Моккачино

Уилсон просто исчезает с горизонта после похорон Хауса, которые свернулись быстрее ожидаемого из-за его слов, которые хоть и отражали истинное положение дел, но были явно не к месту. Впрочем, всем всё и так было ясно: Уилсон просто злился на своего лучшего друга. Да и как иначе, в этом и впрямь был смысл, Уилсон был болен, его единственным желанием было провести последние месяцы жизни рядом с самым близким человеком, а этот человек просто бросился в огонь – в фигуральном и не очень смысле – не справившись с обстоятельствами. Так что Уилсон уходит с похорон самым первым, раньше, чем в землю кладут гроб, уходит и уже не возвращается, и никто его в этом не винит. Чейз не винит и Хауса, и во время похорон у него внутри всё ещё сидит то детское ожидание, что бывший начальник вот-вот встанет из гроба (как по волшебству срастутся все кости, восстановится плоть и его разум во всём своём величии) и, задорно ухмыльнувшись, скажет что-нибудь вроде: «Повелись, да? Ха!». Но ничего не происходит, и деревянная крышка постепенно скрывается от глаз под толстым слоем земли. Когда Форман около недели назад набрал его и, торопясь и заикаясь, рассказал о пожаре, Чейз просто рассмеялся, настолько абсурдной была эта новость. Разве мог Хаус быть мёртв? За десять лет их общения (недодружбы, недомолвок, недосказанностей, недоверия и прочих «недо» тоже) Чейз уверился в уникальной выживаемости этого диагноста. Да и как могло быть иначе? Хаус выжил после опасной операции на ноге, после пулевого ранения, после удара током, после болезненного разрыва с Кадди. Хотя и не поспоришь, что эта смерть была как раз в духе Хауса. Погнавшись за кайфом и несбыточной надеждой на уменьшение боли, сгореть в доме, оставив после себя несколько сотен спасённых жизней и людей, которых он натаскал до самого правильного уровня. Форман решил, что у него не в порядке с головой, и Чейз не мог его в этом винить, потому что знакомство с Хаусом и так что-то изменило в нём, а его смерть лишь ухудшила. После похорон он провёл бессонную ночь, разбирая коробки со старыми делами и то и дело давясь слезами. Он вспоминал Воглера, Триттера, аутичного мальчика, который был первым человеком, благодарным Хаусу без каких-либо признаков ненависти. Как правило, люди, которые меньше других способны выражать свои чувства, испытывают их гораздо сильнее. Когда часы показали 4:42, Чейз, наконец, заставил себя признать, что Грегори Хауса больше нет. Он снова покосился на тёмно-зелёную папку с отчётом о смерти, лежащую на полу в самом дальнем углу комнаты. В заключении довольно чётко говорилось, что хотя тело и прилично обгорело, зубы совершенно точно принадлежат Грегори Хаусу. Отрицать реальность стало гораздо менее возможно, и всё же какая-то часть внутри Чейза (преимущественно та, что иногда не могла оторвать взгляд от губ Хауса, тащилась от его запаха, обожала спорить с ним и подолгу смотреть в глаза) не хотела принимать действительного положения дел. - Я думаю, что тебе нужно возглавить наше отделение диагностики, - сказал ему Форман уже утром, когда они привычно встретились в «Энцо» в одиннадцать для позднего завтрака. Они делали так каждое воскресенье, и временами к ним присоединялся Тауб, если у него было время. Чейз растерянно моргнул. Мозг его после почти бессонной ночи отказывался работать, как положено. - Но почему я? – наконец спросил он. - Потому что ты лучший из всех, - пожал плечами