Скрепки для фуйо

— Знаешь… это не совсем тот способ, которым люди привыкли передвигаться по канатной дороге. Кабинка подвесного трамвайчика, оставленная без стёкол на летний сезон, сползала по тросу медленно — не превышая положенной скорости. Три метра в секунду. Следуя всем правилам, Шеради не сорила, не раскачивала её и не забывала свои вещи. И число человек в коробке кабины не превышало положенной нормы: внутри — только Шеради. Шеради и всё. Она поднялась с жёсткого, единственного не помеченного каким-нибудь загогулистым граффити, сидения и постучала кулаком по крыше. Там, на высоте, в шаге от сцепки стоял, спрятав руки в карманы, Син. Дышал глубоко, наслаждался ветром под майкой и глядел на спины холмов — запущенные, все в зелени и чешуйчатых пупырках черепичных крыш. Шеради высунулась в бесстекольное оконце: — Я серьезно. Люди могут принять тебя за сумасшедшего и вызвать спасателей. Или полицию. Или пожарных с их длинными лестницами. — Вот же домов понастроили, — отрешенно сказал Син и постучал пяткой по крыше. — И штуки этой не было. Одни ёлки. — Ты там вообще слышишь меня? Слезай! Я же просила не привлекать лишнего внимания: не хочу, чтобы Империум так скоро о тебе узнал. — Ёлок стало меньше, но дышится тут всё так же легко. И кричится, наверное, всё так же здорово. — Ага, покричи там ещё, — насмешливо бросила Шери и всё же беспокойно огляделась по сторонам: соседний канат уже вытягивал наверх встречный вагончик с группкой подростков внутри, они сушили купальники и плавки, связав их вместе и спустив из окна разноцветным хвостом; внизу копалась в огороде бабулька, толстая тётенька намывала крышу деревянного дворового храмчика, больше похожего на конуру. — А что? Пожалуй! — весело ухватил её мысль Син, на полном серьёзе набрал в лёгкие воздуха. И закричал во весь дух что-то типа «яхэ-э-эй!», разведя руки в стороны, будто стоя на носу «Титаника». Шеради в ужасе спряталась на дне кабинки и засмеялась в ладони, как девчонка, участвующая в детской шалости. А когда в окно, скатившись сверху, ввалился ещё и Син, да с серьёзным лицом пожаловался, что какая-то бабуля зачем-то пыталась зашвырнуть в него картошкой, рассмеялась ещё сильнее. Гоня от себя прочь странные слова, сказанные Находкой. Лишь разок она взглянула на него — обиженного картохой — долго и задумчиво. Но услышав его «что?» только головой мотнула. Ну нет. Разве может тот, кто с упоением слушает птиц и кому интересно даже, как зовут соседского щенка… Разве может тот, кто залез на крышу подвесного вагона, просто чтобы легче дышалось и кричалось… Разве может такой дурак быть злым? … Водоём в летнее время — страшная сила. Городской пляж на окраине становится чуть ли не золотой гаванью, а автоматы с газировкой и ящички мороженщика — сундуками, полными сокровищ. Да и люди здесь ходили озолочённые загаром, а бледные старички, которых солнце уже не брало, в улыбке показывали миру золотые свои зубы. Дети, плескаясь в искристой воде, высекали из-под ладоней золотые брызги. — Хотя бы ноги помочи. А то как-то все веселятся, а мы тут… Они сидели под густым зелёным навесом ивы на травянистом обрывчике, и песок, чуть ниже разостлавший своё зыбучее царство, смотрелся серым и безжизненным в тени дерева. — Я тоже веселюсь, — сказал Син. — Я очень рад, что мы сюда пришли. Спасибо, ловец в пижаме. И он посмотрел на неё вовсе без какой-либо тени — очень солнечно и искренне. Шеради замолчала, отвернувшись. Они пили сок из продырявленных трубочкой коробочек. Она — персиковый, он — вишнёвый. Слушали хиленькие ленивые волны: по реке пронеслась моторная лодка. А ещё слушали, как детишки всё равно кричат, что волны классные, как будто в море купаешься. — Мне правда весело, — тихо повторил Син, на случай, если его Ловец ему не поверила. — Для фуйо нет ничего лучше, чем… видеть и чувствовать всё это. Можешь у Находки у вашей спросить. — Всё это? — Река блестит, словно она солнце проглотила и переваривает. А люди заходят в воду, и переваренное солнце остается у них в волосах, каплями у них на коже… — Кажется, я уловила, что ты хочешь сказать, но твоё видение мира всё же немножко пугает… — Песок — один и тот же, но горячий и холодный, — продолжил Син, снова впав в своё отрешенное состояние; Шеради уже успела заметить, что в такие моменты он начинает говорить как-то сонно, но не до конца опустив веки, и яркие глаза под ними стекленеют, превращаясь в аквамариновые кристаллики, что пропускают через себя тёплый свет, но блестят всё равно холодно. — Люди ходят, говорят друг с другом, едят мороженое. Живые. Смотрят в мою сторону, замечают меня. Девушки в купальниках… — Так. Понятно. — Нет, я про то, что… — он замолчал, не понимая, зачем собрался оправдываться, и шумно потянул свой сок. — Просто всё это удивительно. — Разве ты никогда всего этого не видел? — спросила Шеради. — Не то что бы никогда… Но знаешь, фуйо в обычном своём состоянии видят мир совсем не так, как вы. Глаза его остекленели ещё сильнее. — Мы соприкасаемся с миром. Выполняем предназначение. Мы — тоже часть мира, но… Как ты думаешь, когда ты пьёшь сок, трубочка видит окружающую её красоту и ощущает всю полноту жизни? Шеради посмотрела на трубочку своего сока. Бесцветная прозрачная соломка была сильно искусана, внутри малюсенькими ошмётками налипла на неё персиковая мякоть. — Сейчас я тоже могу ходить по песку и чувствовать, какой он — холодный или горячий. Могу сказать любой девушке в купальнике «привет». И, если захочу, даже вымазаться в переваренном солнце. От одного осознания, что я всё это могу, мурашки пробирают. О! У меня и правда мурашки, видала?! Смотри, какие классные! Син вмиг оживился, глаза его заблестели. Он протянул вперёд всю в мурашках руку. Его Ловец, подарившая ему вместе со скрепочным браслетом билет на сеанс обыкновенной человеческой жизни, улыбнулась: — Ты так говоришь, что можно подумать, будто ты попался в мою ловушку специально. — Мало ли, — сказал Син, дёрнув плечами. — Многие фуйо так и делают, чтобы от своего бога свалить. — И ты тоже… свалил? Он помусолил соковую трубочку между пальцами и вдавил её всю в картонную коробушку с вишнёвыми ягодами. Произнёс сухо: — Я-то, в отличие от них знаю, что власть людей, на самом деле, ничем не лучше власти богов. Просто мне повезло, что ты такая дурында. И улыбнулся, звякнув свободно болтающимся на запястье амулетом из скрепок. Шеради вновь не поняла, расценить ли его слова за комплимент или оскорбление, и отвернулась, на всякий случай. Под взгляд её угодила молодая парочка, устроившаяся неподалёку на полотенце с вышитым петушком. Рядом лежал портфик с надписью «госпитали Эфл-Тейна» — видимо, стянутый с работы и приспособленный под пляжную сумку одним из влюблённых. Девушкой, судя по её разговору: — К нам вчера ночью рубленных этих привезли. Ну, с завода. Там у них что-то рвануло и грохнулось, слышал по телеку? — Ну? — отозвался парень, облизывая мороженое. — Ну и вот. Хорошо, что я в отпуск выскочила вовремя. Мне подруга звонила. Они там не спали всю ночь, медсестёр загоняли. Ампутации. Переливания. Кровищи, говорит, было! — Ну? — Ну и, в результате, живые все, представляешь? Никого не потеряли! — Ну и? — Что ну и? Там люди с такими вывертами лежат, с ума сойти. Она говорит, чудо, что их насмерть всех сразу на месте не прихлопнуло. Парень дооблизывал мороженое до палочки. — А я тоже слышал. Утром сегодня тут дебил пьяный грохнулся с моста и ко дну пошёл. Его минут десять вылавливали. — Выловили? — Выловили! Весь синий! По дыхалке постучали — откашлялся, встал и пошёл. Живее всех. — С ума сойти. Наверное, Богиня Спасения нам наконец благоволит и смерть от нашего города подальше отводит, вечная ей хвала. — Да жалко, что чуть припоздала она со своим благоволением. Слышала, как вчера самолёт с Ловцами раскрошило? Шеради вздрогнула и сгорбилась болезненно, будто на голову ей упала с укором брошенная картошка. И болезненным стало не столько само воспоминание об аварии, в которой погибли Арно, госпожа Рашди и все Ловцы и ученики города, сколько осознание того, что вся трагедия эта разом забылась, стоило появиться Сину. Ей стало тошно. А те двое на полотенце с петушком оставили мороженое и взялись за поцелуи. — Ого! Они целуются! — и этим своим поражённым возгласом Син вновь растворил её тошнотворные мысли, как река растворяет в себе солнце, чтобы легче было переварить. — Ну да, — сказала отвлёкшаяся Шеради. — Вот так просто? Берут друг друга за волосы и целуются? — За волосы брать друг друга необязательно, но да, просто целуются. А что? Он посмотрел внимательно на её волосы, а потом ещё внимательнее на её губы. — Да нет. Ничего. — Слушай, может, попробуешь? Сину пришлось хвататься за ивовые ветки: этот неожиданный вопрос его Фламини был схож с ведром горячей воды, выплеснутым прямо ему в лицо. Хотя, судя по цвету его ушей, это была не и не вода вовсе, а банка красной краски. Шеради не поняла его реакции и спросила ещё раз: — Ну, попробуешь по песку походить? Почувствовать горячий он или холодный? Сказать девушкам в купальниках «привет»? Не просто знать, что ты теперь можешь сделать всё это, но и действительно сделать? — А… — Правильно ты говоришь, — потянулась Шеради. — Раз я не трубочка от сока, нужно чувствовать полноту жизни и наслаждаться красотой мира. Жить, пока живётся. Мало ли завтра меня… где-нибудь раскрошит. — Нет, — сказал Син твёрдо, как будто и не краснел тут нервно секунду назад. — Пока я здесь, с тобой ничего не случится. Потом поднялся, оставляя внизу слегка ошеломлённую таким обещанием Шеради. И добавил, не подавая руки: — Ну? Мы идём чувствовать полноту жизни или нет? … Если бы Шеради знала, что «чувствовать полноту жизни» через первые же пару минут превратится в «скупить для Сина все виды мороженого, которые только были в здешнем, к счастью, небогатом ассортименте», «прокатить его на всех, даже самых детских, пляжных аттракционах» и «слушать его «хочу поцеловать вон ту девушку, хотя