человечески, но совершенно не профессионально: — К этому нужно привыкнуть. Я ведь в школе вырезки из журналов с твоим изображением собирала. И… я сказала это вслух, да? — Дурында, — громко вздохнул Син. — Лучше бы монеты собирала. Оно полезнее. — Госпожа… — Под хвост вожжа. Стянутая скрепками ладонь белела, а сам Син краснел. Эта трёхголосая беседа на двоих всё сильнее его раздражала. Находка достала из причёски цветок и принялась дергать лепестки, гадая, — лопнет, не лопнет? Несмотря на все скопленное здесь напряжение, от которого на раз заполыхала бы сердцевина любой лампочки, вне зависимости от ослепительности Оскулума и его лучезарной улыбки, карамазая темень липла к окнам. В Эфл-Тейне царила ночь. — Госпожа, — вдохнув и выдохнув, продолжил прислужник Бога Любви Арохи. — Возможно, сейчас не лучшее время, но могу ли я рассчитывать на скорейший ритуал привязки? Без амулета, я… — Ах, да! — Шеради взялась за сцепленные на запястье скрепки, но те вдруг выскользнули из-под ее пальцев, как беспокойные блестящие головастики, стайкой ринувшиеся прочь. Син потянул на себя цепочку: — Эй. Это наш амулет. Она наконец-то посмотрела на него и спасла его глаза от холодного стекленения. Стало тихо. Только шлёпал картами по столу Фано, раскладывая пасьянс. — Да. Прости, пожалуйста, — кивнула Шеради всё же больше умилённо, чем виновато. И выудила из сумки коробку с двумя оставшимися скрепками — большой и маленькой, затесавшейся сюда в результате производственной ошибки. Импровизируя, взяла большую, растянула её в гибкую металлическую проволоку, а потом скрутила в колечко. Оскулум наблюдал заинтересованно, как кот за вскрытием консервной банки. — Можно твою руку? — совсем скоро спросила у него новая хозяйка, и это «можно», кажется, его позабавило. Скрепочное кольцо устроилось на среднем пальце его левой руки как влитое, и Шеради поклялась про себя: если Хан Говэр или хоть кто-нибудь из присутствующих сейчас пошутит про предложение руки и сердца, она… Даже додумать метод расправы не успела. Оскулум взял её запястье — пальцами перехватил и пульс, и дыхание — мягко поднял руку вверх, чтобы по-девчачьи аккуратный Шерадин локоть оказался на уровне его лица. На аккуратном локотке — неаккуратная ссадина. Землистая крошка забилась под сдернутую кожу. Оскулум еще мгновение смотрит на едва затвердевшую тонкую грязно-багровую корочку, а потом — впервые — на Сина. И тот впервые молчит, избегая взгляда. Потому что сказать ему нечего. Потому что это он её так по земле волочил. Там, в парке с шумящими дубами и крышами в канатной паутине. — Ничего страшного, — сказала Шеради и, довольная своим строгим голосом, осторожно высвободилась. Ей тоже всё вспомнилось: и земля в чешуе первопалых — ещё от жилки до жилки зелёных — листьев. Желудёвые шапочки в волосах и за шиворотом. Одежда, которую пришлось отряхивать и даже кое-где замачивать, извернувшись под струйкой питьевого фонтанчика. Захотелось принять ванну — и тут же расхотелось. Банные, которые Хан Говэр протапливал каждый вечер, должно быть, давно остыли — а значит, придется самой таскать воду, возиться с керосиновой горелкой под купальней, похожей на чугунный гроб, быстро, по-армейски намыть себя и вылезти, умирая от холода. — Я всё подготовлю, — неожиданно сказал Дарующий Физических Удовольствий и спросил у Хана, где находится женская банная комната. — Ты умеешь читать мысли?! — Желания. — Не надо, — Шеради потупилась. — Это происходит бесконтрольно. — Нет. Не надо ничего подготавливать. Я ведь тебе не госпожа на самом деле. И ты мне не раб никакой. Но второй её фуйо уже непреклонно шёл за не настолько всерьез, но тоже услужливым Говэром и сообщал на ходу: — Я раб своего предназначения. Следовать ему — моя прямая обязанность. — А топить банные — косвенная? — Отчасти, — улыбнулся ей Оскулум, выходя из комнаты. — Запчасти, — бросил Син ему вслед. … Гирлянды пронумерованных колокольчиков в её спальне молчали. И хорошо. Если хоть один из них даже тихонечко пискнет — она сойдёт с ума. Шеради вздохнула. Колокольчики, молчите, пожалуйста. Империум, фуйо, дайте ей передышку. Она Ловец всего два дня, а человек и девочка — всего двадцать два года. Она хочет отмокнуть в ванне, выпить чаю с ароматом «карамель», подкрутить болты растрясённых за день нервов и, забравшись в кровать, продрыхнуть до полудня. Последнее, конечно, малоосуществимо; в кровать-то она залезет, но не уснёт наверняка: будет буробить одеяло и себя — думать, что теперь делать со сбывшимися мечтами. Куда прятать от Империума Сина, а от Оскулума — глаза и желания. Что-то звякнуло, и Шеради чуть не подпрыгнула на месте. Обошлось: это натянулась цепочка из скрепок. — Ты меня и в баню за собой потащишь? — пуская по ней волну, спросил Син, оставшись в дверях. — А не убежишь, если я отцеплю? — Ты его сладколичико видела? — фуйо отпустил в её сторону короткий, как щелбан, взгляд. — Да к его щекам мухи поди липнут. Он же из ароховцев. Липучий народ. Голову тебе изнутри расплавит без моего бдительного надзора. Ей хотелось отреагировать на его слова как можно мягче и безмятежнее. Но, скручивая скрепочную цепочку с амулета Сина, она пожалела о своём негромком смехе. От усталости и нервного налёта осевшего в горле, он получился фальшивым и хриплым. Син, кажется, даже собирался это как-то прокомментировать, но тут из-за его спины донёсся голос Находки, повисшей на коридорных перилах с напускно-сонным видом: — Ше-е-ерии. Там у Оса уже всё готово — переодевайся и спускайся скорее! И Синнушка пусть спускается тоже. Фано хочет с ним поговорить. … Женская банная в доме Фано уже давно стала ей привычной, как комнатной пальме — её горшок. Если бы Шеради захотела, смогла бы принять ванну с закрытыми глазами, ни разу ни обо что не ударившись. Это — кажется, единственное место в особнячке, где ну совершенно ничего не менялось. Горелка не ржавела, плесень в уголках под потолком не выводилась, как Хан Говэр ни бился; никуда не пропадала табличка под дверной ручкой, на которой Находка вместо «занято» писала «оккупировано пиратами», «не входить: идут морские бои» или «не обращайте внимание на пение: русалке хорошо». Толстый маркер в полупрозрачном стакане соседствовал с зубными щётками. На этот раз таблички не было. И это сразу бросилось в глаза. Оскулум её ждал. Любезно открыл дверь, будто за ней была не банная, а театр. А ведь почти. Шеради шагнула внутрь, да так и остановилась, будто вдруг почувствовав себя лишней. В домашней пижаме, с зажатым в руках пакетиком личных гигиенических средств, с гибким махровым тубусом свернутого полотенца на плече она явно не вписывалась в общую картину. Больше полусотни горящих свечей приветствовали её рыжим трепетом. Вместо «чугунного гробо-корыта» в их тёплый свет лодочкой была погружена наполненная ванна. Красиво изогнутая, на львиных лапках, как в фильмах про богачей. Хрустко таяло, но не истощалось целое облако золотистой пены. А прямо над ним… Полотенце скатилось по плечу к локтю. Шеради за раз выдохнула весь воздух, что был в её легких. За огромным во всю стену окном — ночные огни Ап-Рижа — страны, где шляп нет только у небоскрёбов. И, судя по захватывающей дух панораме, и сама Шеради сейчас в небоскрёбе. Выше неё только луна — неестественно большая. Ровная вырезка из звездного занавеса неба, за которым прячется густая пятнисто-серебрянная вселенная. Словно задыхаясь перемешанным светом луны и свечей, Ловец в пижаме едва пошевелила губами: — Это ты сделал? — Было несложно. У тебя простые, хоть и несколько необычные вкусы, госпожа Шеради, — сказал Оскулум без лишней оценки в голосе. — Надеюсь, со спектром запахов я не слишком ошибся. Ты любишь мёд и абрикосы? — Карамель и персики. — Исправлюсь в следующий раз, — он улыбнулся и закрыл за собой дверь, чтобы кисло-лимонный электрический свет прихожей не портил созданную им атмосферу. — Как ты это… — Силой. У каждого фуйо есть своя особенная способность. Воплощать желания — моя. Шеради обернулась к нему лицом, оторвавшись от вида несуществующего города за несуществующим окном. Весь этот шик, свет, ароматы, хрусткая пена, луна и звезды… Это, конечно, не то желание, которые загадывают задувая свечи на праздничном торте. И не та мечта, которую невольно рассасывают перед сном ночь за ночью. Но лёгкое, как золотистая пена, девичье «хочу», что трогает душу вскользь — часто, но не задевая. И следуя за этим «хочу», Шеради однажды чуть не подпалила душевые занавески в квартире родителей и забила водопроводные трубы лепестками роз. Да и сам результат тогда не оправдал ожиданий; лепестки эти неприятно липли к телу, а то, что должно было принести эстетическое наслаждение, на самом деле смотрелось как-то по-бытовому