Моккачино

- О мой Бог, вы умеете готовить! – первое, что говорит Чейз, едва Хаус поворачивается к нему лицом. – О Господи, вы живы? О Боже мой. - Ты ещё «отче наш» прочти, - советует Хаус – целый, невредимый и абсолютно такой же, как раньше Хаус – и возвращается к мытью посуды, продолжая насвистывать «Babe I'm Gonna Leave You». Чейз трясёт головой, протирает глаза, но видение никуда не исчезает. - Я не галлюцинация, - кидает Хаус, не поворачиваясь, и добавляет, - прими душ. Пахнешь ужасно. Ночевал всю неделю в больнице? - Только два дня, - машинально отзывается Чейз и тащится в спальню, чтобы взять сменную одежду. Если галлюцинация советует тебе искупаться, это ещё нормально, но если она ещё и готовит тебе на завтрак оладьи и моет посуду…. Это уже впору ложится в психиатрическое отделение. В ванной он скидывает грязную одежду, попутно размышляя, что такого он вчера принял, что сегодня такое мерещится. Вообще-то, он никаких таблеток не глотал, но вдруг кто что подкинул? Например тот, кто оставил ему кофе и пирожное. Контрастный душ помогает немного взбодриться, в голове немного проясняется, и Чейз натягивает домашние штаны и мягкую футболку в цветах «Метс», напоминая себе глянуть на рентгеновский снимок миссис Пристли. На кухню он заходит, зажмурившись и отчасти надеясь, что галлюцинация сейчас исчезнет, но его надежды не оправдываются. Хаус стоит возле стола с маленькой вазой апельсинового джема и недоуменно пялится на него. Чейз пялится в ответ. - Я же сказал, что я не галлюцинация, - хмурится Грег, отставляя джем на стол рядом с огромным блюдом с оладьями. - Но ты умер, - качает головой Чейз, неловко запуская руку в волосы. – Я же видел заключение коронера. - Я подменил свой слепок зубов на слепок последнего пациента, к которому пришёл за дозой, - сообщает Хаус. - Хм, - интеллектуально отзывается Чейз и замолкает, вцепившись левой рукой в штанину. Они продолжают пялиться друг на друга. - Может, ты уже отлепишься от стены и сядешь за стол? – интересуется Хаус, растерянно моргая. - Да нет, я лучше тут постою, - машет руками Чейз. Кто его знает, сейчас приблизится к нему и поверит в это идиотское видение. Может, это сон? Как бы ущипнуть себя, чтобы Хаус-галлюцинация ничего не заметила? - Эм, Чейз? – зовёт его галлюцинация, но Чейз зажмуривается и закрывает лицо руками, надеясь, что это поможет. Он вздрагивает, чувствуя прикосновение к запястью, и широко распахивает глаза от изумления, когда понимает, что Грег слушает его пульс. - Пульс ритмичный, слегка ускоренный, очевидно от встречи со мной, - сообщает Хаус – в его голосе проскальзывает привычное самодовольство, но тут же исчезает – и тянет обе его руки вниз и на себя. – Будь ты под какими-то препаратами, пульс был бы аритмичный. Я жив, и я даже всё тебе расскажу, если ты, наконец, мне поверишь. Чейз судорожно втягивает носом воздух и часто моргает, пытаясь в полной мере осознать сказанное. Лицо Хауса прямо перед ним: немного встревоженное и одновременно уверенное, и Чейз верит. Верит, потому что ни разу ещё галлюцинации не дотрагивались до него, даря тепло, ни разу галлюцинации не подкреплялись запахами и не были столь детальными. Он смотрит вниз на длинные музыкальные пальцы на своих запястьях и слегка наклоняется вперёд. Хаус словно улавливает намёк, отпускает его руки и неловко обнимает: проявлять чувства для него всё ещё трудно. Чейз невольно утыкается носом в углубление между шеей и плечом и глубоко вдыхает. От Хауса, как и раньше, едва уловимо пахнет викодином, свежестью и самую малость табачным дымом, и Чейз внезапно весело смеётся. - Что? – удивляется Хаус, отстраняясь, и опирается рукой о столешницу. - Я когда услышал про пожар, сразу Форману сказал, что это подстава и что ты жив, - говорит Роберт, задыхаясь от смеха, и у него немножко истерика. Но, в конце концов, не каждый же день узнаёшь, что человек, которого все столько времени считали мёртвым, жив. - Форман должен был подозревать это, - пожимает плечами Хаус, усаживаясь за