нет, у неё морда страшная, а сзади ничего была» — она бы подумала, прежде чем предлагать фуйо нечто подобное. Только ближе к обеду он угомонился — перестал носиться, утопая в песке, за чьим-то фрисби, и по колено зашёл в реку. Утомленная Шери стояла на бережку, но близко к воде, чтобы она, прибывая, омывала щиколотки. Держала за шнурки тенниски, перекинув их через плечо, и наслаждалась наступившим спокойствием: Син тихонько любовался пейзажем и время от времени ловил руками растворённое солнце. Шеради умиротворённо закрыла глаза, чтобы тут же их и открыть: почувствовавший жизнь фуйо окатил её брызгами и сообщил приказным тоном, указав куда-то далеко в сторону: — Мы идём туда. Там дерутся. Хочу посмотреть. — Зачем куда-то идти, — проныла Шери. — Вон там тоже дерутся и уже давно — смотри на здоровье. Син проследил за её взглядом. У потухшего, но ещё горячего мангала угощали друг друга тумаками и песком двое взрослых и серьезных, по сути, мужчин, просто ненадолго отложивших свои пиджаки в сторонку и пригубившие по рюмашке. — Нет, — сказал Син. — Тут дерутся, потому что кто-то кому-то чего-то проиграл и не хочет отдавать, а там в бою выясняют, кого больше любит мама. Вот это я понимаю. Я бы тоже за это был готов драться до крови. Они дошли до песочного поля битвы, где два детёнка-близнеца лупили друг друга игрушечными ведёрцами и остановились неподалёку. Син наблюдал за дракой так, словно перед его глазами разворачивалась схватка двух носорогов, не меньше. — Син, скажи… а ведь фуйо — это души умерших людей… — … которые не отыскали дороги в мир иной и, чтобы не торчали где попало без дела, боги сделали их своими прислужниками, ага, — легко и естественно, как заученное стихотворение, продолжил он, будто бы его самого эта истина не касалась. — К чему ты это завела? — Ты помнишь, кем был при жизни? Какой была твоя семья? — Я не помню и мне плевать. Не ищи в этом трагедии, — холодно отозвался Син. — У фуйо нет чувства времени, а значит, и прошлое не имеет никакого значения. Шеради случайно уронила левую тенниску на мокрый песок, Дарующий быстро подцепил её ладонью, чтобы какая-нибудь маленькая вредная волна не успела слизнуть. Отряхнул и протянул хозяйке, держа двумя пальцами кончик шнурка. — Что-то похожее на прошлое появляется только после того, как тебя ловят, и ты начинаешь жить — хоть недолго, но по-человечески, — сказал он. — То есть, тебя уже ловили? — Да. И в моём коротком прошлом был человек, которого я мог назвать семьёй, если тебе так интересно. — Твой… — Да. Мой Ловец. — Твой бывший Ловец, — зачем-то выговорила Шеради как-то особо отчётливо: её кольнуло под рёбра скверное чувство, и слова сами выскочили. Как говорилось в древних письменах Фламини, связь Ловца и фуйо, каким бы кратковременным не было их сотрудничество, столь крепка, что её не могут порвать ни годы, ни даже смерть. Она представила, что там, под водой эта незримая связь опутывает ногу Сина блёклой верёвкой и тянется куда-то далеко, порастая илом. Сделалось неприятно до дрожи. И захотелось взять ножницы. — А у тебя, мой настоящий Ловец? Есть семья? — Ну, у меня есть родители. Они давно уехали за море, потому что мой отец археолог, а тут, всё ценное, что только было в земле, Находка для города уже отыскала. — А тебя они не взяли с собой за плохое поведение, да? Шеради потрогала под водой брошенную раковинку улитки: — Я сама не поехала. Сбежала. У мамы там своя сеть аптек или что-то вроде того, я не слишком в этом разбираюсь… Ну и… она хотела отдать меня учиться на фармацевта, чтобы я в этих аптеках работала и шаг за шагом её дело переняла. А у меня была другая мечта. — Стать Ловцом, — сказал Син. — Стать Ловцом, — сказала Шеради. Раскрасневшиеся от солнца и от жара битвы близнецы перестали драться и залезли в воду; им — по подбородки, Сину — по колено. — Я родителей понимаю, конечно, — сказала Шеради, держа тенниски одной рукой. — Ловец должен служить там, где родился. И успех его службы во многом зависит от удачи и от того, сколько работает Ловцов на этой же территории. А в Эфл-Тейне их несказанно много… было. — И ты не общаешься с родными? — Уже несколько лет. Хотя они знают, где я. Иногда присылают деньги. — А ты — не знаешь ни где они, ни номера их телефона? — Знаю. Наизусть. — Но звонить не собираешься? — Слушай, — отозвалась Шери резковато, как будто он её снова холодной водой окатил. — Тебе-то какое до всего этого дело? Син на резкость не отреагировал, зашёл поглубже, зачерпнул воды и смотрел, как она просачивается между ладонями, устремляется вниз — обратно к своей реке. — Для фуйо это большая роскошь, — сказал он, когда в руках ничего не осталось — только мокрые блестящие пальцы. — Я о семье даже не заикаюсь. О дружбе. О… Самые наивные и те, кому совсем тошно — кидаются сдуру в ловушки. И всё равно. Мало кому удаётся встретить кого-то близкого. С кем можно просто поговорить… — По-человечески. — Да. Они взглянули друг на друга и кротко улыбнулись. Это длилось недолго: обоим вмиг стало неловко. — В любом случае, — сказала Шеради, скрывая эту неловкость, словно заедая раскушенную горошину чёрного перца куском сладкого пирога. — Сейчас моя семья — это учитель Фано. Находка и Хан Говэр. Ты слышал, этот большой, добрый человек и тебе говорил «добро пожаловать в семью». — А твой учитель считает их своей семьёй? — спросил Син негромко. И Шери задумчиво усмехнулась: — Он называет Хана здоровущим тюленем. Но это не со зла. На самом деле, Фано ценит нас. По-своему, конечно, но заботится, — тут тон её поменялся. — У него из родственников уже давно никого не осталось. Люди его не любят. Сторонятся. Презирают. Всё из-за этого фуйо, которого он отпустил. Фуйо Смерти… ненавижу. Он учителю всю жизнь поломал. Будь моя воля… — То ты бы что? — стоя к ней спиной, спросил Син так, что она не решилась больше и слова вымолвить. А потом из реки, как из кипятка, визжа, выбежали близнецы: — Мама! Мама! Там мёртвые рыбы в воде! — Там рыбы совсем дохлые плавают, мама! Шеради тоже невольно попятилась, выбравшись на сухой песок: вокруг Сина всё выныривали из воды маленькие овальные островки белых чешуйчатых брюшек. Тот осмотрел вздутую трупными брюхами водную гладь, невнятно выругался сквозь зубы и одним прыжком освободился от приятно-влажной речной хватки. С нечеловеческой скоростью пронёсся по берегу, оставляя шлейф мелких брызг с цепочкой мокро-коричневых следов на песке, и устремился прочь, перескакивая с одного раскрытого пляжного зонта на другой, ни на одном не оставив после себя и маленькой вмятинки. Люди, перешёптываясь, повыглядывали из их тени, маленькие близнецы угомонились всего на секунду, а затем вновь кинулись к маме, дёргая и расспрашивая, смогут ли они когда-нибудь так же быстро бегать и почти летать. А Ловец привлёкшего к себе всеобщее внимание фуйо, махом нацепив тенниски на ещё мокрые — все в колких песчинках ноги, бросилась за ним. Она была уверена, что сама во всём виновата — дала понять своему Дарующему, что, если вдруг он служит Тёмному Богу и несёт в мир что-то негативное и разрушающее, она его не пощадит. Или уничтожит. Или сдаст Империуму. Как же он теперь сможет позволить себе такую роскошь — принять их всех за семью, зная, что его же собственный Ловец может взять и… Конечно. Кто тут не сбежит? Она даже о дохлых рыбах позабыла. И крутила в голове только одно. Молодец, Шеради. Поговорила по-человечески. … Син, к её удивлению, не снял амулет — она могла чувствовать, что он всё ещё где-то поблизости. Однако определить его точное местонахождение неопытной Фламини не хватило умений. Она всё бродила по берегу. И выбившись из сил, вся в растрёпанных чувствах набрела на пляжную железную и оттого огненно-горячую коробку телефонной будки. Покусала губы и зашла внутрь. Набрала номер по памяти. Переждала длинные гудки и сказала в трубку с волнением: — Привет, мам. Прости, что не звонила так долго… … Стало легче. Гораздо легче. Шеради будто скинула в этой телефонной будке тяжелую шершавую чешую многолетних терзаний совести, тревог и тоски. Вышла обновленная и полная сил для возобновления поисков Сина. Редкие, но пышные, как взбитый крем, облака начинали предзакатно румяниться. А песок и не думал остывать. Она прошла по нему ещё несколько метров… И застыла на месте, окутанная и потрясённая своим первым видением Фламини. Румяные облака, не остывающий песок и вообще всё, что было вокруг, на мгновение исчезло. Спряталось в темноту, чтобы не отвлекать наблюдающего. Шеради вздрогнула: она заметила, как сияют в этой короткой темноте ярко-красные, как у белой крысы, глаза. Глаза фуйо. Ловец обернула голову, мир успел вновь наполниться привычными красками. Там — бетонные гибкие маты, слитые между собой в сплошную стену, служили местным любителям граффити незаменимым полем для творчества. И прямо у кладезя улично-берегового искусства напряжённо стоял, выронив баллончик и прижимая к себе руки красноглазый фуйо. Видимо, он получил по ним тростью стоявшего рядом мужчины и теперь сбивчиво перед ним объяснялся: — Но… Я ведь даже не нарисовал ничего, только баллончиком успел потрясти. Он огляделся беспомощно в надежде получить подтверждение у своих минутных товарищей-художников, но те свинтили, даже наплевав на одолженный баллончик, лишь бы не сталкиваться с гневом странного мужчины. Испугались, наверное, его зловещего вида: черный, даже какой-то траурный мятл, похожий на сложенные вороньи крылья, нос, как клюв у хищной птицы, да ещё взгляд… который Шеради пока не могла оценить: мужчина стоял к ней в профиль. А потом протянул руку без трости и схватил бандану, повязанную на голове у фуйо, не щадя его волос. Фуйо зажмурил глаза, сомкнув длинные и белые, как у альбиноса, ресницы. Его бандана, красная и вся в черепках, полетела на бетон. Птицеподобный мужчина в мятле вновь взялся за трость обеими руками, но не успел приподнять её и на сантиметр: между ним и фуйо встала Шеради: — Так, стоп-стоп-стоп! Что