Эмбрион

POV Беззубика.

      Просыпаюсь, будто бы от дикого дурмана. Пылкий аромат тела, измазанного кровью и спермой, сочащегося тонкими нитями пота, исчезал, но не резко, а плавно, задевая при этом каждый сантиметр напряжённого тела, могущество которого словами достаточно сложно описать. Я повернул свою мордашку в сторону неба. Темно. Ветви деревьев загораживают обворожительный вид: где-то вдали мерцали сотни, тысячи звёзд, а там, за пределами глаз, их было во много раз больше. Как мне хотелось хоть раз достичь высоты хотя бы самой крохотной звёздочки. Хотя, по правде говоря, имею довольно-таки смутное понятие о том, каковы их размеры.       — Кх... кхем... крг-х.       Сии звуки донеслись до моих ушей. Внезапно воспоминания стали накатывать, обдавая холодным жаром. Стискиваю зубы, слегка шевелю из стороны в сторону хвостом, внимательно смотря на тело, валяющееся в крови и прочих выделениях на земле. Одежды фактически нет, всё разодрано в клочья. Ран полно. Кряхтит сквозь сон или же обморок. Хотя, вероятней второе.       Мордой касаюсь его тела и чувствую, как меня пронизывает связь. Дикая, могущественная, такая родная. Я не мог понять, что со мной происходит, но пустота внутри чрева всё объяснила.       Он забрал мою беременность себе. Интересным было то, откуда же Иккинг смог узнать о столь изощрённом методе, который оказался так кстати. Детали вылетали из головы прочь. Вспомнился настой, который дала старушка Готти парню. Кажется, стало понятно: действие было парным, оно задевало не только того, кто выпил снадобье, но и того, кому желал помочь. Странная штука, однако. Мне не нравились такие методы, но порой лишь подобные мерзости и бывают эффективными.       Мало кто знает, но мы, драконы, много размышляем. Наше сознание полно мыслей, которые не выразить человеческими словами, а существование наше длинное, оно гораздо больше жалкого отрезка времени, данного обычному человеку. И становится жутко грустно, когда понимаешь, что придётся расстаться когда-нибудь с другом, что был тебе столь близок. С первым другом-человеком.       И вот, его тело, всё окровавленное, лежит подо мной. Чувствую, что Иккинг вот-вот погибнет, но не переживаю. Просто знаю, что он не может умереть, ибо слышал некогда о том, что человек, перенявший дитя от фурии, пока не родит, не сможет отбросить концы. Прости, парень, но тебе придётся выносить моего ребёнка и каким-то образом даже родить его.       Впрочем, связь между нами разжигалась ещё до этого, где-то в начале беременности я мог заметить, как Хэддок касается своего живота, в недоумении бормоча себе под нос нечто о том, что там что-то жаркое. Да, дитя уже тогда нашло себе новое вместилище, но не будь этого странного напитка, подсунутого Готти, я бы ни за что в жизни с ним так не поступил. Иккинг мне слишком дорог. Но теперь уже ничего не исправить. Сделанного не воротить, а объясниться я не смогу, оставшись для него до конца его дней лишь глупым животным, которое едва его понимает. Обида в любом случае затаится внутри хрупкого человечка.       Прости меня, парень. Я не хотел. И сейчас, глядя на то, как ты открываешь глаза и затуманенным взором смотришь на небо, думая, что видишь его в последний раз, хочу подойти поближе, обнять тебя крыльями, укрывая от всех мирских забот, ото всех бед, от всего.       Я люблю тебя, Иккинг. Но не в смысле лирически-пошлом, жутко низком, том, который нам довелось испытать на себе. Нет, я люблю тебя, как своего лучшего друга, ради которого теперь действительно готов на всё. Ты — мой груз, моя обуза, которую продолжу тащить на себе, на этом дурацком и жутко бесящем седле. Пускай. Пускай останусь лишь ездовым животным, способным пускать огонь и летать, пусть не буду чем-то большим для тебя более, ибо столь низко обошёлся... Пускай...       Веки мои плавно опускаются, закрывая глаза. Ничего не вижу. Сама тьма — мой хранитель. Я подожду.       — Б... б-б-б... — слышу нечто невнятное в сторонке.       Смотрю, а это Иккинг тянет ко мне свою руку.       Да как ты можешь-то звать меня к себе после такого?! Как?! Вот, кажется, что драконы все такие невозмутимые, да? Что их ничем не пробить? А вот не так это! Внешне мы редко выражаем свои эмоции, если того не желаем, а вот внутри иногда такое происходит, что с ума сойти можно от наплыва эмоций, накрывающих с головой.       — Без... з-з... у... — Иккинг тщетно пытался произнести моё имя. Я же не желал больше смотреть на его страдания, а потому подхожу как можно ближе, позволив ему трепетно коснуться моей мордашки. Как же так, Хэддок? Что творится в твоей голове, чего понять не могу я?       Объясни мне когда-нибудь, ладно? Хотя... мы всё равно не сможем поговорить.       Улыбается. Вот уж!..       Я тоже растекаюсь в улыбке, растворяясь в эмоциях, что бушуют внутри. На смену ночи же приходит утро. Такое яркое, пронзительное. Кажется, мы здесь уже целую вечность. Но вот раны парня затягиваются, даже мелкие синяки буквально-таки растворяются на глазах.       Иккинг, опираясь на меня, поднимается на ноги. Его глаза до сих пор покрасневшие, ободранные руки такими и остались. Кажется, ему было бы удобней чем-нибудь прикрыться, но одежды фактически нет. Так, быть может, стоит вернуться и одеться там во что-либо? Или же проверить дом, переживший пожар? Да, именно так и стоит поступить. Теперь слегка толкаю его мордашкой, пытаясь намекнуть, что нам не мешало бы полететь отсюда, но тот встал, как вкопанный, смотрит на что-то.       А... ну да, живот. Он стал слегка округлым. Если бы парень был одет, это не стало бы столь заметным, но сейчас, когда жалкие тряпки не прикрывали его тело, беременность чертовски заметна.       Ему нечего сказать. Иккинг гладит меня и наконец-то забирается в седло. Отлично. А теперь просто доверься мне, я не подведу, парень. Не подведу.