ущербно. А сейчас… — Это такая иллюзия? — Не совсем. Вода настоящая. Все зрительные и тактильные ощущения — тоже. Ты можешь открыть окно, услышать город и почувствовать ветер, но выпрыгнуть не получится — на стену налетишь. — Это просто невероятно, Ос. Судя по довольной улыбке, Ос посчитал этот именной метаморфоз за маленькую победу. Смиренно кивнул. — Ну, буду наслаждаться, пока вода не остыла. — Не остынет — можешь не торопиться. Вода сохранит максимально комфортную для тебя температуру столько времени, сколько пожелаешь. — Даже так? Спасибо, буду знать. Оскулум смиренно кивнул вновь, но остался стоять на месте, будто ожидая чего-то ещё. — Спасибо, Ос, — ещё раз поблагодарила его Шеради. — Не стоит. Я лишь выполняю свои обязанности. Повинующимся жестом он даже прижал левую ладонь чуть ниже правого плеча — сконцентрированный свет свечей коротким отблеском прокатился по кольцу-амулету, как капля подсолнечного масла по ободку сковородки. Оскулум не сдвинулся с места. — Эм. Мне хотелось бы принять ванну. — Пожалуйста, можешь приступать. Нет, он это серьёзно? — А ты так и будешь здесь стоять? — спросила Шеради, перемявшись с ноги на ногу. — Не беспокойся, госпожа. Я никуда не уйду. Он это серьёзно. — Ты… мужчина, — осторожно напомнила Ловец. — Я даже не человек, — без всякой осторожности напомнил фуйо. Тихонько потрескивали свечи. Похрустывала пена, словно кто-то скатывал между пальцами целлофановый фантик. — Мой учитель… Фано — ты с ним, кажется, уже знаком — говорит, что у каждого Ловца есть свой особенный закидон. Относится к фуйо по-человечески — наш. — Лишние сложности, — отрезал Оскулум. И Шеради, даже слегка огорошенная, опустила взгляд; наверное, это госпожа Рашди его так под себя выдрессировала. — Хорошо, — мягко проговорил Ос, кажется почувствовав перемену её настроения, но совсем не нащупав причины. — Ты видишь во мне человека и мужчину. Что дальше? — Двигай из банной. — Если я уйду, всё это исчезнет. — Ничего. И без пейзажа со свечками легко обойдусь, — сказала Шеради, кривя душой. — Ты же понимаешь, что на самом деле я ничего не протапливал? — То есть, и вода тоже леденющая?! — Нет — пока я здесь и полностью контролирую твои ощущения и температуру тела. — Жуть какая. — Всё ещё видишь во мне человека? — Оскулум улыбнулся и принял попытку притвориться бездушной вешалкой — выставил согнутую в локте руку, чтобы Шеради смогла повесить на неё полотенце и пижаму. — Пойми, госпожа, чем проще ты будешь ко мне относиться, чем меньше ты станешь стесняться меня и своих желаний — тем продуктивнее выйдет наше сотрудничество. Шеради сложила полотенце аккуратным квадратиком. И опустила на пол. Стараясь отвлечься, но только и думая — как? Как можно к такому, как он… как вообще можно к фуйо относиться «просто»? -Хорошо, — вздохнул Оскулум с долей пронятой снисходительности. — Ладно, я понял. И протянул ей широкую красную ленту на манер тех, что используются в ловушках. — Зачем? — опасливо глянула на него Шеради. — Чтобы госпожа завязала мне глаза и перестала, наконец, нервничать. Она сглотнула и сдвинула брови, чтобы понадежнее спрятать, лишь сильнее подскочившее на пружинах её пульса, волнение. А фуйо всё продолжал: — Можешь нанести поверх какое-нибудь слепящее заклинание, если хочешь. Или всё же станешь учиться мне хоть немного доверять? Шеради фыркнула. Выхватила ленту из его рук и жестом приказала ему приклониться, что он и сделал с готовностью, почти что со рвением. Правда, на этот раз покорности в нём было, как кислорода в космосе. Шеради смастерила крепкий узел под его затылком, постаравшись не задеть и не заломить волосы, хоть и близкое дыхание Оскулума на плече здорово её отвлекало. Потом отошла, а фуйо выпрямился: — Так лучше? — Отвернись, — ответила Шеради, хоть и сдавшись, но всё равно непреклонно. Он отвернулся. Шеради сбросила пижаму и запрыгнула в воду со скоростью снаряда с откидным оперением. Пена с успокаивающим шепотом сомкнулась, укрыв её бугристым одеялом. На окне заплясали отблески свечей, а за ним — ночные огни далёкого города. Защипали мелкие ссадинки, но тут же и перестали — Оскулум настолько полно контролирует её ощущения? Она вздрогнула от его неожиданно близкого голоса. — Госпожа, — сказал фуйо, глядя вперёд — в темноту ленты. — Протяни руку, пожалуйста. Ту, что болит. У Шеради сейчас совсем ничего не болело, но она его поняла. Сгребла от краёв поближе к себе целый сугробик пены для верности и вытянула в сторону руку — тонкую, чуть согнутую в локте, похожую сейчас на надломленную веточку в теле снеговика. Добровольно ослепленный Оскулум опустился к лапкам ванны, присев на одно колено. И мягко поймал её запястье с первой же попытки: — Антисептик. Обещаю, больно не будет. — И это — тоже иллюзия? — Не говори глупостей. Шеради отвернулась, чувствуя осторожные прикосновения к тем местам, где была сдёрнута кожа. К участкам тела, где она, получается, была вдвойне обнажённой. Им хоть бы что (как фуйо и обещал, никаких болезненных ощущений), а вот лицо горело. Шеради смотрела в небо ночного города. По нему скользил самолет, которого не было. Помигивал то красными, то дважды белыми искорками. — Так ты… любую иллюзию можешь создать? Даже того, чего нет в природе? — Если буду хорошо понимать и чувствовать, что именно ты хочешь увидеть. — И ты обязан выполнять все желания, которые… чувствуешь? — Если они связаны с удовольствием, и если они твои — да. В ином случае, мне пришлось бы пройтись бритвой по своему лицу. Твой второй фуйо во время нашей встречи желал этого так громко и яростно, что уши закладывало. Шери тихонько вздохнула, взглядом проводив огоньки самолета за пределы темного, но красочного оконного полотна. Только межфуйевых потасовок ей не хватало. Два фуйо в период Определения — это непременная борьба за место в мире. Кажется, Оскулум за пять лет к миру этому привык и вряд ли теперь захочет с ним расставаться, а Сину, по каким-то причинам, ну просто никак нельзя назад. — Могу я спросить, госпожа? — произнёс Ос и спросил, ни секунды не дожидаясь разрешения. — Что за фуйо этот ваш второй? — Син. Разве ты его не знаешь? — удивилась Шеради, вспомнив слова Находки. — Мне говорили, что все фуйо так или иначе знакомы друг с другом. — Это не так. Мы «знакомы» с Богом, которому служим, и в первоначальном своём состоянии сталкиваемся только с себеподобными. Я могу знать лишь, что Син — явно не из служителей Арохи. — Да, я увела его от Дефиртэ, — сказала Шеради с нехорошей веселостью в голосе, с которой обычно шутят на больные темы. — Он дарующий Боли и Смерти. И на этот раз Оскулум ничего не ответил, но ей показалось, что пальцы, держащие на весу ее руку, чуть расслабились. Какое-то время оба долго молчали, слушая треск свечей и шорох пены. Шеради сделалось совсем неловко. — Так ты…эээ… Эти иллюзии только для меня, или их могут видеть и другие люди? — спросила она первое, что пришло в голову. — Думаю, такое возможно, если я получу от тебя достаточно сил или буду находиться в состоянии эмоционального подъёма. Снова помолчали. Если Син питается болью, то дарующий Наслаждения, вероятно, черпает энергию из испытываемых удовольствий. Уж с этим-то будет куда проще… Наверное. — Вот так, — прерывая размышления Ловца, Ос бережно уложил её руку на широкий ободок ванны. — Постарайся не мочить сразу. Посиди спокойно ещё немного. Она и без его слов сидела в воде, боясь шелохнуться. А когда наконец перевела на него взгляд — медленно, будто ожидая, что от одного неосторожного движения ресниц по воздуху, как по воде, могут пойти круги — Оскулум уже стоял чуть поодаль. Легко, почти беззвучно он переливал из большого кувшина мерцающую в свете свечей и городских огней воду. Даже у иллюзорной ванны не было кранчика, как и у оригинала: вечно приходилось набирать ее вручную. У Оса же это получалось невероятно элегантно; не то, что Говэр со своими вёдрами или гигантскими алюминиевыми бидонами. — Как ты ловко… Будто и впрямь всё видишь, — невольно поразилась Шери. — Так и есть, госпожа, — спокойно отозвался Оскулум, и голос его слился с тихим журчанием воды. — Лента на моих глазах — лишь для твоего комфорта. Пауза и плеск. Пара залитых, затухших свечек и поджатые к груди колени Шеради, тут же всплывшие двумя острыми розовыми айсбергами. — Что-то не так? — невинно повел головой фуйо, будто и действительно не понимал. — Свалил отсюда. — Ты уверена? Если я уйду, моя сила… — Я в тебя сейчас чем-нибудь брошу. Развернулся и свалил! — Как пожелаешь, — улыбнулся фуйо почти во всю ширь ленты, все ещё скрывающей его бесстыдные глаза. И, повинуясь до глубины души, вышел из ванной. Прикрыл за собой дверь и, прислонившись, к ней спиной, принялся считать до трёх. На