стол и подталкивая к нему блюдо с оладьями. – Я ему кое-как намекнул. - А мне почему не намекнул? – поднимает брови Чейз, подцепляя оладью вилкой и поливая апельсиновым джемом. - Ты бы не стал подозревать, а сразу бы понял, что я жив, - вздохнув, объясняет Хаус, запихивая в рот сразу целую оладью. - Но теперь ты притащился ко мне домой и готовишь завтрак и…. – Чейз запинается, давится воздухом и делает пару глотков горячего кофе, чтобы привести мысли в порядок. – Какой во всём этом смысл? - Его нет. - Ага, - говорит Роберт, снова делая глоток и отламывая от оладьи кусок. - Позавчера похоронили Уилсона, - напоминает Хаус, его голос отзывается нотками светлой грусти. – Мне стало скучно, - он смотрит Чейзу в глаза и исправляется, - мне стало одиноко, ясно тебе? Не к кому было пойти. И ты был лучшей альтернативой. Чейз хмыкает и берётся за следующую оладью. На кухне стоит приятная тишина, как та, что сегодня ему приснилась. - Твоя очередь, - вдруг заявляет Хаус, откладывая вилку, и наклоняется вперёд. – Ты был так уверен, что я галлюцинация, уже видел их до этого? Чейз молча смотрит на него, прихлёбывая кофе. - Ты должен ответить, потому что я ответил, - рассерженно поджимает губы Грег, откидываясь на стуле и протягивая вперёд ноги. Чейз вздрагивает, когда лодыжки касается его холодная ступня. – За честность принято платить честностью, забыл? Чейз едва не давится своим кофе. - Ты был там, - медленно произносит он, сжимая ручку ножа так, что белеют костяшки. – И ты подслушивал наш разговор. И ты…. Хаус тянется вперёд и засовывает ему в рот целую оладушку. - Сначала ответь на мой вопрос, - напоминает он, пока Чейз усиленно жуёт. – Раз уж решил поиграть в «Правду или вызов». - Да, я видел галлюцинации после твоей смерти, - закатывает глаза тот, складывая руки на груди и тут же ругаясь про себя. Защитный жест, и от кого, от Хауса? – Что вообще-то совсем не странно. - Почему это? – прищуривается Хаус. Чейз приподнимает бровь. - Моя очередь задавать вопрос. Ты был тогда в кафе. Сидел где-то рядом с нами. А мы тебя не видели. Хаус самодовольно ухмыляется и кивает. - Я был загримирован, - весело поясняет он, снова откидываясь на стуле назад и покачиваясь на задних ножках. – Добавил морщин, переоделся в старую куртку, которую обменял у одного мужчины на улице, поменял трость, и стал стариком под семьдесят. Итак, галлюцинации? - Ты же видел Эмбер и Катнера после их смерти, - разводит руками Чейз, стараясь выглядеть максимально спокойным. - Это другое, они были следствием викодина, - хмурится Хаус и с резким стуком опускает стул на все ножки. – Ты принимал какие-то таблетки? - Эм, - Чейз неловко трёт запястья и, уткнувшись взглядом в столешницу, пожимает плечами. – Не совсем. - Травку курил? – понимающим голосом уточняет Грег, слегка постукивая ботинком по ножке стола. - Пару раз, - снова пожимает плечами Чейз. – Но я тебя и без неё видел. Иногда во время дифдиагнозов, или когда ситуация становилась критической. Ты мне помогал, вот. Он смущённо смотрит на друга и сталкивается с удивлённым – если не сказать ошеломлённым – взглядом. Если вам удалось лишить Грегори Хауса дара речи, считайте, день прожит не зря, и раньше бы Чейз непременно запечатлел этот момент на камеру. - Значит, твоё подсознание считало, что трудные загадки смогу решить только я, - медленно произносит Хаус, моргая, словно не совсем в состоянии оценить происходящее. - Не только подсознание, но и сознание, - соглашается Роберт. – Так и было. - Нет, - качает головой Хаус после секундного молчания. - Последние полгода ты самостоятельно решал медицинские загадки, а не я. Мой образ был лишь в твоей голове. - И твоё небритое лицо лечило все мои печали? – насмешливо приподнимает бровь Чейз. - Вполне вероятно, - с прежним, до боли знакомым самодовольством заявляет Грег и тут же замолкает, заметив, как застыл Чейз. – Что? - Стариком под семьдесят? – переспрашивает тот, и у него на лице совершенно ошарашенное выражение, словно только что ему открылись