происходит? И тут же угодила под взгляд, которым, казалось, мух можно было насмерть пришлёпывать. Шеради даже не удивилась бы, если увидела, что страшный мужчина этот сам же пришибленных мух и ел — безжалостно, с вороньим урчанием. — К вашему сведению, тот, на кого вы подняли руку — фуйо, — сказала она, борясь со щекотной дрожью в руках; ей захотелось потереть их друг о друга, как поступают со своими лапками мухи, –Такого отношения к Дарующим я не могу вам позволить. Поэтому, я как Ловец вправе попросить вас… — И я как Ловец вправе отказать вам в вашем прошении, — сказал мужчина и ткнул трость в бетон, уложив на неё протянутые руки. Какое-то время все молчали. Все трое молчали, но каждый — по-разному: красноглазый фуйо — стыдливо и испуганно, Шеради — обескуражено, гроза мух — с победным высокомерием. А потом он ещё и крылья распушил — распахнул длинный свой мятл и показал золотую эмблему на камзоле. Кулак, крепко сжимающий переломленное перо. Империум. И над кулаком вышитые лучи ореола. Глава. Начальник. Большая шишка не городского уже масштаба, а масштаба страны. Шеради проглотила слюну. И спросила: — А вам не жарко? Лето всё-таки. Пляж. А потом, чтобы не видеть его реакции, наклонилась. Подняла бандану и протянула её фуйо с глазами альбиноса. Пригодится: его темные волосы — совсем как у мальчишки, давно себя запустившего и позволившего шевелюре своей разрастаться во все стороны, в которые она пожелает. Спрятать их за банданой — самое то. — Спасибо, — только и сказал Дарующий, глядя с осторожностью на своего высокопоставленного Ловца. Тот только губы поджал, и его треугольная чёрная с проседью короткая бородка стала острее. — Шеради Вад, — сказал он тихо и очень отчётливо. Глава Империума был явно из тех людей, которым даже среди шумной публики можно говорить шёпотом — их всё равно будут слышать те, кому шёпот был адресован. Шеради споткнулась о своё имя, словно о выщербинку в бетоне. Хотя в том, что этот Фламини знал, кто она такая, не было ничего удивительного. Там у них наверняка уже в курсе, что в Эфл-Тейне остался всего один действующий Ловец. И имя ей — Шеради Вад. И уж она тут о своей профессии совсем недавно во всю глотку кричала. Дурында, как сказал бы сейчас Син. — Вы, госпожа Вад, наверное, хотите спросить, зачем я прибыл в Эфл-Тейн? Вообще-то госпожа Вад хотела сказать «всего доброго» и распрощаться подобру-поздорову, но всё же кивнула. Не из вежливости. — Изначально я был приглашён администрацией города, чтобы проводить работавших здесь коллег в последний путь и осветить им дорогу. Но потом узнал, что у вас, единственной оставшейся в живых и, надеюсь, не вышедшей из ума, возникли проблемы в… хм… взаимоотношениях с местным отделением «Фламини Империума». Это ведь так? — Они просто пришли не вовремя, — пожала плечами Шеради, вспоминая учительское и, в стиле Фано, резкое «все вон». — Поэтому, — всё слыша, но глухо сказал мужчина, почти не дыша своим клювообразным носом, — чтобы приходить всегда во время, я лично решил взять над вами шефство. — Какая честь, — отозвалась Шеради, стараясь, чтобы слова не прозвучали грубо. Спиной она чувствовала, как переживает за свою заступницу фуйо под красной банданой. — У меня к вам на сегодня только один вопрос. Фуйо, что недавно оказался в вашем распоряжении… И это им уже тоже известно, напряжённо подумала Шери, пока собеседник её набирал воздух ртом, втягивая его со свистом в узкую дырочку между передними зубами. — … какому богу он служит? Дарующим чего является? Вам удалось это узнать? Думаю да, раз вы позволили себе оставить его без надзора. Шеради поёжилась, ей теперь тоже захотелось укутаться в мятл, несмотря на пляжную жару. — Нет. — Что вы сказали? — Я сказала, нет! — мямлить во второй раз было уже нельзя и оставалось только грубить. Сильная обида и страх всегда швыряли её в грубость. — Ну да. Вы же всего второй день как Ловец, — сказал глава Империума снисходительно, и от снисходительности его стало ещё обиднее. — Идёмте присядем. Я объясню вам кое-что. И он, постукивая тростью, стал подниматься по крутой изрисованной стене, чтобы усесться наверху и спустить вниз ноги. При восхождении он даже подал Шеради руку пару раз и представился: — Моё имя Таджин. Это — Ребэлиум, — он легонько ткнул металлическим кончиком трости в сторону фуйо. Тот поклонился, как дисциплинированный работник перед шефом, уже на самом верху, преодолев крутое препятствие одним летящим прыжком. И добавил: — Бэл, если позволите. — Он фуйо Бунта, — сказал Таджин, присаживаясь и не заботясь, кажется, о чистоте мятла. Шеради взглянула на Ребэлиума уже не так бегло, как в первый раз. Во внешности его и впрямь проглядывалось что-то бунтарское: бандана, серые бусины пирсинга над бровью, в носу, под нижней губой и целая россыпь — в ушах; пиджак того же кроя, что и камзол Таджина опущен, и рукава его связаны узлом на животе, а две первые пуговицы на блузке расстегнуты, чтобы не задохнуться приречной жарой. Однако по характеру, насколько Шеради могла судить по нескольким минутам, что фуйо провёл у неё за спиной, было ясно: самый ярый бунт, который он в силах был себе позволить — звук растрясенного баллончика с краской. С таким-то хозяином… Удивительно, что он вообще смирился с обилием пирсинга. — С помощью его способностей, — сказал Таджин. — Империум может быстро узнавать о готовящихся против него заговорах, неподчинении. И выслеживать людей, в силу своего мышления уже непригодных к… сотрудничеству. Он у нас молодец. Дельный, послушный мальчик. Бэл скованно улыбнулся, костяшкой указательного пальца потерев нос и потревожив бусину сережки. И тогда Шеради вдруг поняла, что это — не просто украшения или подростковое выражение вызова обществу… Это усилки. Ловцы используют их, если считают, что связующей и подчиняющей силы амулета им недостаточно. Таджин сидел, большими пальцами потирая ручку трости, похожую на увеличенную серую бусину-усилок: — Видите ли, госпожа Вад, пока остальные люди боятся и молят богов, мы — ведём с ними борьбу, используя против них их же инструменты. И Ловцы — наша главная гвардия, что любой ценой должна добыть нам победу в этой войне. — Но Ловцы же не солдаты. — Вы молоды. И ещё не до конца понимаете… — он, в отличие от всех представителей Империума, которых Шеради доводилось повстречать раньше, часто замолкал и задумывался, подбирая слова. — Скажите, у вас есть любимый человек? Шеради промолчала. — Вы готовы к тому, что однажды, по воле богов, он может упасть на землю и превратиться в фарш? Разве откажетесь вы сражаться за его жизнь как Ловец, как солдат, неважно как кто?.. Боги вертят нами, как вздумается. Но теперь в наших силах доказать, что они не в праве распоряжаться людскими жизнями. — А кто в праве? — спросила Шеради. — Вы? Таджин кончиком трости столкнул вниз отколовшиеся от бетона мелкие камешки. А потом вдруг улыбнулся. Шеради вздрогнула: это была странная улыбка, после которой он заговорил с ней на ты. — Я уже очень давно не разговаривал с такими молодыми и такими смелыми. Бэл вот вечно молодой, но всю свою смелость давно растерял. Знаешь, почему? Потому что вы утыкали его усилками, как подушку булавками, подумала Шеради, но ничего не сказала вслух. — Ты, наверное, очень даже неплохая. Я вижу в тебе большой потенциал, но и большую опасность для Империума я вижу тоже. Мой тебе совет — не наделай ошибок, как твой учитель. Не разочаруй меня. И, когда мы встретимся в следующий раз, сообщи предназначение своего фуйо. Ты же его не упустила? Он взглянул на неё искоса, и Шеради напряглась ещё сильнее. — Потому что… если он сбежал… — Кто сбежал? — спросил Син. И Ловец его чуть не скатилась по бетону вниз от неожиданности. Он появился из ниоткуда! Сидел на верхушке бетонной стены на корточках, уперев локти в колени и чуть наклонившись вперёд. Да так близко к Таджину, что, если бы Син ещё и качнулся вперёд-назад, как он это любит, то непременно бы клюнул главу Империума в плечо. Бэл ахнул и схватился за бандану, словно боясь, что её унесет тем же ветром, которым сюда занесло вдруг ещё одного фуйо. Таджин оглядел его предвзято, словно новоприбывшего в полк рекрута. — Не упустила, — сказал главенствующий Фламини неменяющимся глухим голосом. — Хорошо. Интересно. Лицо твоё, фуйо, я уже где-то видел. Бэл, мы не встречали его в своих архивах? — Не знаю… сэр, — откликнулся Ребэлиум растеряно. — Хм, — прищурился Син. — А ведь и твоё лицо, дядя, я уже где-то видел. Эй, мы не встречали его в фильмах ужаса? — Перестань, — сказала ему Шеради, замечая вдруг, что обращение «ловец в пижаме» ей нравится куда больше, чем «эй». Таджин ответил на оскорбление лишь более пристальным взглядом. И даже, кажется, остался доволен: — Амулет хиловат, но сразу видно, ты его и так хорошенько к себе привязала. Молодец. Шеради моргнула недоверчиво. Син насупился. Таджин поднялся, встряхнув полами мятла, как ворона, выпрыгивая из лужи, встряхивает хвостом: — Наши встречи будут частыми, Шеради Вад. А потому, я позволю избавить себя от долгих прощаний. Всего хорошего. Бэл проследил за хозяином, отсчитал десяток его шагов… И поклонился Шеради. Глубоко и почтительно, прижав руки по бокам и замерев в таком положении на долгие несколько секунд. Шеради не нашлась, чем ему ответить на этот жест и только суетливо кивнула головой. — Чего это он тебе кланяется? Она обернулась на голос и увидела, что Син теперь сидит рядом с ней в такой же позе и так же близко, как сидел рядом с Таджином. И на лице у него всё тот же пронизывающий прищур, под мушкой которого хочется нервно хихикнуть и натянуть на нос козырёк кепки. Вот только кепки у Шеради не было. Кепкой стали слова: — Ну и зачем ты сбежал? Сработало безотказно — Син тут же качнулся назад, невинно возвел глаза к небу, сводя на нет весь свой суровый прищур. — Ну как зачем? Видела, какой дохляк там кверху брюхом всплыл? А если река отравлена? А если бы я подцепил чего? Вот я душ искать и побежал! … Шеради ему