Дневник Егор Олеговича

      Итак, решено — с осени я иду в детский сад.       Правда, всего-навсего в ясельную группу. Мне в детский сад совсем не хочется — что за радость сидеть в группе из пятнадцати глупых, сопливых детей под предводительством тетеньки — воспитателя. Вот дома совсем другое дело. Пока родителей нет, можно много чего успеть: попрыгать на диване, порисовать на обоях или разобрать мамин планшет на детали.       Со мной сидит няня, но она совершенно не обращает на меня внимания — только кормит по часам. В остальное время няня болтает по телефону или смотрит телевизор. Это моя вторая няня. Первая няня страшно не нравилась моему папе.       Уволили ее после того, как она съела целиком всю щуку, любовно приготовленную папой в единственный выходной — для мамы. Папа после продолжительного кулинарного подвига довольный собой поехал на работу, а няня осталась со мной — ждать маму. Ну и пока ждали, щуку съела — делать-то нечего. Вернувшийся папа был вне себя от злости — на щуку он убил весь выходной, спалил одну сковородку, испачкал две кастрюли и весь набор тарелок и задымил всю квартиру рыбным ароматом. Мыть посуду папа не стал, справедливо полагая, что сюрприз — сюрпризом, а разделение труда никто не отменял. И когда оказалось, что мама щуки не увидела, а гору грязной посуды увидела, папа очень расстроился и потребовал няню уволить. — Тебе щуки какой-то жалко, что ли? — вопрошала его мама. Для мамы поиск новой няни был катастрофой. — Щука же костлявая рыба, — возмущался папа, — а она ее целиком съела. Небось, часа два в костях ковырялась, а ребенок брошенный сидел.       Новая няня оказалась ничуть не лучше старой, но папа еще не догадывался об этом. А я ему не говорил.       Потому что я вообще не говорил ничего, кроме двух слов.       Идея отдать меня в детский сад целиком и полностью принадлежала маме. Папа был категорически против группового воспитания детей младше трех лет. Но мама надеялась, что в саду я научусь говорить, есть вилкой, а не руками, ходить на горшок и вообще всячески социализируюсь.       Как оказалось, для сада нужна была справка из поликлиники. Ходить в поликлинику со мной — развлечение сомнительное, поэтому папа предложил справку нарисовать на обычном листочке и шлепнуть туда печать Склифа. — В поликлинику! — решила мама, взяла выходной, и мы всем семейством направились оформлять мне пропуск в самостоятельную коллективную жизнь.       Из дома выдвинулись рано, так как поликлиника была чем-то, вроде театра и приходить туда нужно было заранее. Лучше часа за два. Настроения у меня не было, поэтому утром я плохо ел. Когда я плохо ел, родителям приходилось меня развлекать. Папа вертел у меня над головой игрушкой, рассказывал сказку про плохого пациента с перитонитом и строил рожи, а мама, пока я отвлекался на незнакомые слова, запихивала мне в рот кашу.       Каша была невкусной и с комочками — кулинарный талант явно не был маминым коньком. Я кашу не ел, а складывал за щеками, как хомяк. Когда мама посчитала, что достаточно мучить меня кормлением, и ушла одеваться, кашу я выплюнул. Целился в папину спину, но не попал.       Оставшуюся в тарелке кашу я красиво размазал сначала по тарелке, а потом и по обоям. Она хлопьями сползала по стенам, как снег с подоконника ранней весной. Мне даже запахло весной, хотя была ранняя осень.       Однажды, когда к нам пришла тетя Нина, я тоже плохо ел. Родители скакали вокруг меня, как вокруг новогодней елки, пытаясь хоть что-нибудь запихнуть в мой организм. По папиным подсчетам мой организм нес невосполнимые потери — я плохо ел второй день. Мама была настроена более оптимистично: — Не орет, и ладно, — говорила она папе. -Эх, вы, — сказала тетя Нина, — давайте я его накормлю. -Ну, попробуй! — разрешил папа -Он плеваться будет, если ему руки не держать, — предупредила мама. -Да ладно? — не поверила тетя Нина, — нормальный мальчишка. У тети Нины был ребенок, чуть старше меня, поэтому она считала себя очень опытной в отношении детей тетей. Тетя Нина набрала в ложку суп и засунула мне в рот, потом набрала еще и еще засунула. Я послушно открывал рот, но суп не глотал, а только держал за щеками. Тетя Нина мне нравилась, поэтому совсем не открывать рот я не мог — боялся, что она обидится. — Ну, вот, — удовлетворенно сказала тетя Нина, — а то родители совсем тебя голодом заморили, да? — жалостливо обратилась она ко мне. И я случайно выплюнул весь суп на тетю Нину, чтобы освободить рот и пожаловаться на родителей по полной программе. Тетя Нина опешила — фонтанов из борща она еще никогда не видела. — Прикольно, да? — поинтересовался папа, вытирая мне рот салфеткой. — Ага, — ответила еще не пришедшая в себя тетя Нина, рассматривая свою бирюзовую кофту в красных разводах от борща.       