все тайны вселенной. – И такая бежевая куртка с маленькой заплаткой у правого локтя? Хаус закусывает губу, как-будто сдерживая улыбку, и кивает. - Так это ты приходил в клинику! – восклицает Чейз: в его голосе возмущение напополам с радостным изумлением. – Боль в ноге, говоришь? Какого черта ты приходил туда? - Посмотреть, как ты работаешь, - Хаус смеётся в голос, уже не скрываясь. – Сам не знаю, захотелось. При взгляде на его весёлое лицо Чейз не может сдержаться и смеётся следом. - Ты мог бы, не знаю, просто позвонить? - Разве это было бы хоть вполовину так весело? Чейз улыбается и качает головой. - И как я мог забыть, - говорит он, болтая чашкой с остатками кофе. – Всё, что ты делаешь, по определению должно быть забавным. Даже собственная смерть. Он не знает, зачем добавляет эту фразу; она вылетает из уст прежде, чем он успевает остановиться. Лицо Хауса мгновенно становится серьёзным без единого намёка на прежнюю улыбку. - В инсценировке собственной смерти был смысл, - отвечает он, устало потирая подбородок. – Я хотел побыть эти последние пять месяцев с лучшим другом, чтобы никто нас не трогал и не мешал. У него был рак, - жёстко напоминает он, глядя Чейзу в глаза. – А я должен был вернуться в тюрьму. Тот пожимает плечами, залпом выливая в себя остатки кофе. Он сосредотачивается на потрясающем вкусе мокко, с запозданием понимая, что это именно оно. - Я смотрел ваши видео с ноутбука Уилсона, - наконец говорит Чейз, снова улыбнувшись. – Я удивлён, что вы не ездили на бермудский треугольник. - Мы не успели, - заявляет Хаус, усмехаясь, и становится прежним собой. – Ты бы, конечно, мечтал, чтобы мы там сгинули, а я не возвращался? - Ясное дело, - соглашается Чейз, хотя эта мысль совершенно далека от истины. Положение дел такого, что пару дней назад он отчаянно мечтал, чтобы Грег был жив, а теперь тот сидит на его кухне, и всё, чего хочет Чейз – пойти спать. - Кстати, - вдруг вспоминает он и, ничего не говоря, уносится в коридор, где оставил сумку, а пару минут спустя возвращается с синей папкой. – Посмотри. Тебе, наверняка, повезёт больше нашего. Хаус пожимает плечами, стряхивает крошки с рук прямо на пол и забирает папку. Внутрь вложен рентген лёгких миссис Пристли и результаты анализов. - Какие вопросы? – он недоуменно хмурится, просматривая записи. – Анализы говорят, что это идиопатический гемосидероз. Всё. Никакой загадки. Чейз фыркает, потому что в интонациях Грега звучит привычное и небрежное, но непроизнесённое вслух «идиоты». - Лечение не подействовало, - поясняет он, отправляя грязную посуду в раковину. – Я абсолютно не представляю, почему анализы не сходятся с реальностью. - Хм, - многозначительно тянет Хаус, подняв рентген и глядя на него на свету. – Иди сюда. Чейз кидает тряпку, которой собирался протирать стол, обратно на раковину, и наклоняется над плечом Грега. - Видишь? Снижение прозрачности лёгочной ткани. - Как будто вуаль, - соглашается Чейз, поднимая снимок немного повыше. Лёгкие действительно словно слегка подёрнулись дымкой, и он понятия не имел, как мог пропустит это. – Что тоже признак гемосидероза. Ни черта не понимаю. - Я тоже, - Хаус снова хмурится и трёт подбородок, и это также жесты из далёкого прошлого. – Так просто не бывает. Непривычно слышать от него нечто подобное: удивить Хауса всегда было непросто, но сейчас он, казалось, пребывал в полнейшем недоумении. - Ну, вероятно, бывает, - пожимает плечами Чейз. – Необычные пациенты как раз в твоём духе. - Нашем, - рассеянно поправляет его Грег, продолжая пролистывать историю болезни, и это звучит так правильно, что сердце Чейза пропускает удар. Он смотрит на Хауса, ругая себя за происходящее. Казалось бы, прошло почти полгода, все чувства должны были умереть вместе с тем, к кому относились, но вот Грег сидит здесь, и всё снова почти как раньше. - Что? – спрашивает Хаус, и Чейз трясёт головой, понимая, что уже чёрт знает сколько времени пялится на него. Хаус хмыкает, словно знает все мысли Чейза, и отворачивается.

