Синие паруса

В этой главе должен был быть чистой воды стеб и троллинг, но попытки написать его успехом не увенчались. ___________________________________________________________________________________________________________ - Ты не похож на адмирала, – говорит боцман, пуская кольца дыма из своей любимой трубки. Вечер. Солнце медленно опускается за горизонт, легкий бриз путается между старыми, просмоленными ветрами и солью, парусами, а темно–синие волны игриво ударяются о борт каравеллы, и в воздухе, пропахшим солью и табаком, разлиты спокойствие и безмятежность. - Ну… - Рональд выглядит смущенным, – оно внезапно как–то все получилось. Я случайно военному судну помог, а там наш губернатор был, и он так впечатлился, что выбил мне место среди военных. А потом была пара – другая рейдов, в которых мне удалось показать себя. Пошло повышение за повышением. А потом губернатор Грейс съездил к королю и выбил мне должность адмирала. Я и опомниться-то не успел. - Что неужели вот так вот? И на войне ни разу не был? - Нет. Да и потом, я же не королевский адмирал. Ну и… не знаю… я не слишком-то уверенно себя чувствую на этой должности, если честно. Мне вот так вот больше нравится. Как сейчас. Оно как–то… душевнее, – тут он отчаянно залился краской. – Мне и убивать-то еще не приходилось. И с девушками не… - От оно как, – добродушно бурчит старик. – Да, сынок, не обижайся, но до адмирала ты еще морально не дорос. Нет, ты славный малый, но птенчик еще совсем. Рано тебя еще. Адмиралы, они ж закаленные, они пороху нюхали, в жизни всякого повидали… поторопился ваш этот-то… губернатор. - А Роб я на одном из балов у него увидел. Меня тогда только назначили, и стою я такой с бокалом белого вина, и тут объявляют: "Леди Роб Шеридан Грейс". И входит она. Платье нежно–зеленое, как трава весенняя, и глаза словно дягиль, и волосы как ночной бархат, и так уложены хитроумно, а я смотрю на них и мне им свободу дать хочется… Как громом меня тогда поразило, понимаете? Бокал из рук, вдребезги, а я и не заметил, я к ней сразу, мол, не станцуете ли вы со мной? И она говорит «да»…. А в середине танца у неё все держатели слетают, и волосы густым водопадом по плечам… и миндалем пахнет… И кожа такая… молочно–белая… не иначе как богиня какая сошла на землю в её обличье. - Тебе бы стихи писать, парень, – смеется боцман, щуря свои серые глаза, а Рональд краснеет еще сильнее. - Я и пишу. Не только про Роб. Про все. Только не говорите никому, ладно? Не мужское ведь это дело… и уж тем более не моряцкое. Не адмиральское уж точно. - Не скажу, будь спокоен. - Думаете, с ней все в порядке? Почему если она у Призрака, то он держит её в плену? Он обещал мне, что вернет её. - Он пират и продал дьяволу душу. Все элементарно. - Но он показался мне… не знаю, как сказать… смотрю на него, и возникает ассоциация с суровыми скалами северных краев. Я их никогда не видел, правда, но в книгах пишут… Неужели он мне лгал? Но он не похож на лжеца. Тут что–то не так! Боцман не отвечает, размышляя о том, что адмирал слишком юн и наивен. И ведь действительно – птенчик. Ему бы матросом рядовым, да девушку какую попроще, такую же наивную и мечтательную, и уж никак не на такую серьезную должность. Слишком рано еще. Не закалился еще характер, не развился, не затвердел внутренний стержень. Хотя человек хороший без всяких сомнений. Только вот без того сумасшедшего костра, который полыхал внутри у Роб. Со временем из него может выйти прекрасный адмирал, но рано… слишком рано… Кольца дыма улетают к окрашенным в красное золото небесам, и на душе у старого моряка невероятно спокойно. Он уверен: все разрешится именно так, как должно. И никак иначе. *** - Что Вы думаете об этом мальчике, капитан? – поинтересовался Джонни, наблюдая за тем, как упомянутый мальчишка драит палубу в компании еще нескольких человек. - Обычный мальчишка, наглый и хамоватый, – отзывается капитан, задумчиво ведя пальцами по краю штурвала. – А что? - Не знаю… мне кажется, он немного странноват. Чувствую я: в нем что–то не то, только понять не могу, что именно, – пожимает плечами матрос. – Хотя, возможно, это уже паранойя на старости лет. - Думаешь, его стоит списать на берег? - Не знаю. Там видно будет. Мне он нравится, если честно. Я как историю начну рассказывать – он один из первых подходит. Садится, слушает, глаза