Потом меня пытались накормить дядя Пастухов, дядя Куликов, и даже медсестра тетя Лена, которая в детях разбирается, потому что нянчила свою младшую сестру. Но успехом их попытки не увенчались: когда я не хотел есть, я не ел.       Ну вот, папе картина из каши очень понравилась — он аж присвистнул от восторга и побежал поделиться восторгом с мамой. Мама интенсивно рылась в шкафу — пыталась найти для меня приличную одежду, чтобы я красивым пошел к врачу. Папа обычно такой ерундой не страдал и возил меня в поликлинику прямо в пижаме, заляпанной кашей и йогуртом, чем повергал персонал поликлиники в легкий шок. Дети, приходившие с мамами, были аккуратно одеты, свежи, причесаны и воспитаны. Я был заспанный и помятый, пижама с кроликом тоже была помятой, а еще я бесперебойно кричал, но папу это нисколько не смущало. Когда мы, наконец, собрались и вышли, на улице шел мелкий дождь. Мама быстренько побежала за руль, чтобы не сидеть со мной на заднем сиденье. Когда родители куда-нибудь меня везли, за место за рулем они сражались как Цезарь с Помпеем за власть над Римом. Цезарь — это такой дяденька — царь, который жил так давно, что его даже мама с папой никогда не видели.       Причина баталии за руль была проста — в машине я ездить не любил, к тому же меня укачивало. Поэтому тому, кто сидел со мной на заднем сиденье, постоянно нужно было держать у меня перед носом пакет и терпеть мои пинки ногами. Ни мама, ни папа этого не любили. К тому же с пакетом они всегда опаздывали, и поэтому приходилось отмывать меня и машину. Тому, кто сидел за рулем все это не грозило. Если же вдруг родителям приходила фантазия бросить меня одного и ехать на передних сидениях я орал так громко, что закладывало уши даже у тех, кто ехал в соседних машинах.       В поликлинику мы прибыли взъерошенные, нервные и уставшие — ехали долго по пробкам. — Где тут регистратура? — поинтересовалась мама у папы. — Ты меня спрашиваешь? — удивился папа, — ты же мать, а не я, — должна сама все знать! — Где регистратура? — спросила мама у проходившей мимо тетеньки с ведром — Топчут и топчут, топчут и топчут, чего шастают каждый день в поликлинику, как будто делать больше нечего, — бубнила тетенька, совершенно не обращая внимания на маму. — Пойдем, — вздохнул папа и повел маму в регистратуру. Мама скептически осматривала обшарпанные стены со старыми рисунками из мультиков и, кажется, уже жалела, что сюда пришла. Вообще, мама планировала отправить папу одного, как всегда, но папа засопротивлялся и поволок с собой маму, мотивируя это тем, что сам он со мной не справится. — Чего вам? — грубо спросила тетенька, когда папа просунул свою довольную физиономию к ней в окошко. Тетенька была как царевна–Несмеянна из сказки: сидела грустная, пила чай с плюшкой и поглядывала в окошко. — Нам карточку Брагина Георгия, — скромно сказал папа. Папа боялся ходить со мной в поликлинику. Во-первых, в поликлинике я мог подхватить какую-нибудь инфекцию, а во-вторых, я там себя всегда плохо вел. Но я не нарочно себя плохо вел, я тоже боялся. — К педиатру сначала, она все выпишет и к остальным направит, — со знанием дела сказал папа, взял меня на руки и понес к кабинету. — Тебе видней, — впав в окончательную прострацию от помещения поликлиники, невпопад ответила мама. — Педиатры, пояснил мне папа, — это очень жестокие люди. Если все остальные врачи достают нас уже в сознательном возрасте, то педиатры готовы лишить самых прекрасных дней нашей жизни — нашего детства! А самое главное, педиатр понятия не имеет, как лечить, но может сказать, кто это знает. Если знает, кто это знает. Но не факт, что тот, кого он знает, знает, как это лечить. Получив от педиатра список врачей, которых надо пройти, родители повели меня сдавать кровь. Кровь! Из пальца! Садисты, — подумал я и решил, что ни за что не дамся. На кабинете висела надпись: «для сдачи крови необходимо иметь при себе свои бинты и шприцы» — И в морг идти пешком самостоятельно, — под нос себе пробубнил папа. — Заходите, — пригласили нас в кабинет-лабораторию. Я сел на пол в дверном проеме и закричал, — проходить мне совсем не хотелось — в кабинете противно