***

- Состояние ухудшается, - прямо с порога заявляет Адамс, когда Чейз появляется в клинике. – Не исключено, что к вечеру она умрёт. Поскольку время близится к двум часам пополудни и на улице сияет яркое солнце, Чейз в солнцезащитных очках и в таком прекрасном настроении, в каком не был уже очень давно. Однако при упоминании их пациентки оно тут же портится. - Итак, у нас куча данных, которые нам ничего не дают, - заявляет Чейз в ответ, кинув сумку на свободный стул и с удивлением заметив, что в кабинете так же присутствует Форман. Он никак не комментирует это и просто принимает как факт. – Половина её тела уверена, что это гемосидероз, половина – нет. - Может у неё два заболевания сразу? – задумчиво предполагает Тауб, постукивая ручкой по столу. - Значит, ставишь на случайное совпадение? – скептически уточняет Чейз, приподняв бровь, на что Тауб пожимает плечами. Казалось бы, они лучше всех знают, что простых совпадений в их профессии не бывает, но с другой стороны, почему бы и нет? Должны же они рассмотреть все варианты. – Тогда будем действовать методом исключения. Проверяйте на всё, что более-менее подходит. Когда команда скрывается за дверями кабинета, и за тонкими прозрачными стенами отлично слышно, как стучат каблуки Адамс и как Пак усиленно доказывает что-то, Чейз ложится на пол, как и прошлой ночью. С некоторых пор так легче думается. - Ты так и не поспал? Чейз приоткрывает один глаз, глядя на возвышающегося прямо над ним Формана, в чьём голосе слышится недовольство пополам с беспокойством. - Поспал, - откликается он, снова закрывая глаза. – Часа два. Форман хмурится в ответ, несомненно считая время с того момента, как отправил своего подчинённого домой, и наконец закатывает глаза. - Тебя там ждала девушка? – понимающе спрашивает он и фыркает. – Ну конечно. И она тебе не дала поспать подольше. - Всего лишь долго завтракал, - пожимает плечами Чейз, что не очень-то удобно делать лёжа на полу, и думает, что это не такая уж и ложь. Во всяком случае, они с Хаусом после завтрака не занимались… никакими непотребствами, о которых предположил Форман. Да и вообще, Чейз не должен сейчас думать ни о Грегори Хаусе, ни об удивительном завтраке с «восставшими из праха». Он чувствует, что где-то на краю его сознания медленно колышется какая-то мысль, которая определённо может помочь и которую он никак не может поймать за хвост. Ему нужны тишина и уединение. - Надеюсь, она тебя ничем не отравила, а то плакала чудесная статистика твоего отдела, - хмыкает Форман. - Ну это вряд ли, завтрак был…. – Чейз на мгновение замолкает и обеспокоенно моргает, - …безупречным. Эрик внимательно наблюдает за ним, прекрасно понимая, что Роберта только что озарило чем-то, несомненно, важным. - Отравление, - медленно тянет Чейз и вскакивает на ноги. – Пошли. В палату к миссис Пристли он снова врывается в дурацкой, перенятой от Хауса манере и без лишних слов отбирает у женщины таблетки и стакан с водой. - Может хоть объяснишь, что происходит? – интересуется Форман, появляясь в палате следом. – Убегаешь, ничего не сказав, врываешься в палаты, и это очень напоминает…. Чейз отмахивается от него и поворачивается к мужу миссис Пристли, который ещё при его появлении вскочил с дивана и подошёл к постели жены. - Вероятно, объяснять следует не мне, - пожимает плечами Чейз и поднимает повыше стаканчик с двумя круглыми розовыми таблетками, оглядывая свою команду. – Что здесь по-вашему? - Э-э, - растерянно тянет Тауб, приподняв бровь. Ему, конечно, не в новинку было видеть причуды и Хауса, и Чейза, но это уже чересчур. – Преднизолон? - Почти угадал, - Роберт усмехается и снова поворачивается к Джордану – мужу Кейтлин. – А по-вашему, что это за таблетки? - Преднизолон? – полувопросительно отзывается тот с убийственным спокойствием, однако на лице его на мгновение проскальзывает тень беспокойства, и Чейз понимает, что