счет «три» в самом сердце банной комнаты зародился и по всему дому разнесся такой визг, что у него уже второй раз за день едва не заложило уши. Да, оказаться вдруг по горло в ледяной воде — те ещё ощущения, но он же её предупреждал. Где-то неподалёку об пол стукнулись пятки: кто-то спрыгнул откуда-то сверху, возможно, с перил. Оскулум ощутил уже знакомое «бритвенное желание» куда раньше, чем спустил с лица повязку, пощурился из-за яркого света и увидел перед собой Сина. А в следующий миг даже немного умилился тому, как быстро тот явился на помощь своему Ловцу. — Все в порядке, — поспешил успокоить его Оскулум. — Наш Ловец — человек странных убеждений, но, по сути — прелестнейшая молодая дева. Колко-стеклянный взгляд Сина никак не изменился, а вот бритва в его желаниях враз превратилась в пулемёт типа «Миниган». Ос был вынужден признать — юноша весьма изобретателен. — Я не собираюсь с тобой враждовать, фуйо Смерти, — откровенно сказал он на фоне суетливого Шерадиного топота за дверью. — Это расстроит нашу госпожу. К тому же, ты и сам понимаешь, выбором в чью пользу всё закончится. Син сделал над собой усилие — отвёл взгляд и сам развернулся вслед за ним. Крепко перехватил руки за спиной и отправился на веранду, будто ему и дела не было. — А кто сказал, что я собираюсь с тобой цапаться? — сказал он со спины. — Ты говори, говори, какая она, по сути, прелестная дева. Но в однозначности её выбора я бы, на твоём месте, не был так уверен: из нас двоих только я знаю… какая она, по сути, дурында. … В конце сезона летние кафе увядали, как цветы. Листочки вывешенных меню опадали с картонных настенных досок, скатывались в трубочку выгоревшие и запыленные за лето навесы. Рюшчатые юбочки официанток висли истрепанными бутонами. Шеради подрабатывала в кафе, где девушкам разрешалось носить джинсы. Наверное, поэтому оно и не было особо популярно в городе. Она покинула дом учителя, пожелав доброго утра лишь Находке и Хан Говэру. Фано ещё спал, а оба её фуйо уже куда-то свинтили. Оскулум передал через Находку, что должен забрать из администрации бланки «молитвенных заказов» и приготовил Шеради на завтрак настоящие энские вафли под карамелью, о которых она всё стеснялась попросить Хана. Реальные, не иллюзорные — ароматные, мягкие и даже слегка покусанные Находкой. Такие прекрасные, что Шери с легкой руки простила и её за слабоволие и Оскулума — за вчерашнее. Куда делся Син — оставалось гадать. Шеради твёрдо решила, что на этот раз не станет его разыскивать. По крайней мере, до конца рабочего дня. Она почти дотащила пузатый мусорный мешок со стаканчиками и использованной пластиковой посудой до мусорного бака, когда под его круглой крышкой вдруг что-то шурхнуло, и весь он содрогнулся с приглушенным грохотом, словно там, внутри орудовала большущая крыса. Шеради подбиралась всё ближе к баку, продумывая план: сорвать крышку и выставить её щитом, с силой пнуть металлический цилиндр, повалить бак, чтобы зверь ошарашено выскочил, и вместе с ним убегать, визжа, как положено, громко и по-девчачьи. Главное собраться и на счет три… Раз, два… — Привет, — сказал Син. Голова его выросла прямо из мусорного бака, и тяжёлая крышка теперь смотрелась на ней, как шляпа сборщика риса. Шеради отшатнулась, хрустнув полиэтиленовым мешком: — Ты что там делаешь?! — А ты чем тут занимаешься? — Работаю. Помнится, кое-кто вчера на берегу проел кое-чьи чаевые за весь сезон. — Не в деньгах счастье, — изрёк фуйо из мусорного бака, потом чуть подтянулся, вывёртываясь из позы эмбриона, и уложил локти на жестяной ободок. — Я предупредить тебя пришёл. Тут дядька из Империума неподалёку шастает. Так что хватай там какой-нибудь ящик мороженого — и сматываемся! Шеради добродушно мотнула головой и запихнула мешок в соседний бак, в котором, к счастью, никто не сидел. Син тревожно поправил съехавшую с макушки плоскую крышку: — Ты ведь… не передумала меня ему не отдавать? — Не беспокойся, — взглянув на него, тут же сжалилась Шери, передумав многозначительно хмыкнуть в целях воспитания. — Тогда чего ты ждёшь, ловец в пижаме? Впёред! Я буду начеку. Голова Сина опустилась обратно в бак, как подводная лодка в зелёную воду; из щели, что осталась между ободком и крышкой направо-налево стрельнули прищуренные ярко-голубые глаза. Ловец в пижаме Ловко подцепила крышку двумя пальцами: — А утром-то ты где был? — Гулял. Добывал разведданные. — Ага. Вы поговорили? — Со сладколицым? — спросил Син, состроив кислую мину, как бы в противовес. — С Фано, — негромко сказала Шеради. — Сегодня ночью он хотел с тобой поговорить. — И поговорил, — сказал Син и замолк. Было слышно, как на красивой «лицевой» стороне летнего кафе предосенний, но ещё теплый, сухой ветер раздувает антисолнечный навес пузырем и тут же схлопывает его обратно вниз. А тот, после хлопка, наверняка, проседает на пару мгновений, а затем снова вздувается, разбрасывая вокруг катышки сваленного тополиного пуха и голубиные перья. Нечасто, но радостно звякает касса, кто-то кричит, что на столике номер пять закончились салфетки. Шеради быстро оглянулась, убедилась, что её отсутствием пока никто не озабочен, и вернула взгляд к Сину. — Что он тебе сказал? — Чтобы не доставлял тебе проблем. — И всё? — И всё. — Вас же столь многое связывало. Я думала… — Он не помнит, что там нас связывало, — ощетинился Син, как ёрш в бочке. — Он забыл. Меня забыл. Вообще всё. — А ты вспомни, сколько ему лет, — улыбнулась Шери, пытаясь его взбодрить. — Доброкачественная старческая забывчивость. — Ты же вроде должна понимать, — отвёл глаза Син без особого разочарования; с самого начала он понял, что как профессионал, фуйовладелец и заклинатель она чуть больше, чем ноль. — Связь, что устанавливается после ритуала привязки, со временем… — тут он запнулся и перешел в свою отрешенную «фазу стекленения». — … как будто стёсывает кожу. И от этого все чувства обостряются до крайности. Если фуйо ненавидят Ловца, то до дрожи, если верны хозяину — то чуть ли не до собачьего визга, если любят — то уж точно до сдвига в башке. А если хотят забыть — то до амнезии. Что-то вроде и у Ловцов… Это было его решение. Он хотел забыть, он хотел, чтобы я исчез из его прошлого. Чтобы меня не было. — Никогда не поверю, Син. — Не поверишь? Тогда возьми да проверь, цела ли до сих пор твоя собственная кожа? — Я не об этом, — сказала Шеради, заведя руки назад — спрятав за спиной круглую крышку и, как назло, все еще не зажившие локти. — Я думаю, Фано просто… — Шеради! Звонкий оклик заставил её машинально, без предупреждения захлопнуть крышкой синосодержащий бак, вздрогнув и, кажется, даже нехило грянув фуйо по макушке. — Ты тут с кем разговариваешь? — смешливо осведомилась веснушчатая официанка, имя которой Шеради не запомнила, а в редкие дни, когда их рабочие смены совпадали, просто считывала его с прямоугольного бейджика на её удобной для чтения плоской груди. — Ни с кем, — ответила она твёрдо и напоказ расслабленно принялась отряхивать ладони друг о друга. — Там посетитель ждёт. — Его что, обслужить кроме меня некому? — Неа. Он просит Шеради Вад. Ладони Шеради Вад замерли, будто она собралась наколдовать меж ними фаербол и стрельнуть куда-нибудь. Или в кого-нибудь. Внутри мусорного бака что-то громко стукнулось. Или кто-то. — А этот посетитель, — всё ещё храня надежду, осторожно спросила у официантки Шеради. — Он как на вид? Страшный? — Жуткий! Ловец под надзором Империума вздохнула и внутренне собралась, как перед встречей с недавней пусть и не существующей крысой. Прошла мимо официантки, не задумываясь бросив взгляд на её бейдж, но за одно мгновение разглядеть смогла только заглавную букву «Т». — А кто там в мусорке возится? — беззаботно улыбнулась Т. — Опять кошатинка какая окотилась? — Что-то вроде того, — наотмашь отозвалась Шеради, уже высмотрев среди посетителей Таджина и направляясь к нему тяжело, как к школьной доске. А веснушчатая официантка весело подбежала к баку. Но, сдвинув крышку, увидела внутри только прилипшую ко дну наклейку барбарисовой газировки. … — Добрый день. Что будете заказывать? — клюнув носиком шариковой ручки в блокнот и уткнувшись в него носом, спросила Шеради с чувством собственного достоинства, но которое только способна гордая Фламини и обслуживающая девочка с подносом по совместительству. Хорошо ещё, что на ней джинсы, а не рюшчатая юбочка. В ином случае, она бы этого не вынесла — ткнула бы себя пластиковой вилкой и умерла на месте. — Ты думаешь, я здесь, чтобы тебя унижать? — пропуская приветствие, качнул головой Таджин и взглядом указал на место напротив. — Садись. Она села. Таджин подозвал веснушчатую Т, чем-то серьезно разочарованную. Несколько долгих секунд он сосредоточенно