горят, и вроде здесь он, а вроде и не здесь. А вот Вы уже давно не ходите слушать моих историй. Мне немного обидно, если честно. - Тогда почему ты молчал? - Случая подходящего не было поговорить. А с Воробьишкой Вы все–таки осторожней. Чует мое сердце: от него можно ожидать капитальнейшей пакости. - Ветер переменился, – все так же задумчиво сообщает Грегори. – Как бы шторма не случилось. Не в первый раз, конечно, но… - Вы совсем меня не слушаете, капитан. - Что? Ах да, истории… истории… все мы однажды уйдем в историю… Джонни пожимает плечами и отходит, понимая, что сейчас с капитаном разговаривать бесполезно, ибо тот впал в очередной приступ задумчивости, которые в последние полгода случались все чаще и чаще. Чаще, чем раньше. Впрочем, Джонни редко когда мог понять своего начальника. Казалось бы – пират как пират, без всякого милосердия и благородных замашек, но что–то, тем не менее, выделяло его среди других многочисленных пиратов. Удачливость? Постоянное, едва ли не титаническое спокойствие, имевшее множество эмоциональных оттенков? Здоровый черный юмор? Нет, это все было и у множества других, но вот чего у других не было точно – такого трепетно–нежного отношения к кораблю, словно тот был живым существом, а не бездушным куском дерева. Джонни это казалось странным, но довольно интересным, хотя, по его мнению, «Черный Призрак» был такой же деревянной посудиной, как и все прочие корабли, только с совершенно нестандартным украшением для носа, изображающего птицу феникс, огромным размером (шутка ли – водоизмещение три тысячи тонн), а во времена бытности частью королевского флота, когда на его борту находились одновременно до трехста солдат, то он был вооружен примерно сотней орудий различных калибров и наименований и множеством бочонков с порохом, ядер и других метательных снарядов.* - Веселый мертвец, пастырь черных овец… - доносится до Джонни голосок Воробьишки, переводя мысли его в совершенно другое русло. Почему маленький юнга стал внезапно так его напрягать, при всей окрепшей к нему за эти три недели симпатии, Джонни не знал, а постоянные наблюдения результата не приносили. Юнга вел жизнь самого обычного пацана: курил, лазил по мачтам, как мартышка, травил похабные анекдоты и смеялся над бабской тупостью, дерзил всем подряд, матерился, играл в карты и выполнял капитанские поручения. И все–таки, было в нем что–то неуловимое, что заставляло старого морского волка относится к нему с настороженностью. Но что? *** - Если ты проиграешь, то переоденешься в женское платье, – выдает Роб, старательно размешивая колоду. Шторм все–таки разыгрался, но небольшой, и теперь члены команды храпели изо всех сил, в то время как юнгу поставили нести вахту. Роб особо не возражала: ей всегда нравилось сидеть и размышлять в гордом одиночестве, и она не стала упускать свой шанс. Правда, поразмышлять у неё так и не получилось. - Сегодня полнолуние. Готов продать свою душу дьяволу, маленький паршивец? Роб подскакивает на месте, отпрыгивая от капитана как можно дальше, и достает саблю из ножен. - Я… я буду кричать! - Это тебе не поможет, – сообщает он ей с интонацией пастыря, читающего заупокойную молитву. – Вся команда верна повелителю Ада, что жаждет получить твое невинное детское сердце! И да станет у него больше на одного слугу и… - заунывная похоронная интонация сменяется неожиданно громким хохотом, приведя Роб сначала в недоумение, а затем в бешенство. - Это было не смешно! Я ведь чуть не сдох от ужаса! - Да, твое лицо было и впрямь неподражаемо. Но согласись, нельзя же не высмеять твою веру в Бога. Тебе пора отойти от этих сказок. Роб хочется плакать от злости и ощущения униженности. Она, конечно, не была идеальной божьей последовательницей, но её вера всегда была для неё чем–то святым и неприкосновенным, и все относились к этому уважительно, до тех пор пока этот ужасный человек не потоптался по ней. - Не соглашусь. Давай, насылай на меня свои неприятности, но не смей отбирать у меня мою веру! - Маленький наивный ублюдок. - Да пошел ты! И плевать, что этот человек – капитан, к которому, по хорошему, надо относится с уважением. Сейчас Роб его ненавидела как никого другого. Впрочем, ненависть быстро сменилась чувством ужаса, когда её резко прижали к краю борта, приставив к горлу кинжал. - Ты