не поверила, но выпытывать ничего не стала. Обидно, конечно, что сам не говорит — ну, по-человечески. Она вздохнула и пошла чуть медленнее, глядя, как внизу рыжеет вода: река почти полностью поглотила солнце, от него осталась последняя долька заката. — Почему этот мост «мёртвым» называют? — спросил Син. — Его построили, чтобы через реку железную дорогу провести. Видишь рельсы? Только потом нашли какое-то несоответствие стандарту безопасности — дорогу пустили в объезд, а мост забросили. Им теперь только пешеходы и пользуются. Они брели вдоль бесшпальных и уже давно потерявших блеск рельсов, и навстречу им шли люди. Двое взрослых и девочка с щенком и воздушным шариком. Та самая, что жила с Шеради по соседству. — Ну, назвали бы тогда «заброшенный мост». Что сразу «мёртвый» — то? Син не унимался, и Шеради дёрнула плечами: — Может, ещё потому, что с него кидаются постоянно. «Мост самоубийц». Все как один о воду расшибаются. — Придурки, — сказал Син. А Шеради вспомнила, что, если верить той парочке на пляже, один из таких придурков всё же остался жив. И снова подивилась этому чуду. От размышления о чудесном счастливом случае её отвлек пронзительный визглявый щенячий лай. Син остановился. Щенок заливисто облаивал именно его. Причём не злобно, а как-то истерически. Как будто Син выворачивал ему лапы. Каким бы маленьким зверь ни был, учуять неземное существо ему по силам. Ловцы и Империум до сих пор используют собак, чтобы вынюхивать фуйо, которые решили спрятаться среди людей. — Ну ты чего? Ну ты чего, маленький? — девочка села на корточки и попыталась прицепить поводок к ошейнику своего питомца. — Этот дядя плохой, да? Её родители переглянулись стыдливо и бросили на встречных извиняющиеся взгляды. «Плохой дядя» стоял, не двигаясь, словно и впрямь испугался огрызающегося щенка. — Пойдём, — сказала Шеради и хотела было отрезвляюще взять его за руку, но Син вдруг отшатнулся от неё, как от прокажённой. И только теперь, расценив этот резкий его жест по-своему, щенок замолчал. Паникующе бросился в сторону и сиганул с моста, по-беличьи растопырив короткие лапы. — Нет! — едва не сиганула девочка ему вслед, благо вовремя подхваченная отцом. — Он же утонет теперь! Ему вода в уши зальётся и всё, и всё! Син, будто ему самому сейчас в уши хлынуло целое море, как-то бешено посмотрел на Шеради, на девочку, вниз… И, не снимая ни майки, ни обуви, кинулся в воду, спасать глупого зверёныша. Река проглотила их обоих вместе с остатками солнца — и теперь заверещали уже родители. — О Боги, да что же он! Да как же это! Да он же! Вынырнул, нет? Это не его голова вон там показалась?.. Нет, нет? Да что же он не выныривает так долго?! — Погодите, — бросила им Шеради, не выдав своего волнения. Теоретически, она, конечно, знала, что фуйо даже мёртвый мост не убьет. Теоретически… — Боги! О Боги, простите нас! Надо… наверное… позвать кого-нибудь! Позвонить! Да что же он… Совсем, что ли?! Из-за собаки… — Да погодите вы! Пока родители хватались за головы, прикидывая, как они будут жить, зная, что из-за тявкающего подарка ко дню рождения трагически погиб человек, и уже задумывались, сажают ли за такое в тюрьму, их дочь героически молчала. Стояла на краю моста и сосредоточенно вглядывалась в воду. И первой же вскрикнула, когда вверх, как из горлышка растрясённого шампанского, вырвался пенистый водный столб. Пружиной вынесший обратно на мост живого, целого и даже не сбившего дыхания, Сина. На берегу недоумевали, из реки повыскакивали последние из купающихся. На мгновение переставшие причитать девочкины родители не вздохнули с облегчением, а, кажется, заволновались ещё сильнее: — Так вы… так вы из этих. Вы — городской Ловец, да? А парень… — Он убил его! — вдруг закричала девочка, выхватив из рук Сина шерстистый комок, похожий на мокрую и всю какую-то вывернутую бейсбольную перчатку. — Смотрите! Он мёртвый, он совсем мёртвый! Это он его убил! — Ну что ты такое говоришь, милая? Господин фуйо пытался его спасти, но не успел. Малыш просто захлебнулся. — А он-то тогда чего не захлебнулся?! — всё огрызалась девочка, отбиваясь от родителей, пытающихся забрать у неё маленький животный трупик. Син молчал. — Лучше бы тебя вообще тут не было, дурак! Это из-за тебя всё! — Да, — сказал Син. И обвинительница его даже чуть оторопела от такого скорого согласия. А потом разревелась и побежала по мосту к ступеням, прижимая к себе мёртвого щенка, как игрушку. Родители, как и положено, побежали за ней. — Вот только ты сейчас не убегай, ладно? — осторожно проговорила Шеради. Син вздохнул с каким-то злым отфыркиванием. Небрежно смахнул бусины капель с чёлки, прилепил её к макушке, проведя ладонью по голове ото лба к затылку. — Она права. Я ему кости сломал. Когда эту штуку с водой проделывал — хотел побыстрее нас из воды вытащить, — он снял и выжал майку с такой силой, что мокрая ткань затрещала. — Я же тебя не виню ни в чём. — Пока что. Сказал он и, не давая Ловцу лишней возможности высказать недоумение, набросил сморщенную майку на плечо. Кивнул в сторону лестничного схода к дороге домой. — Ладно. Короче, не падай с этого моста: спасать не стану. … Стемнело. Домой они вернулись как раз к вечерним баням. Находка встретила их розовая и распаренная. На голове у неё было накручено белое махровое полотенце, и оттого её кругленькое лицо было похоже на печенье под горкой взбитых сливок. — Долго же вы. Хорошо погуляли, м-м-м? И это печеньеобразное детское лицо очень плохо сочеталось с совершенно женским на нём выражением, которое появляется, например, у мам, всякий раз, когда те собираются завести задушевный разговор о личной жизни отпрысков. Шеради улыбнулась уклончиво и отыскала взглядом Хан Говера. Тот сосредоточенно пшикал из пульверизатора на комнатный спатифиллум. Син, кажется, тоже кого-то искал. — А Фано где? — спросила Шеради. — Всё у себя? — Не выходил, — отозвался Хан и, не снимая, отер запястьем стекла чёрных очков, на которые налипли микрокапельки. — И не звал. Я ему ужин у двери оставил. Не берёт. — Он сегодня ничего такого не чудил, — тихонько отрапортовала Находка, лукавое выражение растаяло на её лице. — Но от меня всё равно толку никакого. По-моему, у него опять… — Понятно, — сказала Шеради, не нуждаясь в разъяснениях. Она расшнуровала и сбросила тенниски, сделала пару шагов по паркету, чуть пятнистому от мыльных разводов, и обернулась: — Пойдешь со мной, Син? Познакомить тебя с учителем сегодня вряд ли получится, но хоть поможешь его покормить. … В комнате Фано Патры Младшего пахло как будто сухими водорослями. Он сидел на кровати по-турецки и, сгорбившись, смотрел со всем вниманием вниз, будто на пятках у него лежала раскрытая книга. В углу мутно зеленел нарост не до конца опустошенных стеклянных бутылок. Проглядывалась фиолетовая полоска внешнего мира меж двумя недозадёрнутыми занавесками. — Вы пришли… — старик поднял впалые глаза, и вслед за ними, будто на привязи глубоких морщин, поднялось и всё его измождённое лицо. — Вы пришли наконец-то… — Да, учитель, — сказала Шеради, привычным движением пододвинула на тумбе и почти разрушила маленький пластмассовый мегаполис из высоких банок с настоями, тюбиков мази и таблеточных коробушек, поставила на их место поднос с подостывшей едой. — Мы ужин принесли. — Сирре. Гаюш… Шеради отрицательно помотала головой, присев перед кроватью на корточки, и утопила ложку в маслянистом бульоне. Но учитель снова сказал ей с трепетом «Сирре» и погладил её по плечу. Она встречала старческий бред со стойкой и мягкой улыбкой. — Сирре… Боги, я думал, ты больше никогда не придёшь, — повторял Фано, и в глазах у него стояли слёзы. — И Гаюшку привела. Такой взрослый… Такой уже взрослый наш мальчик… Син, которого он настойчиво называл Гаюшкой, встретился с ним взглядом и будто почувствовал в этот миг, что хладные руки самого Бога Ужаса заползли к нему за шиворот. — Не обращай внимания, — сказала Шеради. — Фано часто принимает меня за Сирре — его покойную жену. А в тебе, видишь, увидел Гаюша — сына. Они погибли сто лет назад в разгар эпидемии. Как раз после того, как учитель помиловал и отпустил фуйо Смерти. Это не даёт ему покоя. Она чуть ли не с силой влила ложку бульона в его сухой рот. Фано облизался немного смущённо и позвал: — Гаюш? — Нет, — кое-как выдавил из себя Син в ответ. — Гаюш, — сказал Фано. — Нет. Я Син. — Гаюшка… — посмотрел на него Фано почти умоляюще. — Нет… Прости, Фано, я не… Я же… Неужели ты меня… Син недоговорил: голос его дрогнул. Дрогнула ложка в пальцах у Шеради, легонько стукнулась о Фановы зубы. Тот сгрёб бульон верхей губой, проглотил и, больше ничего вокруг не видя, не слыша и не понимая, заплакал: — Хорошие мои… Ну наконец-то. Я вас так ждал… Я вас так… Шеради всё видела и всё понимала. Сидела перед кроватью учителя и, почему-то, больше всего боялась обернуться к Сину — оказаться лицом к лицу. Она и не стала оборачиваться, и не увидела, что фуйо спиной провалился в дверной проём, как в яму, и с лихорадочной суетой упавшего кинулся прочь. Произнесла негромко, полагая, что тот её слышит: — Прости. Я привела тебя сюда, чтобы проверить одно предположение. Я же не дурочка, я же понимаю, что всё это… не просто так. Ловушка, именно здесь, в доме Фано, сработала на следующий же день. Находка с её странными предупреждениями. Люди в больницах перестали умирать. Самоубийцы после прыжка с Мёртвого моста выныривают живые и целёхонькие. Дохлые рыбы вокруг тебя. Ещё и щенок этот… Она замолчала и несколько мгновений прислушивалась к тишине. Фано успокоился и сыто дремал, даже влажные веки почти лишённые ресниц перестали подрагивать. — То, что ты рассказывал о своём бывшем Ловце там, на реке… Я подумала, когда ты увидишь учителя, по твоей реакции я пойму, действительно ли ты… Она запнулась. — Скажи мне, Син, ты… И запнулась снова. И перевела дыхание. — Ты и есть тот фуйо Смерти? — Шеради обернулась порывисто. Но никого не увидела. … Находка подставила ему подножку прямо