осваивал меню, будто высматривая в напечатанных буквах готовность к восстанию и мировым преступлениям. Шеради ждала взрыва. Или как минимум колкого словца насчет того, что уважающим себя Ловцам не престало протирать столы в общественных местах. Но Таджин оторвался от ущербненького листочка и спросил — у Шеради, не у официантки: — Что у вас тут хорошего подают? — Мороженое, — пожала плечами та, прикидывая, началась ли уже проверка на прочность, или это пока лишь безобидная прелюдия. — Мне вот это, — ткнул острым пальцем в меню Таджин, повернув его к трепещущей Т (и она, и Шеради удивились, что он каким-то чудом не проткнул хилый листочек насквозь и не нанизал, как врага на шпагу). — И Флэт Вайт. Шеради удержалась, чтобы не усмехнуться: «Флэт Вайт», сразу видно приезжего из столицы, местные говорили просто — «кофейку с молоком». Почему-то эта мысль помогла ей чуть расслабиться, и взгляд её осмелел. Она наконец-то увидела Бэла, белой тенью-альбиносом стоявшего позади Таджина. Он держал в руках трость хозяина и лучился таким всеобъемлющим уважением и покорностью, что можно было решить, будто он и тот вчерашний фуйо в панда-парке — существа из разных вселенных. Бэл заметил, что Шеради на него смотрит и подмигнул ей красным глазом. Вселенные соединились. — Будешь что-нибудь? — неожиданным вопросом оборвал их зрительный контакт Таджин, и Шери замотала головой скорее просто из-за растерянности, чем в качестве протеста любого предложения, исходящего от Империума. Веснушчатая ушла. Таджин уложил руки на стол, скрепив их в замок: — Для начала мне нужно спросить тебя о важном. У тебя было достаточно времени, ты узнала о предназначении своего фуйо? Ловец уперлась запястьями в сидушку стула. Перед Таджином ей хотелось быть прямой, нерушимой, знающей своё дело и свои права. Но первая кожа уже содрана — ради Сина она будет делать вид, что разносить мороженное и кофе у нее получается лучше, чем выполнять обязанности Фламини. — Я не знаю, — горбясь, проговорила она и добавила, решив, что заявление это должно прозвучать твёрже. — Не удалось узнать. — Не страшно, — сказал столичный глава Империума, уже второй раз поражая её до глубины души, но потом и он добавил, вернув твёрдость голосу. — Ничего, что ты теряешься в начале своего пути Ловца. Другое дело — если ты возьмёшься мне врать. Лжецов я не терплю. Так что — просто для верности — ответь мне ещё раз. Ты недостаточно профессиональна или обманываешь меня? — Я недостаточно профессиональна, — отозвалась Шеради, с силой выцеживая каждое слово сквозь зубы. — Неужели? — прищурился Таджин; седеющий треугольник бороды под его нижней губой был похож на след официальной печати жречества. Шеради невольно пододвинулась назад, будто он наклонился над столом в ее сторону. — Эй, она ведь уже сказала своё слово, — надменно сказал явившийся Син где-то сзади. Она не обернулась, но краем взгляда заметила, что её фуйо покровительственно опустил ладонь на сгиб спинки стула, не имея возможности безболезненно коснуться плеча. А потом под взглядами Таджина и Бэла сам же шагнул чуть вперёд, встав от Ловца по левую руку и шепнув: — Без паники. Твой верный фуйо в сияющих доспехах пришел спасти тебя. Шеради не ответила, только взялась аккуратно за край и отцепила от его майки налипшую фольгу от мороженого. Син предпочёл этого не заметить и продолжил, скомканным фантиком бросив взгляд в дядьку из Империума: — Раз сказала, что не знает — значит, не знает. Может, я весь из себя загадочный и никому ничего о себе и под пыткой не сообщаю? — Значит, пытки недейственные, — ровно сделал вывод Таджин. Син оскабился. Ребэлиум, устав подавать Шеради так и незамеченные зрительные сигналы, опустил глаза и теперь тростью вырисовывал на деревянном настиле абстрактные узоры. Официантка принесла заказ, едва не споткнувшись от любопытного, почти неприкрытого разглядывания жуткого мужчины с молчаливым спутником и — особенно — нового шебутного визитера. — С фуйо Рашди не возникло проблем? — первым сменил тему Таджин, и от слов его веснушчатая Т. все-таки уронила к счастью уже опустевший поднос, потом подняла и крепко прижала его к груди, медленно уходя и внимательно вслушиваясь. — Не возникло, — сказала Шеради, глядя, как глава столичного Империума пододвигает к себе свой заказ. На этот раз при упоминании госпожи Рашди его голос не дрогнул. Лицо никак не исказилось; более того, выглядело свежим и никак не выдавало в своем владельце человека, который горестно напивался, вероятно, всю прошедшую ночь. Такова специфика Эфл-Тейна — города без похмелья. Таджин размешал кофе и опустил ложку в заказанное мороженое. Нежно-розовое, уже чуть подтаявшее и блестящее, как медуза. Шеради наблюдала почти заворожено: ох как он его ел! Возвышенно, с расстановкой, но не без удовольствия — словно это был не обычный сливочно-клубничный шарик, а какое-нибудь «строубэрри айс крим делюкс» или как у них там в главном городе мороженое по-модному называется? Бэл косился с завистью. Син тоже. — Теперь конкретно, — сказал Таджин после того как согрел зубы глотком кофе. — Тебе нужны деньги? Шеради невольно придвинулась ближе к столу, чтобы надежнее спрятать под ним полукруг полиэстрового фартука: — Мне ничего от вас не нужно. — Не от меня. Эти деньги выплачивала городская администрация госпоже Рашди. — За Оскулума? — За пользу от Оскулума. Таджин достал из кармана мятла блестящую карточку. Указательным пальцем прижал ее к столу и небрежно подтолкнул в сторону Шеради. — Дарующие — не люди: и юридически не имеют права на собственность. Деньги теперь твои. Все «личные» вещи фуйо — тоже. Квартира, выданная госпоже Рашди, пока остается под вопросом, но на передаче тебе автомобиля они категорически настаивают. Новая владелица Оскулума и всего — в ужасе молчала. Она чувствовала, как сотня рук стягивает фартук официантки и любовно облачает её в роскошный костюм Рашди. Костюм покойницы. Взгляд Таджина въедался в её лицо, как кофе в стенки кружки. — Они делают это не из-за щедрости? Шеради вела разговор вслепую, но, кажется, в правильном направлении. Глава Империума усмехнулся, на мгновение отведя глаза в сторону; давая понять, что усмешка эта адресована скорее администрации, чем собеседнице. — Щедростью здесь даже не пахнет. Так они дают знать, что ты можешь получить, если позволишь уже пять лет как местному источнику дохода и успешных любовных похождений и дальше оставаться таковым. Эфл-Тейн хочет Оскулума, а не… безымянного. — А по щам не хочет? — огрызнулся Син в несвоевременном и нелепо-сквернословном стиле Фано Патры Младшего. Шеради захотелось поставить свой стул ему на ногу. К счастью, Таджин на языкастого «безымянного» даже не взглянул. — Мне с собой ещё несколько порций вот этого упакуйте, — сказал он очень вовремя подкравшейся к столику «Т.», указал на опустошенную розетку для мороженого неаккуратно подстриженным ногтем указательного пальца и без всяких переходов продолжил. — Конечно, ты можешь взбрыкнуть и вернуть подлизные дары назад администрации, но, как я уже сказал, на автомобиле они настаивают: им будет неловко, если единственный Ловец в городе явится на Первопад верхом на велосипеде. — Куда явится?! — не поверила ушам Шеради. — На Первопад. Разве Оскулум тебе о нём не рассказывал? … О Первопаде ей и не нужно было рассказывать. Она сама, будучи ученицей, не раз пыталась вычислить, где будет проходить этот камерный праздник, на который съезжаются именитые Ловцы со всего мира. Первопад придумала и организовывала в начале каждой осени госпожа Рашди. Но даже её ученикам вход туда был закрыт. Таджин и Ребэлиум ушли, едва дождавшись мороженого с собой, Бэл к тому же не забыл незаметно поклониться. А Син исчез «собирать разведданные» спустя мгновение после того, как сквозь тихий стук чайных ложечек и стремительно переходящий на визг шепот официанток и посетительниц вдруг пробился голос Оскулума. — Я мог бы подождать, пока ты закончишь, — сообщил Ос уже в машине и по пути домой. Шеради нервно кивнула, вжимаясь в обтянутое светлой кожей пассажирское кресло: конечно, он мог бы. Да вот только его «я приехал забрать тебя после работы, госпожа» в конце концов (то есть, очень быстро) превратилось в операцию по спасению. Пришлось бежать от очумелой «Т.», людского недоумения и вопросов, от моргающих блестящими глазками камер мобильных телефонов… — Я помешал тебе? Шеради замотала головой. Ей не было совестно за свой побег с рабочего места. По большому счету, она могла и вовсе больше не беспокоиться о рабочих местах: в сумке у нее лежала блестящая карточка размером с коробку от скрепок. — Госпожа. Теперь ты можешь многое себе позволить. Ты… действительно хочешь поехать сразу домой? — спросил