забываешься, Воробьишка. То, что я позволяю тебе называть себя на "ты"… - Грегори не договаривает. Что–то во внешнем облике юнги смущает его, но через пару секунд мысль теряется, а вместе с ней теряется и злость, уступая место привычному спокойствию и равнодушию. – В карты играешь? - Слепой что ли? Каждый вечер. - Сыграем? Все равно делать нечего. - Спать пойти, конечно же, не дано? - Не дано. Ну, так что? - Хорошо. Чур, колоду я размешаю сам. - Да пожалуйста. - Если ты проиграешь, то переоденешься в женское платье. Роб надеется, что он удивится и перестанет на секунду следить за тасовкой карт, но её надежды не оправдываются. - А если выиграю я, то в платье переоденешься ты. У меня как раз в каюте завалялось одно. На секунду Роб перестает размешивать колоду. - Зачем ты хранишь у себя в каюте женское платье? Ты что мужеложец? Или этот… из тех, кто мечтает быть другого пола? - Ты совсем больной, или как? Нет, конечно. Оно там лежит, с тех времен как… забей. Это старая история. - Возлюбленную потерял? Она умерла в твоей каюте, и с тех пор ты хранишь это платье на память о ней? Роб откровенно издевается, но Грегори этого не понимает, с недоумением дотрагиваясь своей ладонью до мальчишеского лба. - Странно, температуры у тебя вроде нету. Тогда почему ты городишь всякий бред? - Ах да, я совсем забыл, что ты бездушный пиратский капитан, который не верит в любовь и отрицает её существование, – фыркает Роб, попутно раздавая карты. – Подкидной, переводной? - Давай в подкидного. Три партии. - Ага. Первую партию разыгрывают в ничью, а в начале второй удача улыбается юнге. - Я никогда не отрицал существование любви, – говорит внезапно Грегори, забирая очередной кон. – Но и никогда не сталкивался с нею, по причине отсутствия на моем жизненном пути достойных женщин. Умею ли я любить? Не знаю. Я никогда не заморачивался этим вопросом, потому что у меня всегда было две любви: море и это судно. Этого мне более чем достаточно. - Ты странный, – отзывается Роб и внезапно хмурится, поняв, что не способна отбить атаку противника. Через несколько минут она потерпела поражение. - Все мы странные. Разве нет? - Ты все равно странный. Сидишь и играешь с юнгой в карты. Зачем? - Я часто составляю компанию тем, кто несет вахту. Это своего рода традиция, так что ты не первый и не единственный. Давай сдавай. Роб сдает, но и в этой партии удача от неё отвернулась, ввергая душу в панику, при мысли о том, что её пол раскроется, стоит ей показаться в платье ему на глаза. И что тогда? Но Фортуна милосердна к ней. - Ладно, потом оденешь как–нибудь. Мне слишком лень куда-либо идти. - И все–таки, откуда платье? - Отец как–то катал на этом корабле мою мать до соседнего городка. С тех пор и завалялось. Я все продать хочу, да руки никак не дойдут, забываю про него постоянно. - Отец? - Ну, не из пены же морской я появился, верно? - Я не про то. Это корабль твоего отца? - Ну… да. А что? - Он был пиратом? - Он адмирал королевского флота, а этот корабль когда–то звался «Легенда» и был флагманом во множестве сражений. Но потом, волею судьбы, он стал тем, кем сейчас является. - «Легенда»? Та самая? О господи, да её же считают пропавшей без вести! Я читал… - Роб осекается, поняв, что едва не выдала свою тайну. - Не знал, что об этом пишут в книгах, которые предназначены для общего доступа, – глаза собеседника подозрительно сузились. – Что–то ты темнишь, Воробьишка. - Я… я… я просто из знатной семьи, – решается открыть часть правды Роб. – Ну, так получилось, что однажды я затерялся в порту, попал на свое судно, а дальше ты знаешь. - Ясно. Уже позже, перед сном, Грегори приходит в голову, что Воробьишка чем–то похож на пропавшую аристократку, портрет которой лежит и пылится у него в тумбочке, и которая, наверняка, подохла в сточной канаве, но он отвергает эти мысли. Мальчишка явно провел на море не один год, да и потом, какая нормальная аристократка оставит свое теплое и безопасное гнездышко по доброй воле? Да, она определенно пошла на корм червям. Но все-таки Джонни был прав. Было в этом юнге что–то очень странное, неправильное, ненормальное… - Пожалуй, его все–таки стоит списать на берег в первом же порту. Хватит с меня всяких странностей. Этого недоадмирала с его просьбами и мольбами вполне хватило. Ответом ему была тишина, нарушаемая шелестом морских волн.