не ошибся. - Что происходит? – недоуменно хмурится Адамс, забирая стаканчик с таблетками и рассматривая их на свету. - Полагаю, Чейз намекает, что её всё время лечения травили, - задумчиво отвечает вместо него Форман. – И вариантов, кто это мог сделать, совсем немного. Роберт одобрительно кивает и в очередной раз поворачивается к Джордану, окидывая его оценивающим взглядом. - Вы травите свою жену, - уверенно заявляет он. - Что? Нет, зачем бы ему? – Кейтлин растерянно переводит взгляд с Чейза на своего мужа и обратно, словно не в силах понять сказанного. – Джордан? Скажи, что это не так, - теперь в её голосе звучат умоляющие нотки вперемешку с повелительными. Чейз никогда не думал, что такое возможно. - Прости, Кейтлин, - еле слышно бормочет мужчина, проведя рукой по тёмно-каштановым волосам. – Я должен был. Иначе они не оставят меня в покое. Чейз приподнимает бровь, вкладывая в выражение лица все свои вопросы, но мистер Пристли не знает его слишком долго и потому ничего не замечает. - Они приходят по ночам, не дают мне спать, - в отчаянии Джордан заламывает руки и расхаживает по палате, явно не обращая внимания на убитый взгляд собственной жены. – Понимаете, а днём они говорят у меня в голове. Они давно говорят мне, что Кейт не место на земле. Что её заберут туда, где она будет вечно счастлива. Понимаете, доктор Чейз? – внезапно спрашивает он, вскидывая голову, и бросается к Роберту, хватает его за края халата и слегка встряхивает. Чейз мгновенно поднимает руку, едва Форман и Тауб одновременно делают к ним пару шагов, а Адамс тянется вызвать охрану. - Всё в порядке, - заверяет он, осторожно отнимает руки Джордана от халата и мягко сжимает его плечи. – Кто такие «они»? Джордан судорожно оглядывается, слегка наклоняется вперёд и в полной тишине говорит то, что вызывает у Чейза непроизвольную дрожь: - Это ангелы. Форман, кажется, единственный из всех, чьё лицо остаётся невозмутимым: он закатывает глаза и привычно скрещивает руки на груди. - Хорошо, - наконец берёт себя в руки Чейз, слегка сдавливает плечи Джордана, и тот испуганно дёргается. – А теперь скажите, чем вы отравили свою жену, и мы вам поможем. - Токсальбумин, - говорит мистер Пристли, слегка расслабляясь: то ли верит, что ему действительно помогут, то ли не видит смысла скрывать это. – Я сам его изготовил. - Но эти опыты ни у кого не выходили удачно на протяжении всего 19 века, - возражает Тауб, непроизвольно делая шаг вперёд. - Он был фармацевтом на протяжении восьми лет и около двенадцати проработал в аптеке, - поясняет Чейз, которому, в отличие от всех остальных, абсолютно очевидна вся картина. – У неё идиопатический гемосидероз. Неподходящие симптомы – следствие интоксикации. Артериальная гипертензия – смешение токсальбумина с преднизолоном. Доктор Форман, препроводите мистера Пристли туда, где ему помогут. Чейз уверен, что Форман прекрасно понял его и теперь ведёт его к психологам в больнице. Позднее, вероятно, он окажется перед судом, где его признают невменяемым и отправят в одну из психиатрических больниц, однако дальнейшая судьба Джордана его мало волнует. - Миссис Пристли? – негромко зовёт он, подходя к кровати женщины, о которой все забыли на время развернувшейся драмы. – Вы в порядке? Кейтлин. Кажется, только собственное имя заставляет пациентку очнуться и поднять голову: горечь в глазах постепенно рассеивается, уступая место безысходности. Наверное нелегко спустя двадцать лет узнать, что твой горячо любимый муж сошёл с ума и хотел тебя убить. - Миссис Пристли, мы выведем из вашего организма токсальбумин и спустя сутки снова начнём преднизолон, - мягко сообщает Чейз, кляня себя на чём свет стоит: ну вот как он, пройдя ординатуру в университете Мельбурна, не смог заметить в человеке малейшие признаки безумия? - Когда я смогу отсюда выйти? – спрашивает в ответ Кейтлин, нервно теребя край одеяла. - Возможно, дня