Оскулум, не нащупав в только что обогатившейся хозяйке иных желаний и весьма удивившись по этому поводу. Вместо ответа Шеради в который раз чуть оттянула ремень безопасности: он давил ей на грудь и дышать становилось труднее. Шеради чувствовала себя не в своей тарелке — не на своем сидении, объятая не своим ремнем безопасности. Она ехала на машине, марки которой сразу и не смогла распознать. Над бардачком трясла пустой головой пластмассовая статуэтка Бога Дорог, Путешествий и Пыли. Под стеклом заднего вида вместо классической ёлочки тихонько раскачивался маленький бумажный самолетик. В сеточке на дверце лежала забытая заколка для волос и пахла духами Рашди. Шеради хотелось приехать уже хоть куда-нибудь и поскорее выйти. Автомобиль «милость администрации» стоял в пробке уже добрый десяток минут в совсем нехарактерном для нее месте. Где-то там, вероятно, произошла авария, об исходе которой не стоило волноваться — нахождение Сина в городе все еще исключало вероятность смертей на его улицах. Шеради и не волновалась… особенно. Ос внимательно смотрел на неё. Руки его лежали на руле, как на пианино. — Тебе неприятно? — Нормально. — Хочешь оказаться где-нибудь ещё? — Не надо фокусов, — резко пресекла его любезные намерения Шеради и добавила куда мягче. — Наверняка иллюзии отнимают у тебя много сил. — Если моей госпоже от этого станет чуть радостнее… — Со мной все в порядке, — сказала Шеради, глядя, как бог-болванчик на бардачке неустанно кивает, подтверждая её слова. — Просто… всё очень быстро меняется. Вчера я — Ловец в растянутой пижаме, а сегодня меня приглашают на Первопад. Оскулум повернул голову к лобовому стеклу, как зритель-зомби к телевизору: — Должно быть, это господин Таджин осведомил тебя. Прошу прощения, госпожа, мне следовало сделать это раньше. — А почему же не сделал? — Я понял, что ты придаешь этому событию большое значение. — Конечно, большое! Первопад — это же закрытая вечеринка Империума, Фламини и фуйо. «Только для своих». Да про него в городе такие легенды ходят! — Дело совсем не в легендах, — покосился на нее Оскулум. — Дело в платье. — В платье? — Да. Ты хочешь пойти туда в ошеломительном платье и стать для них своей. — Я хочу, чтобы они узнали моё имя, а не называли за спиной «новой госпожой Рашди». Снаружи раздался звонкий свист, будто кому-то только что присудили красную карточку. Где-то впереди на дорогу вышли заместители погасших светофоров, повелители полосатых дубинок. Повинуясь их командам, машины со скоростью слизняков, но все же пришли в движение. Ловец и фуйо какое-то время молчали. Вовсю работал кондиционер. Дул стыдливо поникшей Шеради в коленки. — Не беспокойся, — всё же сказал после этой свистящей и холодной паузы Ос, кончиком пальца остановив бьющийся о лобовое стекло бумажный самолетик-подвеску. — Ты не похожа на госпожу Рашди. — Прости. — Никогда не извиняйся передо мной. Это мне стоит просить прощения за свою дерзость. Если госпожа желает посетить Первопад, я должен всячески… — Хочешь поговорить о ней? Видимо, этот вопрос прозвучал столь неожиданно, что рука Оскулума, которую он еще не успел опустить обратно на руль, заметно дрогнула. — О ком? — правда, лицо его осталось неизменно безмятежным. — О Рашди. Син рассказывал мне… как работает связь между Дарующим и Ловцом. — Я был нужен госпоже Рашди. А она нужна была мне. Пробка нехотя рассасывалась, Оскулум смотрел на дорогу. — Мне жаль, что так вышло… — негромко проговорила Шеради, взглянув на застывший в своем подвешенном полете бумажный самолет. — Вероятно, я смог бы изменить ситуацию, если бы был рядом в момент, когда это произошло. — Ты ни в чем не виноват. — Я себя и не обвиняю. Я следовал её приказу — остался в городе, чтобы ни на день не прекращать работу. Госпоже Рашди нужны были деньги, место в Империуме, поддержка администрации. И я. — Она любила тебя? — Она была нимфоманкой, — Ос посмотрел на свою хозяйку с улыбкой короткой, но отрезвляющей, как щелчок по любопытному носу. — Очень удобно, если вспомнить, что приносить удовольствие Ловцу — и есть способ моего питания. Шеради отвернулась к боковому окну, подобрала ближе к себе и вцепилась ладонями в свои холодные, все в мурашках, коленки. — Ну вот. Теперь ты напряжена еще сильнее, чем раньше, госпожа. Госпожа не ответила. Мимо под шелест шин проползали два покрасневших от свиста регулировщика движения в черно-синих и наверняка невыносимо жарких комбинезонах. — Хочешь, я сделаю так, что эти двое выплюнут свистки и начнут целоваться? — Зачем? — спросила у своего могущественного Дарующего Шеради, и тот не нашелся, что ей ответить. Он вспомнил лишь, что его прежнюю владелицу неизменно развлекали подобные выходки, и ещё раз отметил про себя: Шеради совершенно на неё не похожа. … Весь остаток дня Оскулум был само совершенство. Он смотрел на свою госпожу с нежностью и почтением, открывал перед ней двери, подавал руки и пододвигал стулья. Он с достоинством стерпел приветственные манные клёцки Хан Говэра и здорово помог ему с приготовлением ужина. Он навёл для Фано лавандовую мазь, способствующую крепкому сну. Он легко и беззастенчиво поддался Находке — под аккомпанемент кокетливых восторгов выкрасил в розовый её миниатюрные ноготки на руках и ножках. Он сам — без всяких фокусов — растопил банные, остался на этот раз строго за дверью и, дождавшись, когда Шеради закончит с водными процедурами, укутал её в дополнительное полотенце, чтобы та не замерзла, пока распаренная будет добираться до комнаты. Она добралась — в тепле и без приключений. А через несколько минут Ос ещё и чашечку ароматного чая прямо к ней в спальню доставил. Блаженно водя носом над чашкой, Шеради до сих пор не могла решить, привиделось ли ей, или в комнату действительно залетели и художественно закружили по комнате лепестки цветущей яблони ровно в тот момент, когда Оскулум, постучавшись, осторожно приоткрыл дверь. Хоть период цветения уже давно кончился. Да и яблонь у них под окнами не росло. — Ну что тут скажешь, — сказал Син, сидя на подоконнике распахнутого окна и обмахиваясь, точно веером, листьями каштана (который как раз таки тут и рос). — Просто орехи в меду. — Ты о чем? — обернулась к нему Шеради; она, кажется, начала привыкать к этим внезапным появлениям своего смертоносного фуйо — даже не вздрогнула и не уронила на пол ни одной чайной капли. — Да глазищи у сладколицего, как орехи в меду. Неужели не заметила, дурында? Они у него покрываются этой блестящей медовой плёнкой всякий раз, когда он у тебя в голове копается. — А у тебя глаза стекленеют, когда начинаешь копаться в своей, — поделилась наблюдением Шеради и, чтобы не слышать его надменного фырканья, шумно отхлебнула из чашки. — Ну ты как? Добыл разведданные? — Больно надо. Я в лесочке гулял, наслаждался полнотой жизни. Это уж куда приятнее, чем слушать, как все готовятся к этому Отпаду. — Первопаду. — Ага, — Син перебрал в пальцах каштановые листья, как карты; в этом жесте тоже было что-то от Фано. — Куча империумцев в модных тряпках. Ты же понимаешь, что тебе туда нельзя? — Программу праздника составила госпожа Рашди. Вечер будет посвящен её памяти, и Оскулум… — Вот пусть сам туда и прётся. Один. — Подожди, — Шеради присела на уоконный книжный столик; от неё пахло чаем и мокрыми волосами, незаметно для себя Син даже свой лиственный веер из рук выпустил, чтобы тот ненароком не спугнул этот её запах. — Подожди-подожди, ты что, волнуешься за меня? — А ты считаешь, после всего, что было, мне до тебя и дела нет, дурында? И вот теперь Шеради едва удержала скользкую чашку в руках. Да и сам Син ёрзнул на подоконнике, будто пробуждённый этой её реакцией. И обвинил во всём запах. — Вау. Честно говоря, не ожидала, что ты это скажешь. Син привычно фыркнул, отвернувшись и подставив лицо и нос ночному ветру. — Но всё же будет нормально, да? Империум не так уж и страшен, — сказала Шеради и вспомнила Таджина с мороженым. — Я о том… Первопад — это ведь ещё и хорошая возможность, чтобы… — Признайся, тебе просто хочется походить в платье среди состоявшихся Фламини и помнить себя одной из них. — Да что вы заладили оба?! — рассержено спрыгнула со столика Шери, оставив на нем полупустую чашку. — Да, признаю, последние пять лет я спала и видела, как танцую на Первопаде со своим личным фуйо. И да, мне хочется, чтобы меня приняли в ловчем сообществе. И платье я тоже хочу! — Спокойно. Разошлась-то. — В конце концов, если что, вы с Осом сумеете меня защитить, верно? — Пока я видел, что этот — только распинаться умеет, — криво улыбнулся Син, глядя на оставленную чашку и мысленно прикидывая, сумел бы он со своего места забросить в неё скатанный каштановый листочек. — По крайней мере, он старается быть