у лестницы. Син не упал, но споткнулся неслабо. — Ну что? Как тебе твое триумфальное возвращение и встреча спустя сотню лет? Обрадовал Фаннушку, а? Доволен тем, что с ним, по твоей вине, сделалось? — Инви смотрела на него снизу, не поднимая головы, отчего глаза её врезались в насмешливо изогнутые бровки. Син смотрел затравлено и молча. — Ты что думал, когда в ловушку влезал? Что Фано после всей боли и несчастий, что ты ему учинил, объятия тебе раскроет? Думал, он в ладоши будет хлопать, когда увидит, что ты теперь намерен обрушить проклятье своего предназначения на его ученицу — единственного человека, которому есть дело до сбрендившего старика? Фано сто лет назад твою шкуру спас, а теперь, сделай милость, иди и умоляй своего Ловца эту шкуру с тебя содрать, пока Шеради сама не пострадала. Пока всем этим делом не занялся Империум. Пока история не повторилась… — Я ухожу, — сказал Син. — Трус, — сказала Находка. — Пошляешься, проголодаешься и вернёшься, чтобы Шеради тебя подпитала. — Не вернусь. — Отлично. Не будешь долго питаться — сам сдохнешь. — Полегче, — вклинился в разговор негромкий, мягкий голос Хан Говера и растаял, как сосулька, брошенная в разгорячённую печь. — Значит, сдохну, — посмотрел на них обоих Син. Показательным жестом стряхнул с руки амулет. Скрепки звякнули, и их цепочное скрепление рассыпалось, как бусы, соскользнувшие с лопнувшей обессиленной нитки. Под их тихий и жалкий стук Син ринулся к лестнице, но вдруг будто бы за гвоздь зацепился: Шеради, спустившаяся из комнаты учителя и слышавшая окончание разговора, цепко ухватилась за широкую лямку фуйевой майки. Потянула на себя и, останавливая, поймала его запястье. Ощущение было такое, что она голыми руками схватила за хвост какую-то омерзительную тварь, а та тут же выпустила сотню ядовитых шипов ей под кожу. Боль пришла сразу же — не через бездумное мгновение, как бывает после удара или ожога, а сразу же — Шеради даже не успела как следует сомкнуть пальцы. Одёрнула руку и отшатнулась, едва сумев сдержать вскрик. Налетела спиной на подвесную полку и плечом своротила пару книг и горшок комнатного растения. Удивительно ещё, что он не разбился. Только коричнево-красная земля комьями разметалась по полу. Шеради не заметила ни скособоченной полки, ни опрокинутого цветка, ни подоспевшего Хана, призывающего отойти подальше от грязи и от полки: там ещё было много стекла, которое может в любой момент полететь. Шеради не слышала: она впервые увидела и даже прочувствовала на себе, как меняется взгляд её фуйо. Ошалелые глаза Сина, обращённые прямо на неё, медленно стекленели. Будто голубое пламя газовой горелки леденеет и, покрываясь коркой, утрачивает цвет, жар и вообще все свойства. И Шеради под этим взглядом стекленела тоже. Она прижимала ладонь к груди, хотя боли уже не было — она кончилась в тот же миг, когда Ловец разорвала порывистое прикосновение. Син опустил плечи и опустил взгляд, будто игрушечный робот, внутри которого садились батарейки. Сделал несколько механических шагов назад. Уперся поясницей в ребро подоконника и, вздрогнув, посмотрел через плечо — сквозь стекло, сквозь листву каштана на глубокий, синий Эфл-Тейновский вечер. — Н… н-нет, нет! Не убегай! — выкрикнула Шеради, запинаясь и выбрасывая руку вперёд, хватаясь теперь просто за воздух и зная, что ухватиться за Сина во второй раз ей уже не хватит духу. — Это ничего! Это я… Но Син, заметавшись, как щенок на мосту, уже не в первый раз перемахнул через подоконник и пропал в прорези наполовину открытого коридорного окна. — … дура. — Не наговаривай, Шери. Всё правильно. Так даже лучше, — сказала Находка, сладко потянувшись. Развернувшаяся только что сцена, кажется, подарила ей безмятежное удовлетворение. Хан Говэр отвёл Шеради в сторонку, под ногами у них хрустнула земля, а потом и глухо звякнули валяющиеся на полу скрепки. Секунду Шеради смотрела на них, как на невзрачные ракушки под водой. — Он теперь к своему богу вернётся? — Щас вот, — Инви фыркнула. — Сам он никуда вернуться не в состоянии. До Дня Определения даже ты его, увы, не можешь божку вернуть. Только другой фуйо в силе его обратно отфутболить. А много у нас в городе фуйо? Находка и Бэл — послушный мальчик на побегушках у главы Империума. Ни одной, ни другому не нужны проблемы — они Сина не только отфутболивать, но даже связываться с ним не будут. Да и сам он вряд ли захочет вернуться: слишком уж любит он этот человеческий мир. А значит, будет «шляться пока не проголодается и не вернется». Или «пока не сдохнет». Шеради опустилась на колени. Принялась подбирать с пола скрепки с видом таким, будто собирает не то ягоды, не то битое стекло. — Инви, ты можешь сказать, куда он пошёл? — А я-то откуда… — Ты — фуйо Нахождения того, что потеряно. Найди для меня Сина, пожалуйста. — Слушай, — вздохнула Находка и подёргала себя за кудряшку. — Ты меня прости, но я тебе сейчас всё как есть расскажу. Синнушка — фуйо Смерти. — Да. Я знаю. — Ты не поняла. Он фуйо Смерти. Это из-за него Фано… — Не из-за него, — не поднимая глаз, сказала Шеради. — Во всём виновато его предназначение, а не сам Син. Ты ведь прекрасно это знаешь, Инви. Находка замолчала на несколько долгих секунд. Хан реанимировал помятое растение в горшке, слушал эту тишину с интересом, но даже взглядом не вмешиваясь. — А ты, Шери… — нашлась наконец Инвэниес. — А ты, наверное, не знаешь, что фуйо от предназначения нельзя отделить. И изменить ничего не получится. — Знаю, — отозвалась Шеради, закончила собирать металлические звенья разорванного амулета и поднялась. Находка сжала розовые губки: это «я знаю» и скрепки, бережно собранные и спрятанные в кулаке стали полной победой над её острыми, но благими мотивами. — А ещё я знаю, что Фано — мой учитель и ваш с Сином Ловец велел мне обращаться с фуйо по-человечески. Спасибо, Инви. Ты вот по-человечески хорошая — я знаю, что ты хочешь меня защитить. Но и Син ведь тоже по-человечески… не плохой. Он щенка спасать бросился. Приоткрытое окно надсадно поскрипывало, ветви каштана карябали карниз. Пальцы Хана стали красно-чёрными. Наверху постанывал в своём неспокойном тяжёлом сне Фано Патра Младший. — Учитель не хотел, чтобы Син погиб, верно? Я тоже не хочу. Но найти его не смогу без твоей помощи. Я его и с целым-то амулетом отыскать не смогла, а теперь… — Не получится, — мотнула головой Находка, хмурясь по-детски. — Мои способности ограничены сферой материального. Вот если бы Син был носком или зубной щёткой — тогда да. Тогда нашла бы с удовольствием. Да и проблем бы от него в таком случае было бы меньше. Жаль, что он не носок. Шеради пожала плечами и постаралась улыбнуться её удачной шутке. Инвэниес не шутила. Стояла, отчаянно запрокинув маленькую голову. Ребёнок со взглядом взрослой беспокойной женщины. — Шери… они же тебя замучают, — прошептала она как-то совсем по-матерински, имея в виду, скорее всего, Империум. Или Империум и Сина вместе. Шеради против воли вспомнила Таджина. Его птичий взгляд, его глухой голос, его трость и усилки… Этот действительно был способен до смерти замучить даже бога. Она представила его даже слишком ярко и полно, и в её представлении Таджин вдруг расплылся во все стороны, стал черным потоком, спокойной и вязкой рекой, переваривающей и солнце, и небо, и ближайшие берега, и своего бедного фуйо Ребэлиума, и её Сина. — Я пойду, — Шеради мотнула головой и задержала дыхание. Она знала, что должна броситься в эту реку — за Сином, как за испуганным тонущим щенком. И, словно прочитав мысли, Находка окликнула её у самого выхода: — Так что, спасли в итоге? Ну, щеночка? … Сначала она обшарила берег и опустелый пляж. У заколоченной тележки с мороженым валялась шляпка сорванного и втоптанного в песок зонта, напоминая огромную ссохшуюся медузу. Включили фонари. На холмах кое-где появились белые дымные столбики. Люди топили баньки. Шеради пробежалась по улицам. По жёлтым дуто-каменным дорожкам городских бульваров. Куда-то плелись усталые машины. Перемигивались светофоры. Звякали колокольчики над дверьми кофеен, сами собой раздвигались двери продуктовых магазинчиков. В храмовом квартале жрецы и послушники омывали ноги мраморным божествам. Дети тащили шишки в храм Бога Хвойного Леса, женщины покупали в Храме Богини Защиты пояски-обереги с щитком палладия на пряжке. Шеради дала пару кругов по главной площади, то и дело натыкаясь на урны, переполненные окурками и бутылками из-под минералки. Через пару минут увидела подкатившую машину администрации, троицу каких-то чрезмерно суетливых мелких сошек из «Фламини Империума» и решила убраться. Вернулась к реке. Посмотрела на неё с высоты Мёртвого моста, и даже своё отражение не увидела. Она думала о связи фуйо и Ловца, которая не исчезает, даже когда разрушен слабый амулет. И она знала, почему не может потянуть за эту связь, как за поводок, и насильно вытянуть Сина из укрытия — Фано говорил: «Если хочешь учиться мастерству Фламини — слушай меня, если хочешь учиться зверьё дрессировать — иди в цирк». Иногда она чувствовала его поблизости; видела голубые вспышки в темноте, словно кто-то в темном подъезде баловался с зажигалкой. Ловец оголтело кидалась в ту сторону, куда её тянуло видение, и спустя минуту безнадежно теряла след. Шеради, размышляя, балансировала на бесхозных рельсах. У реки стало прохладно и по-ночному темно. Двенадцатый час. Она могла проторчать здесь сколько угодно — с помощью ловчих трюков Сина не найти. А значит оставалось взывать к человеческому. Обратиться… к чему? К его доброте? К чувству вины? Страху? Может, начать тут угрожать во всё горло, что в следующий раз она отравит учительскую похлёбку мышьяком, если Син сейчас же не появится? Бред. Шеради поёжилась, не чувствуя холода, и опять подошла к краю, чтобы перекинувшись через ржавые поручни, поискать своё отражение. Прыгнуть с моста? Всё равно ни один человек в Эфл-Тейне не умрёт, пока фуйо Смерти отрезан от своего Бога и временно избавлен от исполнения