через четыре, - подумав, откликается Чейз, обеспокоенно вглядываясь в её лицо. – Миссис Пристли…. - Что? Хотите спросить, в порядке ли я? – неожиданно жёстко интересуется женщина, гневно глядя на него. – Мой муж, который жил со мной на протяжении двадцати лет, который каждое утро делал мне кофе и банановые оладьи, который вечно жаловался на мою кошку за то, что она пытается отобрать у него сосиски, и при этом горячо любил её, так же, как он любил меня – так вот, мой муж оказался сумасшедшим, который хотел отравить меня какой-то травой. Я абсолютно точно не в порядке! Чейз растерянно моргает и делает шаг назад, но тут же возвращается и садится на стул возле кровати. - Я понимаю, что вы чувствуете, - говорит он, хотя это не совсем так. – Но вы должны жить дальше. Просто пройдите этот этап и двигайтесь дальше. Да, возможно, это займёт месяцы и даже годы, но в итоге вам станет легче. Я имею в виду, что не нужно отказываться от всех радостей, даже если судьба подкинула вам такую западню. Казалось, это была самая длинная речь для пациента в жизни Чейза. У него едва хватило дыхания сказать всё это, не прерываясь, но, похоже, это возымело эффект: гнев испарился из Кейтлин так же неожиданно, как и появился, уступая место слезам. - Вы правы, - кивает она, часто-часто моргая. – Умом я понимаю, что вы правы, но сердцем…. - Знаю, - говорит Чейз, и это действительно так. Конечно, ситуация с Хаусом не совсем сходна с этой – а точнее совсем не сходна – но испытывал все те же чувства после его смерти: отрицание, отчаяние, апатию. Он смог с этим справится, потому что у него было любимое дело – медицина. И он готов был посвятить этому всю оставшуюся жизнь, если придётся.

***

Чейз относится довольно философски к тому, что вернувшись в кабинет, находит на столе очередной стаканчик с кофе и записку. - «Твоя речь была очень проникновенной, она даже почти вызвала у меня слёзы», - читает он вслух, едва сев за стол. – Это становится всё более нелепым. Такое чувство, что кто-то начитался любовных романов. Роберт почти выкидывает бумажку в мусор, но отчего-то не решается и просто кладёт её в ящик стола к остальным. Кофе, как и прежде, идеальный мокко, и вся ситуация в целом становится страньше и страньше, как писали в детской книжке. Он не знает, чего ещё ожидать от этого человека, чьи поступки каждый раз пугают больше, чем предыдущий. - Грёбанный сталкер, - бормочет Чейз, выкидывая пустой стаканчик в мусорку, и снова встаёт. Предстоит нудная бумажная работа: миллионы отчётов, всё до мельчайших подробностей и куча ненужных копий процедур. Из больницы он выходит около восьми вечера. На улице пасмурно, очки приходится запрятать подальше в рюкзак, и в целом, настроение его колеблется где-то на уровне «плевать на всё, хочу домой». Он не знает, тянет его домой из-за ощущения уюта или из-за присутствия там Хауса. Так же как и не знает, хочет ли вообще, вернувшись, найти там бывшего начальника. Однако всё решается само собой, когда Чейз заходит в квартиру и находит там лишь пустоту и гуляющий по комнатам сквозняк. Роберт понятия не имеет, куда мог пойти Хаус и вернётся ли он, но сил размышлять нет. Так что он просто закрывает тяжёлое окно в гостиной и, дрожа от холода, идёт на кухню, чтобы поставить чайник, а после пойти в душ. Все его мечты о горячей воде и кофе вылетают из головы, стоит только замёрзшему мозгу оценить ситуацию. На кухне окно закрыто, холодильник тихо, размеренно гудит, пустая бутылка из-под молока стоит там же, где он оставил её вчера перед уходом на работу – в общем, все, как и всегда было. Чейз не помнит, оставались ли оладьи после завтрака, но какие-то следы пребывания Хауса в квартире должны были сохраниться. Липкий развод от его ложки на столе, немытая сковорода, брошенный плед на диване. Роберт бросается обратно в гостиную, но диван пуст, подушки стоят так же, как и стояли все