полезным, — с почти поучительной строгостью сообщила ему Шеради и на всякий случай отодвинула чашку подальше от окна. — А ты что полезного сегодня сделал, гуляя в лесочке? — Я почти поймал енота. — Вот именно. — Это был очень классный енот! — Не сомневаюсь. А у Оса получается очень классный чай. Поэтому я постараюсь использовать эту возможность… Если верить слухам, после официальной части Первопада Империум и Ловцы устраивают что-то вроде сражения, где главный приз — «исполнение самых смелых желаний». Если я выиграю — наберусь смелости и пожелаю обойти Определение. Или ещё что-нибудь придумаю, чтобы и ты, и Оскулум как можно дольше смогли наслаждаться всей полнотой жизни. Здесь. В этом мире. Я ведь обещала тебе что-нибудь придумать, помнишь? Широким шагом она прошлась до кровати, со всей решимостью откинула одеяло и подвязала шнурок на пижамных штанах. Син смотрел во двор — Шеради не видела его лица. — Эй, Ловец в пижаме, — сказал он негромко. — Я посижу здесь еще немного? На веранде сейчас птица поет. Из тех — без названия. Не хочу пугать. Вместо ответа его Ловец оторвала голову от подушки и навострила уши. Пения не было слышно. Она уловила лишь приглушенный звук — будто скрипнули, выпуская кого-то в ночь, дворовые воротца. — Что же это за птица такая, — всматриваясь вниз, еле слышно пробормотал Син себе под нос. — Что же ты за птица? … Она поняла, что её заметили, когда перила последней лестницы вдруг обвились и зацвели вьюнками, а Находка, покачиваясь на стуле, повысила громкость своего шутливого кокетства. — Ты так прекрасно выглядишь в деловой одежде, Осюшка. — Благодарю, Инвэниес. — Это, наверное, бонус предназначения — на тебе даже Хан Говэрский фартук выглядит сексуально! — Неужели? — Ужели-ужели. В следующий раз надевай его прямо на голое тело. — Я обдумаю это предложение, — улыбчиво подыграл Находке Оскулум (то есть, Шеради очень надеялась, что он ей именно подыграл) и обернулся к новоприбывшей в столовую. — Госпожа Шеради. Он с приветливым почтением кивнул и добавил чуть растеряно, но не теряя улыбки: — Ты рано встала сегодня. — Мне на работу, — еще более растеряно сказала Шеради: как она ни старалась, к Оскулуму было трудно привыкнуть. Видеть его самым обычным утром, в столовой, в фартуке повязанном на элегантную серую рубашку — все равно, что встретить пальму среди заснеженной тундры. — Ты снова собираешься в это место? — спросил Ос, отвернувшись к плите. На ней что-то шипело и вкусно пахло; Ос прибавил огня. — Тебе больше не стоит беспокоиться о таких вещах, госпожа. Я обещаю трудиться усерднее, чтобы администрация увеличила выплаты за мои услуги городу. — Что? Да нет же, я просто… — Шери-и-и! — вдруг налетела на нее Находка, взяла в плен ее правую руку и потянула к столу. — Доброе утро! А Осюшка омлетик бацает. А Ханни там наверху в Фаннушку овсянку пытается запихнуть. А ты кофе будешь? — Не, спасибо, — сказала Шеради, усаживаясь и неотрывно глядя своему фуйо в спину. Ей почему-то хотелось, чтобы он вновь и прямо сейчас посмотрел на нее, но Оскулум, даже если и чувствовал это ее хотение, идти на его поводу не спешил. Шери беспокойно ёрзнула на стуле: — Но я с удовольствием выпила бы тот вчерашний чай. — Чайные листья с островов по соседству и обжаренный коричневый рис, — а вот на это ее желание Оскулум отреагировал сразу. И наконец повернулся. Рыжее облачко воздушного омлета исходило жаром на блюде в его руках. Инвэниес демонстративно запихнула за шиворот уголок тканевой салфетки и потерла ладони в предвкушении. — Вынужден признаться, что здесь я мало чем могу быть полезен, — виновато взглянул на Шеради Ос. — Я мог бы придать нужный цвет, вкус и аромат даже обычной воде в стакане, но уже успел заметить: госпожа не одобряет «фокусов». — Но вчерашний чай был настоящим! — Ага, — качнула вилкой уже уплетающая за обе щеки Находка. — И заварил его Ханни. — А я лишь выступил доставщиком, ощутив твое желание выпить тёплого перед сном. Увы, я настолько же плох в приготовлении чая, как Хан Говэр — в манных клёцках. — Ты давай потише, — опасливо крутанула головой Инви. — Хотя подробности открываются интересные. Даже трагичные, я бы сказала. Как же так? Весь из себя такой идеальный слуга, а заваривать чай не умеет? Хрясь! Разрыв шаблона! — Я далеко не идеальный, — тепло улыбнулся Оскулум. Глаза его были холодны, как заснеженная тундра. …С таким же льдисто-солнечным видом он чуть позже принимал остроплечий пиджак из рук Шеради, которая вызвалась его провожать, благодарил её за доброту и обещал самолично уладить вопрос с ее досрочным освобождением от власти липкого, как пальцы после мороженого, летнего кафе. — Эй, Осюшка, — окликнула его напоследок сытая, довольная и даже, кажется, сама слегка порыжевшая после омлета Инвэниес, — а как там сейчас на работе за благо Эфл-Тейна? Весело? Чем ты там такой красивый вообще занимаешься? Не чай же главе города таскаешь? Оскулум пропустил колкие вопросы сквозь себя легко, как петелька пуговицу. С готовностью и желанием отвечать, он обернулся к Находке — только дернулся змеистой стрелкой и снова замер, рассекая его грудь пополам, тонкий бордовый галстук. — В начале дня я забираю из администрации бланки прошений. После этого служу в храме Арохи. Участвую в нескольких встречах с гостями города. Дальше по обыкновению наступает время рекламной деятельности. — Что рекламируешь? — не отставала Инви. — Эфл-Тейн. Административные программы. Иногда — предприятия и продукты. Его Фламини слушала и сравнивала невольно: это же сколько всего делает для города Ос, в то время, как Син слушает птиц и охотится на енотов. — Если конкретно… — все так же легко, но тщательно продолжал свой отчет верный слуга Арохи и Эфл-Тейна. — Сегодня, насколько я знаю, в планах съемка рекламного ролика нового средства контрацепции. Завтра — серии мужского белья. А на следующей неделе… — Не знаю и знать не хочу! — взметнула к его лицу раскрытую ладонь Шеради. Надо сказать, очень резко и повелительно так взметнула. Совсем как в фильмах древние Фламини взмахивали уничтожающими ритуальными спицами, останавливая их лезвия всего в паре миллиметров от носа какого-нибудь неповиновенного Дарующего. Но даже сейчас один конкретный Дарующий оставался ослепителен и крайне повиновенен. Подушечками пальцев она чувствовала его ровное, ни на миг не сбившееся дыхание. Пара долгих, полных взглядов мгновений прошли в тишине. Даже Инвэниес затаилась и предпочла не вторгаться. А Оскулум улыбнулся даже как-то умиленно, двумя руками обхватил её ладонь и чуть сжал, сведя девичьи пальчики. Потом наклонился и самоотверженно прижался к ним губами. Похоже, он был из тех, кто ищет выход из неловкой ситуации в её естественном усугублении. Находка старательно изображала, что фотографирует происходящее на несуществующую камеру, а Шеради не смела и двинуться: ей казалось теперь, что руки, ноги, да и всю ее оплетает цветущий вьюнок, что не так давно привиделся ей на лестнице. — Все правильно, моя госпожа. Я буду внимать любому твоему жесту. Исполню любую волю. Любой твой приказ. Только пожелай. Необязательно вслух. Оскулум не размыкал губ. Она слышала его голос у себя в голове. Не выпуская её ладони, он смотрел Шеради в лицо. Прямо в глаза — вдруг совсем безо льда в медовом взгляде. И ей сделалось жарко. … Ей сделалось жарко, и она распахнула окно. В комнату полезла ночь и тонкие каштановые ветки. Старый каштан терял листья. Тихонько терял листья и настенный календарь в коридоре — до Первопада оставалось чуть меньше недели. Шеради начинала привыкать к Ловчей жизни. Империум её не тревожил. Администрация, довольная Оскулумом как и прежде, присылала ей цветы и подарки. Сам он возвращался с работы, оставляя машину у канатной дороги на парковке старого велосипедного проката, и по обыкновению был само совершенство. Хан Говэр терял власть на кухне и теперь больше времени проводил за карточными играми с Фано. Находка всё чаще предлагала Оскулуму взять её в жены, а тот всё так же добродушно улыбался в ответ, а потом обязательно бросал на Шеради полный верности взгляд, мол, «не переживай, госпожа, я никогда не соглашусь на это сомнительное предприятие». А Сина всё так же бесполезно было искать — он появлялся и напоминал о своем существовании, только когда сам того хотел. Шеради улыбнулась: в ее представлении они с Осом иногда переставали быть фуйо и превращались в домашних зверёнышей. Син — вечно где-то шастающий спесивый кошак, к которому не прикоснешься; и преданный пёс какой-нибудь златошерстной благородной породы — Оскулум, ласковый и охотно подставляющийся под хозяйскую руку. Вот только верные собаки не крадутся мышью по двору, чтобы сбежать куда-то ранней ночью… Шеради