Форман, принимаясь за только что принесённый омлет. Чейз проследил, как пар поднимается над тарелкой и прислушался к себе. Есть не хотелось, а вот спать – адски. – И потому что Хаус бы этого хотел. - Ну конечно, - усмехнулся Чейз, кивая появившемуся в дверях Таубу. – Учитывая прошедшие десять лет? Ты меня явно с кем-то путаешь. Он был бы счастлив, будь это ты. - Вовсе нет, - решительно возразил Форман, направляя на него вилку как шпагу. – Он всегда был уверен в тебе, уверен, что ты справишься. Десять лет он готовил тебя к этому. - Я бы остался, если ты станешь главой диагностического отделения, - заметил Тауб, усаживаясь рядом. – С Пак и Адамс делать там нечего, и кроме тебя никто не смог бы нас направлять. Милая официантка Лидия, которая всегда обслуживала их столик, принесла Таубу его блинчики с сыром и ветчиной и американо и, потрепав его по плечу, поинтересовалась, как дочки. Пока Тауб рассказывал историю о том, как Софи нашла зелёнку на столе и, пролив половину себе и сестре на руке, изрисовала стены, Чейз пялился в кружку с его кофе и думал о том, что на самом деле это «Лонг Блэк», а не американо. Чейз достаточно долго работал в Старбаксе во время учёбы в медицинском и прекрасно знал, что для настоящего американского кофе эспрессо не добавляется в горячую воду, из-за чего появляется характерная пенка. У Тауба в чашке пенка была. И наверняка, ему было абсолютно плевать, он, может, половину жизни пил «Лонг Блэк» и думал, что это американо. В теории, Чейз должен был бы пить этот «Лонг Блэк», но он не мог себя заставить это сделать даже из чувства патриотизма*. Он предпочитал мокко, который смягчал горькость кофе благодаря добавлению какао, а летом – фраппучино**, исключительно потому, что он напоминал молочный коктейль. Да, Чейз больше всего на свете обожал сладкое, и в этом обычно проявлялось его сходство с Хаусом, который ни дня прожить не мог без шоколадных батончиков. Когда Форман уже доел свой омлет и принялся за чай с лимоном (потому что, несмотря на жуткое пристрастие к кофе, он любил воскресным утром пить чай), Чейзу принесли французские тосты. Он привычно полил их апельсиновым джемом и вздрогнул, услышав шум проезжающего мимо кафе мотоцикла. - Прошло так мало времени, а мы уже нашли ему замену и живём со спокойной душой дальше, - сердито выпалил Чейз с набитым ртом, заедая собственное возмущение. Он совсем расклеился как какая-нибудь школьница, ему определённо не хватало кого-нибудь, кто мог назвать его девчонкой или Златовлаской, или австралийцем, или как-нибудь ещё. С другой стороны, он имеет право расстроиться: не каждый же день умирает человек, который был рядом на протяжении десяти лет и который вроде как был… дорог. - Мне тоже не хватает его, Чейз, - покачал головой Форман и грустно улыбнулся. – Я постоянно жду, что он ворвётся ко мне в кабинет, отпустит какие-нибудь дурацкие комментарии, предложит какую-нибудь нелепую теории и попросит разрешения на очередной опасный тест. Но этого не происходит. - Без присутствия Хауса и его постоянных шуточек даже как-то неуютно, - согласился Тауб, отложив вилку и нож, и немного склонился к столу. – Но мы же должны жить дальше. Может быть в глубине души, он бы этого хотел. Какая-то его добрая часть, по крайней мере. - Он бы хотел, чтобы мы все страдали и убивались, а у него было бы место в партере на эту трагедию, - хмыкнул Чейз. - И это тоже, - кивнул Тауб, возвращаясь к блинчикам.