пахло лекарствами, а в стойке уже стояли пробирки с анализами. Здесь явно работал врач-вурдалак, иначе зачем ему столько крови? — Чего это он? — поинтересовалась мама — Переживает за отечественную медицину, — ответил папа, взял меня на руки и впихнул в кабинет. — Садитесь на стул, — велела тетенька-врач и показала на потрепанный стул. Плохо соображающая от моих криков мама, не раздумывая, плюхнулась на стул, папа со мной на руках остался стоять. — Кровь Вы что ли будете сдавать? — изумилась тетенька, повернувшись к стулу, — у нас детская поликлиника вообще-то. — Да?! — то ли вопросительно, то ли утвердительно сказала мама и сползла со стула. — Мужчина держите его, он же вертится, — строго сказала тетенька, когда я, наконец, был усажен на стул. — Кто, я?! Я боюсь — он кусается, пусть вон мать его держит, — отпрыгнул от меня на полметра папа, как будто я болел сибирской язвой, и показал на маму.  — Держи его, — велел папа маме. Мама задумчиво изучала свой телефон, соображая, что ответить Ирине Алексеевне по поводу смены поставщика лекарств, поэтому на просьбу никак не отреагировала. — Родители, давайте быстрее, вы же не одни здесь, — тетенька начала выходить из себя — кому понравится стоять со шприцем и ждать пока недогадливые родители сообразят подержать ребенка. Держали меня в итоге все — мама, папа и две медсестры. Я вырывался и пищал, но кровь все равно взяли. Изверги эти взрослые, так и норовят детей обидеть! Следующим в списке был хирург, то есть папин и мамин коллега. Про хирургов папа любил говорить, что они как саперы. Ошибаются только один раз. Правда если сапер ошибается только один раз в своей жизни, то хирург ошибается только один раз в вашей жизни. Это папа пациентам рассказывал, чтобы их подбодрить. Пациенты от таких слов с бодрым видом теряли сознание и падали в обмороки. Папа недоумевал, почему все такие впечатлительные. Хирург оказался дедушкой в больших очках. Он все время что-то писал, одной рукой придерживая очки. — Что у Вас, — не отрываясь от бумажки, в которой старательно выводил каракули, поинтересовался хирург скрипучим голосом  — У нас в некотором роде мальчик, — иронично ответил папа, но дяденька-хирург не обратил на это никакого внимания. — На что жалуетесь? — таким же скрипучим голосом спросил хирург — На начальство и зарплату! — честно ответил папа и весело посмотрел на маму, — начальство меня не ценит, а на зарплату я не наедаюсь. — Та же фигня! — оживившись, сообщил хирург, подписал бумажку и мы пошли дальше. Смотреть он меня не рискнул — я по-прежнему продолжал кричать. У окулиста я совсем растерялся. Окулист тыкал указкой в картинки на плакате и спрашивал:  — Что это? — Картинки были разных размеров. Там и самолетик был, и машинка, и кукла, и черепаха. — Что это? — настойчиво пытал меня дяденька-окулист, тыркая в картинку с мартышкой. Мартышка в панамке висела на лиане и строила рожи своему отражению в луже. Из двух слов, которые я знал, это больше было похоже на «папу», чем на «дай» — Папа, — сообщил я дяденьке, чтобы он отстал. — Как ты родного отца-то! — «обиделся» папа, — неблагодарный! А я тебе подгузники менял, попу мыл, кормил, поил, гулять водил и вообще… Папа вспоминал, как еще он исполнял свой отцовский долг. — Он не говорит у нас почти, — всхрюкивая от смеха, сказала мама, — только два слова знает… — У меня все говорят, — перебил ее дяденька-окулист. — Что это? — ткнул он указкой в картинку с большой змеей, лежавшей на траве и гревшейся на солнце. У змеи были странно выпучены глаза и губы. И шляпка на голове у нее тоже была. Я напряг память, пытаясь вспомнить, как это называется. Папа так иногда еще маму называет. Значит это слово «мама», наверное. Может быть, у мамы два имени «мама» и то, второе слово. Значит это одно и то же. И тут я произнес третье слово в своей жизни. То, которое мама так ждала. — Мама! — сообщил я гордо и посмотрел на маму в ожидании, что она обрадуется и со слезами счастья бросится меня целовать и обнимать. Так всегда делают дяденьки и тетеньки в фильмах, которые няня смотрит. — Получи, гюрза! — победно воскликнул папа и уставился на маму, которая по инерции продолжала смеяться, рассматривая «папу» на картинке. — Действительно, у Вас все говорят, — быстро пришла в себя мама: картинка со змеей явно проигрывала картинке с мартышкой по насыщенности красок и красоте изображения, поэтому мама расстроилась. — А ты тут ничего получилась! — теперь была папина очередь