своих прямых обязанностей. Может, если прыгнуть, Син придёт ей на помощь. Хотя бы, потому что она его Фламини. Хотя бы в благодарность за сегодняшний день. Шеради взволнованно пожевала нижнюю губу. Картина получилась очень красивая и по-геройски романтичная. Шипящий столб тёмной воды. Мокрые волосы, мокрая одежда. Син, держащий её на руках. И она… … с переломанными костями. Шеради в ужасе помотала головой, отгоняя наваждение. Носом втянула влажный ночной воздух и подумала уже более трезво: если Син и придёт к ней на выручку, её наверняка от боли наизнанку вывернет, окажись она в его руках. Её от лёгкого-то прикосновения отбросило, как от немилосердного удара током… У Фано ещё в молодости отказали ноги. Как говорила Находка, от мощнейшего болевого шока. Теперь Шеради понимала. Может быть, Сину просто захотелось обнять его. Просто обнять. По-человечески. Или, возможно… Она и не заметила, что только что резко прекратила расшатывать поручень, попавший под её нервные неосознанные движения. Шеради побледнела; Находка черпает жизненную энергию, когда обнаруживает под диваном потерянное учителем лезвие для бритья, Дарующий Дождя, без зонтов гуляя с Ловцом, подставляет лицо непогоде, фуйо Слёз слизывает их прямо со щёк своего Фламини, да ещё, наверное, и урчит от удовольствия. А чем питается фуйо Смерти?.. Фано — самый древний долгожитель в Эфл-Тейне. Вряд ли в своё время он кормил Сина отведёнными ему годами жизни. Так ведь? Значит, тут в ход шли нюансы. По большому счёту, любой фуйо — просто набор нюансов. Как компот из красной смородины, в который наверняка затесалось несколько маленьких ягод чёрной. Да ещё, иногда, и большая клубничина. Вот, Находка, например, носит такое всеобъемлющее прозвище, но специализируется исключительно на строго материальных вещах. Носках, зубных щетках, лезвиях для бритья… А у Сина, наоборот, специализация может быть расширенной. И, если в его сферу предназначения, как в компот, затесалось несколько ягод физической боли — вся болезненность прикосновений к нему объяснялась простой закономерностью. Это плата. Это способ питания. И ноги учителя, и мощнейший болевой шок — тоже. Шеради сжала пальцы на поручне. Вот теперь ей нужно было решать. Отбросить кичливую гордость только что вступившего в профессию Ловца, отбросить человеческую симпатию к красивому мальчишке с голубыми глазами и решать. Готова ли она всё время до Дня Определения смотреть жуткому Таджину в лицо и с вызовом, чисто по-Фановски говорить «хрен вам, Сина я по вашей указке уничтожать не собираюсь». А ведь Империум будет настаивать на уничтожении. Готова ли она каждый день приходить к Сину с невозмутимым видом и, питая, подолгу держать его за руку, корчась от боли. А ведь больно будет зверски. И готов ли сам Син быть сытым и живым — день ото дня натыкаясь на укоряющий взгляд Находки. «Фано замучил и её теперь замучаешь». Она застонала в своих мысленных и душевных метаниях; ну почему, почему Син — не фуйо Радости или Хороших Сновидений?! Да будь он хоть фуйо Страха — она бы с удовольствием терпела его «бу!» из-за угла или ходила бы по кладбищу глубокой ночью. Почему его стихии — боль и смерть, почему он должен всю вечность существовать с этим? Шеради вдруг захотелось видеть его. Обнять прямо сейчас, неважно как будет больно. Она решительно перекинулась через расшатанный поручень, посмотрела в далекую воду, увидела наконец своё малюсенькое невзрачное отражение. Задержала дыхание. И, выдохнув со злостью, отшатнулась от края прочь. … Уже за полночь тропы, бульвары и улицы заново вывели её к центральной площади. Она оказалась с той её стороны, где на городской схеме, примыкая к ровному рыжему кругу, зеленела бесформенная клякса — маленькая дубовая роща. Летом тут растягивал верёвочные лапы популярный панда-парк, и посетители — особенно иногородние — пьянели от возможности быстро переместиться из центра солнечной площади в прохладную дубовую темень и, налазившись вдоволь, враз вернуться обратно, отдыхать и пить кофе в открытых кафе. Син наблюдал за ней сверху — с крыши одного из домиков на дереве. Он смотрел на неё почти безотрывно с самого первого мига своего побега. Сквозь каштановую широколиственную завесь, он даже видел, как Шеради собирала скрепки. И мысленно примерил к ней все проклятия мира, когда эта глупая девица висела на мостовой перекладине лицом вниз. — Вот ведь дурында, — произнес он неслышно даже для самого себя. — Говорила же «можешь уходить, когда вздумается, я не стану удерживать или искать», а сама тут весь город оббегала. На землю, на дубовую листву сверху упали золотые блики. Сину пришлось отодвинуться подальше и почти что слиться со стволом: Шеради задрала голову. Она видела в небе парящие бумажные фонари с черными траурными прожилками. И было их больше полусотни. На центральной площади город прощался с Ловцами, освещал их душам путь, чтобы те обрели покой. Чтобы никто из них не знал навязанного предназначения и не стал безвольным прислужником, рабом одного из Тысячи Тысяч богов. Шеради не была приглашена на церемонию, Шеради и не помнила про церемонию до этого мига, а теперь к горлу её подкатил твёрдый, горький ком. Где-то среди этих фонарей терялось в черных подсвеченных прожилках имя госпожи Рашди и, наверняка, красиво вычерченные инициалы навсегда теперь молодого Арно. Шеради поймала себя на мимолётной зависти. Арно — там, среди покоя и света, проживший жизнь, веруя в лёгкость бытия и чистую прозрачность своей профессии. А она — здесь, вляпалась в эту профессию, как хиленькая ракета в бесконечный космос. Да так, что хоть сейчас бросай всё, отрицай свою причастность, уезжай и просись работать в аптеку к маме. Жёлтые блики плыли по её вскинутому лицу, она закрыла его ладонями и заплакала, уже не скорбя ни о ком, и не жалея никого, кроме себя. — Отлично, — прошипел Син, утопив свои слова в шелесте листьев. — Теперь она ещё и ревёт. — А с девушками всегда сложнее дела иметь, — сказал кто-то рядом. Син едва удержал себя в руках, чтобы не двинуть говорящую внезапность ногой и не сбросить с крыши вниз. Это был Бэл. И Бэл улыбался во все зубы. — Привет! Хорошо, что я тебя учуял. Если Син сидел на крыше, согнув ноги и балансируя на носках, топыря подошву шлёпанец, то Бэл, сидя, болтал ногами внизу, и развязавшиеся шнурки на его кроссовках были похожи на свисающую разваренную лапшу. — Ты — фуйо Смерти. Я тебя в архивах нашёл. — Поздравляю, — сказал Син с раздражением. — Учуял, нашёл. Молодец. Теперь, как послушная псинка, ещё хозяина своего приведёшь? Будете тыкать в меня ритуальными спицами? Ребэлиум опять улыбнулся, но теперь без зубов — мягко, будто говоря: прощаю, дурачок, знаю, что ты сейчас не в себе, и Ловец твой стоит внизу и плачет. — Я Таджину не скажу. Но он к утру про тебя сам всю информацию выкопает, даже если я архивы где припрячу. — Чего тебе от меня надо, а? Бэл хлопнул белыми ресницами: — Лично мне — ничего. Но у меня предназначение такое — когда я чую бунт, я иду на запах. А, прости, ты и твоя Фламини воняете так, что у меня голова идёт кругом. — Не нюхай, раз не нравится. — Нравится! В том-то и дело… Если меня чутьё не подводит, вы вместе можете и Империуму, и даже богам такого жару задать, что мало не покажется. Но и Фламини мне твоя… Шеради… нравится тоже. — Я тебя сейчас вниз столкну, — предупредил Син. — Тише! Да ты не так понял. Я на связь вашу не покушаюсь. Наоборот, помочь хочу. Фуйо Смерти покосился на него, намеревался сказать «а псинка-то, оказывается, не такая уж и домашняя», но промолчал. Бэл протолкнул под бандану выбившуюся короткую и смятую прядь: — Ты ведь знаешь, что, если она станет бунтарить, как твой первый Ловец, Империум будет давить всеми силами. Теперь у этой организации ещё больше свободы, чем было сто лет назад. В ход могут пойти насилие, пытки, химия, истребление друзей и родственников. — Ничего этого не будет, — огрызнулся Син. — Не видишь, что ли, я от неё сбежал. Бэл взглянул на него скептически, потом бросил взгляд на Шеради и без труда посчитал те десять метров, что их друг от друга отделяли: — Да, очень здорово это у тебя получилось. Летучие фонари растворились в небе, как маленькие желтоватые сахаринки в чёрном кофе. Шеради утёрла слёзы и отправилась умываться к ближайшему питьевому фонтанчику. — Давай я тебя назад отправлю? — предложил Ребэлиум, легко и нисколько не боясь трости своего хозяина. — Сделаю так, что о тебе завтра никто и не вспомнит. Ни Шеради, ни Таджин, ни Фано Патра Младший, если ты хочешь. — Нет! То есть… не знаю. Нельзя мне назад. — Ух ты-ы, — протянул фуйо Бунта и повёл носом над самым Синовым ухом. — Да тут у нас ароматное бунтарство даже на самых высоких уровнях. — Отвали, фрик. Ладонь Сина врезалась в его улыбающееся красноглазое лицо и отбросила голову в бандане, будто мяч. Бэл, смеясь, качнулся назад и снова выпрямился, как неваляшка. — Я отвалю, — пообещал он. — И мне всё равно, что ты там у себя натворил, и чем так прогневал бога, что вынужден теперь тут, среди людей скрываться. Я смотрю, сбегать ты мастер. Но судьбу твою я всё равно предоставлю Шеради. В конце концов, это она мне нравится, а не ты. Тут он подался вперёд к нервному собеседнику, как будто собираясь его боднуть. Свет улично-паркового фонаря отскочил от круглой бусины над его бровью и, преломившись, ударил Сину в глаза. … Шеради старательно вымывала сопли из носа и злилась на себя. Наверное, такого спектра эмоций как сегодня, она не испытывала даже в раннем детстве. Она подняла рычажок фонтанчика вверх, заставила журчащую струю затихнуть и, сбрызгивая воду с пальцев, прислушалась к далёким голосам. На центральной площади расходился народ. — Эм… прошу прощения, — позвал её кто-то негромко, но Шеради взвинчено обернулась, как от гудка мегафона. Фуйо в бандане с осторожностью поднял ладони: — Я не хотел вас напугать. — А… ты… — она его узнала, но имени, к своему стыду, так и не вспомнила. — Бэл, — добродушно подсказал