***

Чейз входит в Принстон-Плейнсборо уже в среду и у стойки регистратора натыкается на Пак. Она удивлённо слушает его сбивчивые объяснения, кивает, улыбается, обнимает его и уносится, как подозревает Чейз, рассказать об этом Адамс. Форман с широкой улыбкой встречает его на выходе из лифта и торжественно вручает папку с новым делом, а на прощание хлопает по плечу. Ни диагностический кабинет, ни кабинет Хауса совсем не изменились, все вещи лежат на своих привычных местах: и модель человеческого мозга, и огромный глаз на подставке, и даже красно-серый мячик, что раньше так часто прилетал в его голову. Чейз не намерен убирать вещи Хауса, потому что начни он разбирать их, у него начался бы истерический психоз. Он в этом уверен. Так что Чейз просто вытаскивает из сумки рамку с фотографией и ставит её на стол. Фотографии лет семь или восемь, ещё из тех времён, когда Кэмерон была брюнеткой, Форман – простым подчинённым, он сам не распрощался с чёлкой, а Хаус был жив. Чейз даже не помнит, при каких обстоятельствах был сделан снимок, помнит только, что был какой-то праздник. Стул такой же удобный, каким он его помнил, и в кабинете так же светло, и всё это дарит Чейзу ощущение тепла. Он смотрит сквозь стеклянные стены на свою – и как странно это звучит – команду и понимает, что больше нигде не хочет быть, кроме этого места. Адамс ловит его взгляд и подмигивает. Чейз встаёт и идёт к ним, когда она машет ему рукой. Он совсем не знает, что именно нужно сделать, как поприветствовать их и что сказать, но Джессика обнимает его и с улыбкой сообщает, что никто другой бы не подошёл на это место. Чейз улыбается в ответ и демонстрирует четыре синих папки. - Новое дело, - сообщает он. – Давайте все ещё раз докажем свою компетентность. Они успешно завершают дело через три дня и благополучно берутся за следующее. Ко времени похорон Уилсона у них на счету около 42 спасённых жизни и два трупа не из-за врачебной халатности, а из-за неизлечимых болезней (у одного - Болезнь Крейтцфельдта — Якоба, у другого – неоперабельный рак почек). Форман просто счастлив, что статистика их отдела не испортилась из-за смены руководства, и он гордится Чейзом, словно отец своим сыном, впервые в жизни забившим мяч на бейсболе. О том, что Уилсон умер, им сообщает Сэм, но Чейз всё понимает и так, когда привычно звонит Уилсону с еженедельной проверкой и рассказами о делах, а тот не берёт трубку. - Он все пять месяцев где-то путешествовал, я не знаю точно, - рассказывает Саманта, сидя в кабинете главврача и утирая бесконечные слёзы. – С ним был какой-то его знакомый, он не называл его имя, но это делало его счастливым. У него всегда был такой бодрый и довольный голос, даже не верится. Он брал с собой обезболивающие и говорил, что тогда умирать ему будет не больно. Этот знакомый, ну, который был с ним, скинул смс с телефона Джеймса с адресом. Отель в Нью-Джерси, где мы с Джеймсом останавливались раньше, когда ездили в этот город. И в номере не было никого кроме Джеймса. Вернее, его тела, - Сэм запинается на секунду, и Форман протягивает ей стакан воды и сжимает плечо. – Спасибо. У него было такое умиротворённое лицо. Он действительно был счастлив, и я благодарна небесам за это. Чейз согласен с ней, потому что спокойная смерть и самые прекрасные месяцы до этого – это милосердно. Особенно после того, что жизнь оставила Уилсона без друга в те моменты, когда он особенно в этом нуждался. На похоронах Чейз выходит говорить самым последним и бормочет что-то немного бессвязное, пока Форман не уводит его обратно к сиденьям, крепко взяв за локоть. Вчера он забрал у Сэм ноутбук Уилсона, который тоже нашёлся в номере среди остальных вещей, и всю предыдущую ночь не спал. В куче папок на рабочем столе обнаружились сотни фотографий из жизни до рака и жизни после, а в одной из папок с разными видео (там и спуск с горы на лыжах, и подготовка к прыжкам с парашютом и ещё много чего такого) он находит видео, где сначала было видно бегающих по кабинету Уилсона куриц, а потом на экране возникло лицо Хауса, который заговорщически сообщил: «Если вы когда-нибудь найдёте это видео, доктор Уилсон или кто бы то ни был ещё, значит мне удалось. И нет, я не спёр этот текст у Эштона Кутчера***. Главное, не говорите Мастерс, а не то она мне яйца отгрызёт за плагиат, ха». Чейз, кажется, со времён известия о раке Уилсона так не смеялся. В тот момент неожиданно ясно открылось: без этих двоих и их постоянных шуток друг над другом больница словно опустела.

***

На следующий день после похорон Джеймса у них появляется новое дело, и Чейз радуется возможности отвлечься. Медицина стала его спасением в трудные времена, медицинские загадки занимали почти всю его жизнь, и в этом тоже было его сходство с Хаусом. - Женщина упала во время пробежки, кровохарканье и цианоз****, начали, - сообщает Чейз, раздавая папки, и игнорирует насмешливый взгляд Адамс. Он говорит последнее слово чисто автоматически, совсем забыв, что Хаус тоже часто добавлял его после короткого рассказа о пациентке. После недолго обсуждения они сходятся на тромбе в лёгочной артерии. - Возьмите мокроту на анализ и сделайте эмболэктомию с контрастом, - говорит Чейз, закрывая свою папку. Когда его команда исчезает в коридоре, он идёт к себе в кабинет, зевая и отчаянно мечтая лечь и уснуть. Вчера Чейз не нашёл в себе сил вернуться домой, и его почему-то тянуло в больницу. Так что он остался здесь, перебирая дела за прошедший месяц, потому что давно нужно было разобраться с документацией, и под утро уснул на кресле, укрывшись своей курткой. Упав на стул, он оглядывает комнату и устало улыбается. Вещи Хауса создают иллюзию, что он просто вышел на пару часов прогуляться. И прихватил с собой дверь с именем, ну да. Мобильник звонит, когда он почти засыпает, уткнувшись носом в стол, и Чейз вертит головой в его поисках. Телефон звонит, но нигде в пределах видимости его нет. Чейз недоуменно хмурится и, поднявшись из-за стола, идёт к валяющейся на кресле куртке. Звук определённо идёт от туда, и едва он подходит, тут же замолкает. Терпения у кого-то мало, думает Чейз. Телефон находится во внутреннем кармане куртки, и когда он его вытаскивает, на пол медленно планирует маленький листочек. Чейз запихивает телефон в джинсы и наклоняется за бумажкой. Он заинтригованно разворачивает её и растерянно моргает, глядя на короткую надпись. «Хорошо получается, босс»