присмотрелась, опершись руками о подоконник — действительно Оскулум. В своем идеально сидящем костюме идеально осторожно прикрыл за собой обычно скрипучие воротца. — И это не первый раз, — голос Сина послышался откуда-то сверху, Шеради задрала голову и увидела его сланцы; в зигзаговые впадинки на подошвах забилась земля. — Он чуть ли не каждую ночь куда-то шлындрает. — Куда? — не удержалась Шеради. А Син держался руками за высокую ветвь каштана, на которой сидел, и медлил с ответом. — Может, он наркотиками подторговывает? Я нашла в его кармане странненькие бумажки с адресами, — со смаком хмыкнула Находка. Она висела на дереве ближе к стволу — вниз головой, как летучая мышь, и держала ладони биноклем у глаз; её футболка скатилась на локти и оголяла белый живот с бусинкой выпирающего пупка. — О! Или, может быть, у него там свидание? Ох нет! Ещё лучше — каждую ночь, он, терзаемый виной и воспоминаниями, отправляется на пристань фонарей и рыдает над усыпанной цветами лодочкой госпожи Рашди! Ах, Осюшка! — Такие фантазии не делают тебе чести, Инви, — строго сказал Хан Говэр. Он стоял на одной из самых толстых нижних веток во весь рост; полная луна отражалась в фиолетовых стеклах его вечных очков и казалась двумя жуткими белыми зрачками. — Вполне может оказаться и так, что Оскулум — из тех фуйо, которые в полнолуние принимают своё второе воплощение вне зависимости от желания. А оно у него настолько жуткое, что он просто не хочет напугать Шеради. — Пф! И это я фантазирую? — закатив глаза, качнулась на ветке Находка. — В любом случае, этот фуйка тот ещё хитрющий тюлень, — сказал Фано Патра Младший. Учитель сидел за широкой спиной Хан Говэра, привязанный к ней ремешками, как рюкзак скалолаза, и зачем-то держал над его головой корзину. — Ты уверена, девочка, что он тебя нигде не дурит? С его-то способностями, ему это — раз плюнуть, а тебе потом майся. То-то они притихли: поди он информацию из твоей головы напрямую Империуму передает. Хочешь, обучу тебя заклинанию Невторжения? — Хочет! — громко ответил за неё Син. А Шеради, ещё раз взглянув на всех них, только руки на груди скрестила: — Хорошо, чем занимается по ночам Оскулум — это, конечно, вопрос. Но, может, мне кто-нибудь объяснит… что вы забыли на дереве? … Весь следующий день Хан Говэр жарил первый урожай каштанов. Аппетита у Шеради не было совершенно: она не могла перестать думать об Оскулуме. Все вчерашние предположения, созревшие на дереве вместе с каштанами, смешались в её голове, как на сковородке, и рождали в мыслях теории, которым позавидовала бы даже фантазёрка Инвэниес. В конце концов, она решила за ним проследить. И это, конечно, было в большей степени человеческое решение, чем решение профессионального Ловца. В нужный, выведанный у очевидца вылазок — Сина, час она затаилась неподалеку от комнаты, в которой Ос поселился. Дверь была приоткрыта. Почти с провокацией приоткрыта — будто сам Оскулум только и ждал, что за ним начнут наблюдать. Пробил «час икс», а он так и не вышел из комнаты; все, что было оттуда слышно — легкие редкие шаги и бумажный шелест. Конечно же, Шеради хотелось заглянуть внутрь. И она заглянула. Оскулум будто бы никуда сегодня и не собирался: вместо костюма он был облачен в длинный до самых щиколоток шёлковый халат оливкового цвета, видно ставший личной вещью фуйо еще с легкой руки госпожи Рашди. Волосы его с влажным ананасовым блеском были зачесаны назад и скреплены ободком, похожим на черный телефонный провод. Он сидел на коленях прямо на полу с безупречно прямой спиной — в нехарактерной такому расслабленно-домашнему виду позе. Перед ним стоял низкий столик, окруженный стопками листов, вскрытыми конвертами, маленькими деревянными табличками на цветных шнурочках и свечами разной степени выжженности. Кажется, не замечая присутствия Ловца, с опущенными веками, точно в трансе, он осторожно раскатал на столешнице очередную бумагу, читая написанное там не глазами, а кончиками пальцев. Закончив, отвел руку в сторону — взял и наклонил над столиком горящую свечу, оставив на бумажном теле красную восковую каплю. Шеради заворожено смотрела на этот безмолвный ритуал. Оскулум свел вместе указательный и средний пальцы и надавил ими на красную каплю, заставив горячий податливый воск чуть растечься. Не давая ему до конца застыть, он быстро сложил из бумаги причудливый самолетик и, уложив его на ладони, встал и прошелся к открытому окну. Шеради была уверена, что сейчас он отпустит его на милость ветру и будет огорчен, потому что отяжеленный воском самолет мало куда полетит; но Оскулум вдруг поцеловал его крыло… И крыло загорелось. По-настоящему загорелось, это был не фокус и не иллюзия: на голове у неё в стиле хиппи была повязана сплетенная Фано ленточка с заклинанием Невторжения. Оскулум подождал, пока самолет, не оставив даже воска, догорит на его ладони, и только потом открыл глаза и развеял в ночи Эфл-Тейна крупицы пепла вместе с яркими искорками. — Издавна люди, прося у богов защиты, закапывали в землю дынные семена или привязывали к деревьям железные ключи, — тихо сказал Оскулум, глядя, как потухает последняя из них. — Желая удачи и выздоровления — бросали в реки волосы и соль. И только когда страстно хотели любви или чужой смерти — жгли бумагу, звериные шкуры вместе со зверьми и целые деревни. Как-то даже неловко, что и я, и этот Син, в конце концов — служители богов одной стихии. — Это было очень красиво, — произнесла Шеради и шагнула в комнату, смысла скрываться за приоткрытой дверью больше не было. — Красивое исполнение не слишком красивых просьб, — с улыбкой сказал Оскулум. И только сейчас она увидела, что все стены тут увешаны листками с официальными прошениями, исписанными молитвенными лентами, популярными у подростков табличками-заветных-желаний и обугленными бумажками, которые уже однажды были сожжены в храме Арохи и теперь волшебным образом оказались у исполнительного Оса. — Ты что-то хотела, госпожа? — спросил он и теперь взглянул на свою хозяйку повнимательнее. — Ты куда-то собралась? — и тут же улыбчиво прищурился. — Ночное свидание? — У меня?! — чуть не подпрыгнула на месте Шеради и спешно отвела взгляд от того, кто в ночных свиданиях изначально и был подозреваем. Едва ощутимый ветер шевелил настенные листки. Из-за их шелеста и сливающихся черных на белом строк, стены вокруг были похожи на экраны сломанных телевизоров. У Шери зарябило в глазах, и она вернула свой взгляд обратно к Оскулуму: — Наверное, все это отнимает у тебя много сил. — А ты пришла их восполнить? Она часто задумывалась, что из себя представляет процесс питания Дарующего Физических Удовольствий и раз за разом приходила к одному лишь конкретному выводу. Поэтому сейчас и покраснела так по-девчачьи, и отвернулась от своего фуйо теперь вся и разом. Она не могла этого заметить, но её реакция вызвала у него улыбку. Не «улыбку исправной выслужки». Настоящую. И Оскулум первым решил заговорить, любезно отходя от темы: — Это действительно отнимает немало сил. Каждый цветок, созданный мною у тебя в сознании, отнимает силы, но в то же время… Он вдруг резко замолчал. Хотел сейчас же протянуть в её мир синюю розу на длинном белом стебле и неожиданно наткнулся на непроницаемую стену. — Амулет Невторжения? — спросил Ос, обе улыбки исчезли с его лица. — Тебе настолько неприятны мои способности? Шеради промолчала, зная, что правдивое объяснение сейчас только все усугубит, но ленту с учительским заклинанием все же стянула. — Госпожа Шеради, — услышала она за спиной и не поверила, что это голос Оскулума. — Я… устраиваю тебя? Этот вопрос, этот голос, дрожа, взял её за плечи и обернул к себе. Она увидела, какое у фуйо бледное, усталое лицо. — То, как я выгляжу, как говорю, как хожу. Как я смотрю на тебя, и что я делаю. Тебя устраивает все это? Я могу изменить себя. Не у тебя в сознании. Здесь — себя самого. Мне это тоже по силам. Шеради пораженно молчала. Очевидно было, что Оскулум паниковал, но даже это он делал не теряя осанки и пылко смиренного, всепринимающего выражения на лице. — Пожалуйста, присядь, — сказал он, неожиданно взяв её за руку и опустившись на колени у кофейного столика; ей пришлось поступить так же, чтобы не чувствовать себя властной госпожой над кающимся подневольным. — Давай начнём с внешности. Расскажи, каким мне нужно быть? — Ты… Ты это серьезно? — А госпожа предпочла бы, чтобы я чаще шутил? — Слушай! — она одёрнула руку; грубовато, надо сказать, ладони Оскулума еще несколько долгих секунд оставались на весу, не веря в свою потерю, и только потом смиренно опустились на его колени. — Теперь я, конечно, понимаю, что таким тебя сделала госпожа Рашди… — Но теперь моя владелица ты. — Да погоди ты! Я вообще