тот. — Да. Бэл. Здравствуй. А ведь она даже не почувствовала его приближения. Таджин, значит, тоже где-то поблизости. Шеради осмотрелась, вытянув шею, как пугливый олень в сезон охоты. — Не беспокойтесь. Его тут нет. Он на площади. — А ты — здесь? — А я здесь, — смешливо повторил за ней Бэл. Кажется, её напряжение его забавляло: он был совсем не такой, каким выглядел в первую их встречу. — Шеради, я знаю, какое впечатление оставляет мой Ловец, но, клянусь богами, это не испытание и не ловушка. Я хочу поговорить с вами. — Не надо на вы: ты, наверняка, меня старше, — всё ещё пришмыгивая носом, но, уже чуть расслабившись, проговорила Шеради, отчего-то сразу и безоговорочно ему поверив. А, может быть, на подозрительность и сопротивление у неё уже не хватало сил. — Намного старше, — согласился Бэл и добавил сразу же, без перехода. — Я могу вернуть фуйо Смерти обратно. Для этого необходима только одна просьба Ловца или согласие Дарующего. Но сам Син отказывается возвращаться, так что… — Ты его видел? Где?! — Ага. Минуту назад. Вон на той крыше. Шеради посмотрела наверх, на прилаженный к дереву домик и уже опустелую крышу: — Нет, ну я его убью… — В принципе, тоже выход, — кивнул Ребэлиум; завязка его банданы качнула тряпочными кончиками, как большое насекомое крыльями. — Но мне почему-то кажется, что ты не станешь его убивать. Шеради опустила глаза. Не станет. Уж это она решила твёрдо. — И тогда «Фламини Империум» начнёт пить твои слёзы вместо утреннего чая, — продолжил Бэл, в голосе его не было угрозы, он просто говорил, как есть. — Я предлагаю отправить его домой и избежать многих проблем. — А у тебя разве не будет проблем?.. Если ты мне поможешь. Бэл смотрел на неё, и красные его глаза сияли в лучах снежно-белых ресниц: — Как же ты мне нравишься. Правда. Очень-очень. Шеради только носом шмыгнула в ответ, ещё больше его умиляя. Фуйо Бунта мотнул головой, возвращая себе улыбчивую серьёзность: — Ты мне нравишься, и я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Син благополучно отправится домой, а у тебя будут другие фуйо. Хорошие, ласковые. Живой фуйо Смерти, конечно, поражение для Империума, но я могу сделать так, что у тебя проблем не возникнет. Про вторую поимку Сина все просто забудут. Это против правил, но я — Дарующий Бунта, и в моей власти как находить Бунт, так и скрывать его, — тут он подмигнул. — Таджину необязательно об этом знать. — Но как же… ведь твои усилки… — А, это, — Бэл тронул кончиком пальца бусину под губой, а потом потеребил пробитую гвоздиком мочку уха. — Это просто пирсинг. Серёжки. Ну, побрякухи. Я люблю это всё. Шеради обомлела: — И Таджин тебе позволил?! — Он вообще-то неплохой дядька. Просто Империуму очень преданный. А амулет у меня вот, — он быстро расстегнул две нижние пуговицы строгой белой рубашки и с удовольствием задрал её, демонстрируя татуировку слева от пупка. Кулак, сжимающий переломленное перо. Империумный знак превосходства над Дарующими. — Немного издевательски, если честно, — проговорила Шеради. Носитель тату-амулета улыбнулся, будто бы не услышав её комментария: — Ну вот. Теперь, когда мы выяснили, что мне за этот жест доброй воли ничего не сделается, может, ты перестанешь думать о других и первым делом подумаешь о себе, как нормальный человек? Шеради дёрнуло. Она тут о себе уже столько передумала и переплакала, что даже противно стало. Уж она-то давно должна была выучить: первым делом думать о себе — это, конечно, очень по-человечески, но совсем не признак нормального человека. Она это знала: у неё в учителях был замечательный старик Фано. А Бэлу достался Таджин, — понятно, что он нормального человека даже не нюхал. Шеради собрала себя в кулачок, как недавно сделала это со скрепками: — А Син отказался возвращаться? — Отказался. — Значит, и я отказываюсь. Бэл моргнул — белые ресницы коснулись нижних век и взмыли вверх: — Но… — Я что-нибудь придумаю. Она обязательно что-нибудь придумает, но не станет возвращать Сина, как какой-нибудь бракованный товар производителю. Она Ловец. Она человек. — Ты безумно мне нравишься, — без улыбки и даже чуть-чуть безнадёжно сказал Бэл и добавил, выразительно глядя в пустоту рядом с Шеради. — Я бы на месте кое-кого никогда бы больше не сбегал от тебя, даже на расстояние десяти метров. Голоса на площади совсем стихли. И ветер в дубовых кронах стих тоже. Только ограждающие площадь кустарные насаждения затряслись и затрещали, будто сквозь них пробиралось большое неуклюжее животное. — Реб… элиум! Бэл! Слышишь, я зову? Знаю, что ты тут где-то околачиваешься. Выходи, парень! Мы уходим. Хватит с меня… Голос, как и треск, нарастал. Шеради не сразу признала в нём голос Таджина, а признав, дёрнулась, в готовности тоже нырнуть в кусты или махом забраться на дерево. — Тише, — улыбнулся ей Бэл. — Всё равно не успеешь. Фуйо шагнул вперёд, обхватил её руки чуть выше локтей. У него были мягкие и тёплые ладони, совсем не приносящие боли, но Шеради всё равно напряглась. Он слишком близко наклонился к её лицу — при желании, она бы смогла даже крошечные розовые полосочки на его губах посчитать. Но тут нижняя губа его пропала под высунутым узким и влажно-блестящим языком с бусиной пирсинга посередине. Бусина эта прямо у неё на глазах налилась ярко-зеленым светом, и тонкий вырвавшийся из неё луч на миг ослепил Шеради, словно лазерная указка мальчика-хулигана. — Бэл. Вот он ты, — выбрался к ним наконец далеко не трезвый глава Империума и даже старался оправиться и отряхнуться на ходу. — Что ты тут… Что ты… шастаешь тут по кустам? — Уж кто бы говорил, — по- доброму вздохнул Бэл так, чтобы услышала его только обмершая Шеради, а потом обернулся с широкой улыбкой. — А я пописать отходил. Таджин лишь губы скривил, пропуская мимо ушей это очевидное вранье — почти что дерзость. Он пытался смотреть на своего фуйо, но взгляд отказывался фокусироваться и блуждал где-то за его плечом — прямо по лицу Шеради. Та и пальцем не могла пошевелить, стояла под его взглядом невидимая, будто бы переставшая существовать. — Ты извини, — сказал Таджин, вцепившись в свою трость и вогнав её поглубже в землю, чтобы стоять получалось ровнее. — Я тоже… отходил. Мне надо было, понимаешь? — Понимаю, — сказал Бэл и пошёл к нему. — Извини. Не профессионально это… Мерзко. Но, ты слышал, что они там на церемонии говорили? — Не слышал. Что? — «Госпожа Рашди, заслуженный Ловец, руководящая единица «Фламини Империума», подарившая городу Оскулума и воспитавшая молодое…» Тфу! Руководящая единица… Да они даже представления не имеют, что это была за женщина! Что это была за женщина… Если бы Шеради могла, то остолбенела бы сейчас ещё сильнее: в глазах Таджина стояли слёзы. — Клянусь! Если здешней девчонке вдруг попадётся одна из шавок Несчастных Случаев, Авиакатастроф или Смерти, уж я отыграюсь. Уж я так отыграюсь! — Ну ладно, ладно, тише, — успокаивающе приговаривал Бэл, стянув с головы бандану и отирая ей воротник хозяйского мятла: Таджин не очень аккуратно пил по цвету и резкому запаху, похоже, «Кровавую Мэри». — Поехали отсюда. Хочешь, я поведу? — Посмотри на меня! Конечно, ты поведёшь. Рявкнул Таджин, развернулся и хотел было проделывать путь обратно через кусты, но верный (или почти верный) фуйо вовремя направил его по нужной дорожке. Тот подождал, пока Ловец его чуть пройдёт вперёд, обернулся, улыбаясь альбиносовыми глазами, и поклонился Шеради так же, как кланялся, прощаясь в первый раз. Только замер в поклоне, кажется, дольше, чем это было необходимо — ему пришлось слушать недовольные окрики Таджина и делать вид, будто всё это время он просто подвязывал шнурки. — А он непрост, этот красноглазый, — сказал Син, и, если бы Шеради сейчас могла двигаться, наверняка бы шарахнулась от него, как от привидения или даже подпрыгнула бы на месте. А так — только скосила на него глаза. Действительно, Син. Целый. Во всей красе. В Хан Говэрской майке, бриджах и самодельных шлёпанцах. Только лицо уставшее. И красное, как после приступа ярости. Он стоял там, где раньше была пустота, и куда недавно так выразительно смотрел Ребэлиум. И, несмотря на выдающуюся красноту лица, говорил очень спокойным голосом: — На тебя, значит, тоже эти его штуки с бусинами могут действовать? Хоть сейчас-то ты видишь меня? Можешь слышать? Шеради посмотрела вперёд: долго держать зрачки в самых уголках глаз было больно. — Вижу. Слышу. И твоё счастье, что двигаться не могу, иначе бы так врезала… Син фыркнул: — Тебе же хуже. Только коснись меня, и сама в нокауте валяться будешь. Мне даже делать ничего не придётся. — Я возьму палку. Или кирпич. Син хохотнул, вышел в поле её обзора и встал перед ней: — Сурово. Но всё равно бесполезно. Пока эти фокусы с невидимостью в силе, мы даже тронуть никого и ничего не можем. Смотри. Он потянулся пальцами к её щеке, и Шеради инстинктивно зажмурилась, готовясь вытерпеть болезненный пароксизм. — Да хватит, — пару мгновений спустя выдохнул Син, стараясь говорить шёпотом, чтобы голос не дрожал от раздражения и не выдал, насколько ему неприятно: реакция Шеради стала для него тычком указательного пальца в сторону урода. — Ты не почувствуешь ничего. Я просто показать хочу. И она увидела, как пальцы его пропадают, едва встретившись с кожей щеки и проходят сквозь неё, словно Син и правда привидение. Какое-то время они оба молчали. — Эй, Ловец, — а потом он вдруг улыбнулся и зачем-то сделал вид, что треплет её причёску, на самом же деле ладонь проплывала над девичьей макушкой, не потревожив ни единого волоска; Шеради прикусила губу и опять зажмурилась — уже совсем по другой причине, уже совсем по-другому. — Спасибо, что не отфутболила. Когда красноглазый к тебе разговаривать пошёл, я думал — всё. Орал тут, как резанный. Теперь понятно, откуда взялась краснота на лице. Син всё слышал. Всё видел. И, невидимый, кричал здесь во всё горло. Надрывался. Впрочем, Шеради это не разжалобило: она тоже, надрываясь, звала его, до ночи бегая по Эфл-Тейну и пугая