предыдущие месяцы. То же со спальней и ванной. В квартире никакого намёка на то, что здесь последние пару дней был кто-то кроме него. Чейз чувствует, как холодеют кончики пальцев, и это не имеет никакого отношения к холоду в помещении. Он просто поверить не может, что появление Хауса здесь было очередной галлюцинацией, и всё, чего ему хочется сейчас – это свернуться калачиком под одеялом и забыть обо всём остальном мире на пару лет. И хотя бороться с липким отчаянием и горькими мыслями (настолько ли он безумен, как Джордан Пристли, и что теперь со всем этим делать) трудно, Чейз идёт в душ. Не меньше сорока минут греется под горячей водой и не меньше десяти минут вытирается и одевается. Когда он заходит на кухню, чтобы сделать себе чай, там уже сидит Грегори Хаус, собственной персоной. - Какого чёрта! – вопит от неожиданности Чейз, шарахаясь назад и больно ударяясь правой лопаткой о дверной косяк. – Что, опять? Хаус недоуменно поднимает бровь. - Опять? – переспрашивает он, продолжая помешивать что-то в маленькой ковшике на плите. – О чём ты? - Опять появился, - поясняет Чейз, усаживаясь за стол и стараясь отнестись к этому спокойно. Если уж свихнулся, то зачем впадать в панику, думает он. – Когда я пришёл, тебя не было. - Мы, кажется, решили, что я не галлюцинация, - раздражённо напоминает Хаус, не поворачиваясь. - Что ты делаешь? – не выдерживает Чейз. - Варю горячий шоколад для твоего кофе, - говорит Грег таким тоном, словно это самая очевидная вещь на свете. – Я ходил в магазин, зашёл по дороге в Принстон-Плейнсборо – конечно, в маскировке – послушал твою речь про того пациента. Она была такой…. - Проникновенной? – заканчивает Чейз, чувствуя, как последний паззл встаёт на место. – Ну конечно. Кто ещё это мог быть? Хаус вполне успешно демонстрирует непонимание, но за всем этим Роберт прекрасно видит тщательно спрятанную насмешливую улыбку. - Серьёзно, Хаус, кофе и «шокодил»? – иронично уточняет Чейз, откидываясь на стуле и ощущая себя удивительно уютно. – Мог бы найти лучший способ для ухаживаний. На мгновение Грег становится необычайно серьёзным, что-то мелькает в глубине его глаз, но Роберт не успевает понять, что это. Хаус снова становится сам собой. - Я не знаю других хороших способов показать прекрасной принцессе, что она меня интересует, - ухмыляется он. Чейз поднимается из-за стола и подходит к Грегу; каждое его действие впервые наполнено полнейшей уверенностью от начала до конца. Перед его мысленным взором мелькают призрачные образы: знакомство с Хаусом, долгие месяцы привыкания к трудной работе и трудному начальству, многие годы недоверия и взаимных претензий, постоянная готовка кофе, потому что Хаус часто признавался – наедине, разумеется – что Чейз делает лучший кофе, таскание еды из чужих тарелок, мелкие правонарушения, убийство Дибалы, развод с Кэмерон, миллионы недель одиночества и постоянного наблюдения за Хаусом, продолжение фраз и идеальное – в извращённом смысле, возможно – дополнение друг друга, горящий дом, который он никогда не видел, похороны, полгода под знаком «без» - без подколок, без давления, без издевательств, без взглядов, без Хауса. Чейз не осознавал, как ему всего этого не хватало. Он кладёт руку Грегу на шею, чувствуя, как быстро бьётся чужое сердце под пальцами, и тянется к нему. - Зато я знаю, - шепчет Чейз, наблюдая, как зрачки Хауса почти полностью поглощают голубую радужку. – Есть только один способ сказать, что чувствуешь. Он целует Грега медленно, растягивая удовольствие, и ощущает приятную дрожь по телу, когда тот кладёт руки ему на талию и придвигает ближе к себе. В поцелуях Хауса привычная грубость граничит с нежностью, и в этом всё то, что он не может сказать вслух. Чейз внезапно понимает, что исчезла та тяжесть на сердце, которая давила мёртвым грузом последние полгода, и это придаёт ему уверенности. Теперь всё точно будет хорошо.