не о том! Я хочу сказать… ты ведь не воск, чтобы на тебя надавливать и что-то лепить. — Если пожелаешь, я могу быть… — Как же ты бесишь! — вспылила Шеради, едва подавив в себе желание поставить на низкий стол ногу в ботинке и предложить Осу вылизать его от подошвы до узла на шнурках. И ведь вылизал бы. Все с тем же неизменно почтительным, восковым выражением на лице. Ей даже стало не по себе: тут сразу и не поймешь, кто кого на самом деле лепит. Несмотря на действия своего «идеального слуги», она сама вовсе не собиралась становиться «идеальной госпожой». Откуда взялся в голове этот фуйев ботинок?! — Прошу прощения, госпожа, — опустив голову, сильно наклонился вперед Оскулум; половинки халата под его ключицами чуть разъехались в стороны. — Да нет, это ты меня прости. Наверняка же и сам почувствовал, что было у меня на уме… Прости. На самом деле, я не хотела всего этого. Оскулум выпрямился: — Никогда не извиняйся перед… — Опять бесишь. — Прошу прощения, госпожа. — А слабо сейчас без госпожи? Давай поговорим по-человечески? — Но я не… — Это приказ! Ага. Отличное начало совершенно человеческого разговора. Шеради выдохнула. — То есть, пожалуйста. Просто поговорим, хорошо? Оскулум смотрел на собеседницу во все глаза и, кажется, не понимал, что от него требуется. — Начнем с внешности, — сказала его Ловец, прервав неловкое молчание. — Как бы тебе хотелось выглядеть? — Я никогда об этом не задумывался. — Задумайся. И он, повинуясь, задумался. Шеради видела, как бегают по лакировано-зеркальной поверхности столика его глаза — уже не медовые, а какие-то глубокого, умбравого цвета. — Мне… пожалуй, не очень нравится моя прическа. — Слишком ананасово, да? — Что? — Ничего, ничего, — улыбнулась Шеради. — Сделай так, чтобы тебе нравилось. Ос вновь задумался. Но теперь его взгляд блуждал где-то далеко отсюда. — Хорошо, — спустя какое-то время наконец сказал он и взялся одной рукой за свой похожий на волнистый провод ободок. И повёл им по волосам вниз. И вёл долго. Прямо на глазах у с завистью наблюдающей за действом Шеради творилось волшебство. Казалось, что все дело именно в ободке, и это он сделал волосы Оскулума длиннее в несколько раз и уж куда тусклее, чем были. Но потом хозяин отложил его в сторону, как какую-нибудь безделушку и, разметав новую шевелюру по плечам, взглянул на собственную хозяйку: — Тебе нравится? Та все никак не могла понять, какого они теперь цвета. Наверное, у него еще не существовало названия; это был цвет камышового пуха под лунным светом и обжаренного для чая риса. Зато с длиной всё было понятно. И она поражала. — Теперь будь готов к тому, что издали тебя будут принимать за девушку. — Я переделаю, — спешно решил Ос. — Нет-нет-нет, в этом-то и вся фишка. Если тебе нравится выглядеть именно так — не стоит обращать внимание на то, что люди говорят. Даже если ты фуйо. Ты бы видел Ребэлиума! Он просто… — Я понял. Можешь не объяснять. Он улыбнулся привычно, и Шеради даже смутилась. Удивительно, но с длинными волосами, не смотря на то, что его, вероятно, и правда будут путать с девушкой со спины, он стал выглядеть даже мужественнее, чем раньше. Более того, сидя тут на коленях с преданными глазами и в свободном длинном халате, Ос был похож на фуйо-рыцаря времен Императорской Эпохи. Только тонкого меча за спиной не хватало. Шеради опустила глаза, чтобы невольно чего не пожелать. Под взгляд угодили бумаги. — Ты… не против, если я посмотрю, как ты работаешь? — спросила она первое, что пришло в голову. — Тебе интересно? Шеради кивнула, осознав, что ей и впрямь интересно, и в подтверждение своего интереса перебрала в руках несколько прошений. «Желаем незабываемой первой брачной ночи. Р. и М. уже скоро С.» — официальное прошение, 250 эфлов, печать «оплачено». «Секс с Э. в ночь с 4 на 5; утр. мин. — обяз.» — официальное прошение, 200 эфлов, печать «оплачено». «Пусть Карья мне даст. А то не даёт» — скомканная бумажка, пахнущая газом из зажигалки. «Мне нравица мальчик с саседнева дома. Вчира мы качались и лепили замак. Пусть он меня поцылует» — молитвенная лента, бесплатно. «Хочу, чтобы мой воин пришел ко мне в полном вооружении и вероломно захватил меня сзади. Хочу чувствовать его любовь каждой клеточкой своего тела. А потом, чтобы он связал мне руки. А потом, чтобы…» — Шеради не стала дочитывать и не узнала, оплачен ли вероломный воин или нет. Да и интерес к нему потеряла, когда увидела следующую надпись. «Оскулум. 6 сентября. 02:30. Мот. «Ирбис», 218 номер. Подр. при встрече» — официальное прошение, 15.000 эфлов, подпись «оплачено», пометка «лично». Шеради посмотрела на Оскулума. Тот расценил её взгляд по-своему и объяснил, вновь напустив на себя безмятежный вид: — Если одна из сторон не желает этого — ничего не произойдет. Таковы правила. — Но сам ты обычно желаешь, да? — спросила Ловец, удивляясь резкости в своем голосе. — Ну, теперь хоть понятно, куда ты ходишь по ночам. — Ты заметила? — Все заметили. Шеради неуютно потупилась: фуйо — эстетически приятные на вид создания, и люди в большинстве своем наслаждаются их обществом. В физическом соитии человека и фуйо современное общество не видело ничего дикого. А уж про трагическую любовь какого-нибудь Дарующего и какой-нибудь Фламини (или наоборот) было снято столько фильмов и написано столько книг, что и в библиотеке Фано не поместится. Правда, в реальной жизни подобное редко встречалось (а если и встречалось, то не оглашалось уж точно) — на образ фуйо Империумом был накручен не один моток «вещности», а потому относиться к ним как к равным — сейчас все равно, что душевно здороваться с роботом-уборщиком. Но ещё никогда в жизни Шеради не видела, чтобы Ловцы вот так продавали своих подопечных. Им этого не позволяла, по крайней мере, ловчая гордость. Неужели госпожа Рашди была настолько… Настолько… — Ос. — Да? И вот сейчас Шеради мало волновало, что скажет на это Оскулум. Она готова была приказывать. Повелевать. Топать ботинком, если придется. — Я хочу, чтобы ты прекратил. — Прекратил? — Выполнять эти прошения. Кажется, спина Оскулума стала еще прямее. — Госпожа Шеради. Ты не хочешь, чтобы я принадлежал кому-то, кроме тебя? — Я не хочу, чтобы ты себя расторговывал. — Но моё предназначение… Я всегда… Я должен служить Эфл-Тейну, госпожа. — До дня Определения ты никому ничего не должен. Это тебе даже Империум подтвердит. Уверена, жители и без тебя как-нибудь справятся с… этими своими делами. — Администрация прекратит выплаты, — говорил Оскулум взволнованно и одновременно так, будто бы что-то недоверчиво проверял. — Так и пусть прекращает. — И перешедшие тебе деньги, скорее всего, заберет. — Понятное дело. — И машину тоже. — Я в курсе! Мне оно и не нужно. Почему ты придаешь этому столько значения? Ос смотрел на неё взглядом, который она не могла разгадать. Смотрел долго. А потом осторожно спросил: — Что мне сделать, если администрация откажется меня отпускать? — Напомни им, что ты — не их, а мой, — ответила Шеради и, вдруг осознав, как это звучит, неотложно переформулировала. — То есть, просто покажи им свой амулет. … — Мы отберем всё! — кричал красный, как катышек воска, глава города; его лысая голова потела. — Ни эфла от нас не получит! — Моя госпожа представляет последствия, — сказал Оскулум. А потом смахнул с плеча блёстку стёклышка. Его не сразу узнали в администрации, и в кабинет главы пришлось проникать через окно. Наглухо закрытое. — У нас же тут вся система встанет! — надрывался глава, телефон на его столе надрывался тоже. — Она что, сдурела?! Она тебя что, оставлять не собирается? У неё там что, ещё кто-нибудь такой же ценный есть? Оскулум промолчал. В кабинет ворвалась охрана, секретарша и, конечно же, какой-то мелкий журналист, уже готовый писать о нападении на главу и даже — если повезет — первым фотографировать со всех сторон его большое, бездыханное тело. — Всего доброго, — сказал Оскулум и пошёл обратно к окну, чтобы не теснить ворвавшихся. — А ну стоять! — мячиком подскочил глава. — Стоять, фуйо! Да кто тебе дал право… Оскулум остановился. И показал ему свой амулет. … Тем же вечером в мировой сети появилась занятная фотография. На ней прекрасный фуйо Эфл-Тейна в некрасивом жесте показывает средний палец главе местной администрации. В статье под фотографией говорилось, что Фламини, к которой перешел Оскулум, и чья личность, по приказу Империума, пока не разглашается, решила освободить своего фуйо от его прямого предназначения. Администрация временно прекратила прием официальных прошений. Через час среди массы комментариев типа «да это не Оскулум, у него прическа другая» и «новый Ловец — уже не жилец» появился еще один — «Правильно! Свободу фуйо!». И первый скромный лайк прямо под ним.