горожан. Один-один, значит. — У меня к тебе просьба, — сказал Син, отходя на пару шагов и пряча руки за спиной. — Смейся, что хочешь обо мне думай, но очень тебя прошу… Не отдавай меня Империуму. И обратно к богу тоже не ссылай. Даже после Дня Определения. Дай мне пожить это время, а потом лучше сама, своей рукой меня с лица Земли сотри. Соблюдая все ваши ритуалы, торжественно, с помпой. — Ты дурак? — устало спросила Шеради. — Сама дурак! Что это были за выходки там, на мосту?! — Так явился бы и вразумил! — Я кому сказал, что спасать не буду? И кто я тебе, по-твоему, — нянька?! — А я тебе?! Слова ему не скажи. Пальчиком тронь — сразу в окно и дёру. Ищи его потом по всему городу. — А я просил себя искать?! И вообще, если не поняла, я так уберечь тебя старался! — А я просила себя уберегать?! Они так увлеченно грызлись, что даже не заметили момент, когда фокусы Ребэлиума перестали действовать — оба обрели наконец видимость и плотность. К Шеради вернулась способность к движению. Она только что поняла, какое же это счастье — вдоволь намахаться руками во время спора. Раздвоенные уличные фонари иногда помигивали, как будто смаргивая ночных насекомых, забившихся под их жестяные веки. С дубов падали жёлуди, то и дело со стуком отскакивая от крыш «домиков для панд». Компания молодых весёлых людей с гитарой пришла в парк и собиралась угнездиться на облюбованную лавку, но услышав Сина и Шеради, прошмыгнула глубже в темень с хохочущим перешёптыванием «ой, тут, кажется, занято». — Вот же, — щёлкнул языком фуйо, когда спорщики изрядно выдохлись. — Прав был красноглазый. Сплошные нервы — с девчонками дела иметь. — И я не врала, когда говорила, что возьму сейчас вон ту палку и… — Да. Я понял. Тебе со мной не легче. Ты всего лишь девчонка, а я фуйо Боли и Смерти. — Это я уже давно поняла и… Погоди, что значит «всего лишь девчонка»? — Ах, да-да, не «всего лишь девчонка», а суровый, всесильный Ловец, который сейчас возьмёт вон ту палку — будет немилосердно карать и всё такое, но это потом, ладно? Я сейчас серьёзно. Ты должна знать, что это я Фано покалечил. — Да. Твое предназначение его покалечило. — И это из-за меня Империум довёл его чуть ли не до отшельничества. — Из-за твоего предназначения. — От Фано ушла жена и забрала сына. «Какая-то неземная тварь тебе дороже безопасности собственной семьи». Так, кажется, она говорила. — Империум кого хочешь доведёт. А у неё ребёнок. Конечно, она испугалась, — отвечала ему Шеради, как запрограммированная. — Они всё равно погибли, — продолжал Син, вновь стекленея глазами. — Великая эпидемия. Когда я вернулся, Дефиртэ… устроил мне «отработку за трехмесячный отпуск среди людей». Холодок пробежал по спине Шеради: божественные сущности всегда представлялись ей как-то смазано и эфемерно, а теперь, «Дефиртэ» — одно из имен Бога Смерти, Боли, Скорби и Кладбищ, прозвучало так живо, что перед глазами всплыла, чуть ли не бытовая картина. Син возвращается из мира людей обратно, и Дефиртэ — бледный, костлявый начальник — с нехорошей улыбкой говорит ему: «Ну, что, Син? Как отдохнул? Как в Эфл-Тейне погода? Ты давай больше Ловцам не попадайся, а то, пока тебя не было, смотри, сколько дел навалилось. Вот тебе список — иди, убивай. Отрабатывай». — Самолёт с Ловцами — отчасти, тоже моих рук дело. И там были твои друзья. — Зачем ты говоришь всё это? — шёпотом спросила Шеради, программа повторения «это не твоя вина» внутри неё дала сбой. — Чего ты добиваешься? — Сам не пойму, — честно ответил фуйо. — Прости. Я не хотел втягивать тебя в неприятности. Когда увидел ловушку с журналом-приманкой… То есть, так делал только Фано, понимаешь? Я и правда подумал, что это он. Что он меня ждёт… Я был так счастлив. Дубы легонько шелестели. Если закрыть глаза и забыть, где находишься, можно было подумать, что это шум маленьких зелёных волн на море. Шеради, сосредоточенно хмурясь, полезла в карман: — Уж извини, что я не Фано, — она достала картонную коробку со скрепками. — Но, как и он, я хочу стать для тебя кем-то близким. Она сцепляла скрепки одну с другой и один с другим сцепляла доводы: — Ты показал мне птиц, что прилетают к нам на веранду. Ты дал понять, что я обладаю настоящей роскошью — возможностью жить, как мне хочется, а для того, чтобы почувствовать всю полноту жизни, можно просто погулять у реки. Я с родителями поговорила, благодаря тебе. Они меня по-прежнему любят. Она сплела один скрепочный браслет, потом другой — чуть поменьше. И в завершение соединила их между собой длинной, почти метровой цепочкой. В коробке осталось только две скрепки — обычная и какая-то слишком мелкая, неформатная, случайно угодившая сюда из другой коробки. — Извини, это не очень по-человечески, но вот, — Шеради показала Сину тонюсенькие скрепочные наручники и жестом приказала вытянуть вперёд руку. — Это усилок для амулета. Теперь уж ты никуда не денешься. По крайней мере, сегодня. Вторым браслетом она окольцевала своё собственное запястье. Самодельная цепочка повисла между Дарующим и Фламини блестящим мостиком. — Пусть ты и фуйо Смерти, но я не знаю существа, которое бы ценило жизнь так же сильно, как ты. Знаешь… всё будет нормально. Я что-нибудь придумаю, Син. Ветер крепчал. Волны несуществующего моря накатывали всё сильнее. Откуда-то донеслась неровная гитарная мелодия. Тренькнули и потёрлись друг о друга скрепки: Син осторожно поднял ладонь, как будто собираясь вновь прикоснуться к её щеке. Но тут же вспомнил, что пальцы его уже успели обрести материальность, а вместе с ней и все остальные жуткие свойства. Он отвёл взгляд, и рука его повисла, как бесполезный канат в «панда-парке». Ветер настырно баламутил листву дубов. Обосновавшаяся неподалёку компания смеялась: что-то у кого-то куда-то улетело. Шеради закрыла глаза и услышала буйное зелёное море. Накатило. Забыв обо всём, она обняла его, словно бросаясь в воду. И от боли хлопнулась в обморок. … Кто-то вылил ей на лицо воду, и она очнулась. Села. И, между прочим, чувствовала себя относительно хорошо. Голова была лёгкая, в глазах не темнело и не мутилось. Только горела спина, будто её натерли наждачкой. Запястье под браслетом покраснело, скрепки отпечатались на коже, как следы подошв на первом снеге. В волосах — листья и мелкие веточки. Трава кое-где примята дорожкой, будто по ней волочили мешок. Шеради посмотрела наверх. Нашла взглядом журчащий фонтанчик и Сина. Это он волочил её здесь прямо по земле. Не смея прикоснуться или взять на руки, чтобы не причинить ещё больше вреда, тянул за цепочку их общего амулета, как тянет рыбак за леску, вытаскивая из воды крупную рыбину. — Я сознание потеряла, да? — буднично спросила Шеради, пальцами вычёсывая из волос желудевую скорлупку и про себя решая, что с «питательными прикосновениями» нужно будет что-то делать. Как-то повышать болевой порог. Тренироваться на кипятке, например. Или ходить по кнопкам. Син ничего не ответил. Держался за рычажок фонтана и лишь повторял, как заведённый: — Никогда так не делай. Больше никогда так не делай. Никогда так не делай, поняла? … Совсем скоро она пожалела о том, что физически связала себя и Сина амулетом из скрепок. По дороге домой, этот дурак опять залез на крышу канатного трамвайчика, и ей пришлось двадцать минут сидеть неподвижно с поднятой и высунутой в бесстекольное окно рукой. Зато, когда они, связанные, шли рядом — в полуметре друг от друга, Шеради представляла, что держит его за руку. Конечно, она не могла этого знать, но Син представлял то же самое. … Был третий час ночи, но в доме учителя не спали. В гостиной громко беседовали, чем-то шумели. У входа стояло десять строгих синих чемоданов. — Это Хан, что ли, собрался съезжать? — предположила Шеради, сбрасывая тенниски. — Узнал, наверное, горькую правду о своих клёцках, — подхватил Син и, вынужденный теперь повсюду следовать за Ловцом, прошёл в столовую по её следам. Из прикрытой гостиной доносились голоса: — … не знаю насчёт вашего средства, но боярышник и дикий мёд точно должны помочь. — Экого умника к нам прибило, — со смешком проворчал Фано; видно, ему стало лучше, и он даже попросил спустить себя вниз. — А насчёт рецепта-то что? — всё хотел привлечь к себе чьё-то внимание Хан Говэр. — Корица, говоришь, подойдёт? — Вполне. Только я бы ещё отделил белки от желтков и украшал сахарной клюквой. Кислинка нужна. — О-о-о! Из гостиной выпорхнула Находка в своей ночной майке «секс, наркотики, рок-н-ролл». Волосы у неё были заплетены в такую умопомрачительную косу, что хоть состригай, неси в музей и выставляй, как произведение искусства. — Ой! С возвращеньицем! — она заметила Шеради, а Сина предпочла не замечать — затормозила на пятках, ладошкой придерживая живой цветок — трогательное дополнение к причёске. — Шери! Ты упадёшь! Ты просто очумеешь от того, кто к нам пришёл! Шери даже к падению как следует не подготовилась; дверь гостиной вновь отворилась и… — Здравствуй, госпожа Шеради. Я Оскулум, служитель Бога Любви Арохи. Ему не обязательно было представляться. Любой житель Эфл-Тейна, разбуженный ночью, легко сможет вспомнить имя знаменитого на весь город фуйо и описать его внешность в мельчайших деталях. А Шеради, к тому же, во всех красках помнила их встречу во время «Речей». И его улыбку. И протянутую руку. И прикосновение, от которого… У неё заколотилось сердце. Оскулум с приветливой нежностью улыбнулся. Преклонил перед ней колено и взял в ладонь её свободную от амулета руку. — Прошу прощения, что не смог прийти раньше. Но теперь — я твой. И поцеловал тыльную сторону ладони. Прикрыв глаза. С какой-то даже рыцарской преданностью. Шеради потеряла дар речи. Ей показалось, что на мгновение всё вокруг потерялось. Исчезло. Что, кроме неё самой и сказочного Оскулума, во всем мире не существовало больше ничего. И никого. Даже Сина. Хотя, на самом деле, Син-то, конечно, никуда не делся. И, наблюдая за тем, как стремительно сейчас менялось его лицо, Находка и Хан Говэр чуть не попадали со смеху.