издеваться, — Вон даже глаза подведены и губы накрашены! А я смотрю и думаю, кого мне это напоминает! А это Марина Владимировна на парадном портрете! — Ну, а это что? — не отвлекаясь на семейные разборки, допытывался дяденька-врач, показывая на какое-то мелкое насекомое, изображенное в самом конце таблицы. Я такого точно ни разу не видел. И три слова, которые я теперь знал под него точно не подходили. — Хрень какая-то, — подсказал мне папа, щурясь на картинку — зрение у папы было уже не стопроцентное, поэтому он долго рассматривал, что же там нарисовано. — На Ирину Алексеевну вообще похоже — поделился, наконец, папа соображениями с мамой продолжая изучать картинку. Мама «переваривала» змею, поэтому ничего не ответила. Я тоже молчал. Дяденька — врач что-то записал в карте, в справке и, облегченно вздохнув, выпроводил нас из кабинета. Следующим врачом, к которому мы пришли, был ЛОР. Вообще этот врач как-то длинно называется, я не запомнил как. Папа сказал, что основная функция этого врача добиться того, чтобы без слухового аппарата можно было с первого раза расслышать название его профессии. — Он не разговаривает! — сразу предупредили родители врача, — совсем не разговаривает, — уточнила мама. — Хорошо, — сказал врач, и полез мне в ухо каким-то прибором. Я молчал, потому что сил орать у меня уже не было — позавтракал-то я плохо. Затем врач вывалил передо мной на стол кучу всяких предметов и попросил: — Я тебе буду называть вещь, а ты мне будешь показывать их. Понял? — спросил врач. Я с интересом уставился на кучу игрушек у него на столе. -Ну, давай попробуем! Машинка, — шепотом сказал врач. Я ткнул в красный грузовик с облупленной дверцей. — Пирамидка, — еще тише пробормотал дяденька — врач. Я показал на пирамидку. Странный какой-то врач. Сам что ли не знает где что? Вроде не старый еще, чтобы память так страдала, что названия предметов не может вспомнить. А может, у него было тяжелое детство и не было пирамидок и машинок? Жалко дяденьку! — Конфета, — совсем тихо прошептал дяденька. — Вон и конфет в детстве не доел — вспоминает теперь, — подумал я. Конфеты на столе не было. И под столом не было — я заглянул. — Дай! — громко сказал я. Конфеты я тоже любил, мне их выдавали только раз в неделю и то по половинке, чтобы у меня не было диатеза. А учитывая то, что я почти не завтракал, конфета сейчас была бы весьма кстати.       Так я и покинул кабинет дяденьки — врача — ЛОРа с криком «Дай!» и мечтой о конфете. Невролог — тетечка неопределенных лет, долго и пристально смотрела, как я брожу по кабинету — сидеть на разных стульях в разных кабинетах я устал, поэтому разминал ноги. — Какой-то он у Вас неадекватный, — поделилась с мамой впечатлением тетечка. — Мальчик, иди ко мне, — позвала она меня. Само собой я не пошел. Во-первых, она мне сразу не понравилась. Во-вторых, я не мальчик, я — Егор, в-третьих, подойдешь к ней, а она опять кровь начнет из пальца давить. «Не пойду» — решил я и отвернулся в сторону окна. — Спит он у Вас хорошо? — поинтересовалась тетечка. — А он не спит, — вставил скучающий папа, — он по ночам по потолку ходит и за лампочку держится. И нам спать мешает, потому что шаркает!  — Аутизм! — мгновенно диагностировала тетечка. — У кого? — уточнила мама, справедливо полагая, что папа тоже вполне может претендовать на столь чудный диагноз. — У сына у Вашего, само собой, — ответила тетечка, — хотя и муж у Вас странный, Вы его врачу не показывали? — добавила она. — А разве поможет? — усомнилась мама и многозначительно посмотрела на папу. Папа был занят тем, что увлеченно строил мне рожи, поэтому никакого внимания на двух беседующих дам не обращал. Я смотрел на папу печальными глазами — мне хотелось в туалет и домой. Папа, занятый мимическим массажем лица, меня не понимал. В кабинете повисла тишина. Тетечка оценила состояние папы, который кривлялся без видимого повода и сообщила: — Может и поможет! А может уже и нет, — воодушевленно заверила маму тетечка-врач, — шизофренические состояния полностью не лечатся! — Это Вы так диагнозы за одну минуту ставите? — возмутилась мама — А чего тут ставить? Сын Ваш на контакт не идет, не разговаривает! Я Вам в справке так и напишу: «Аутизм и задержка речевого развития». — Ему год и три месяца только, какая задержка речевого развития? — мама начинала злиться, ей было обидно, что она живет среди идиотов — муж — шизофреник и сын — аутист это тяжелое испытание для простой русской женщины. — В год и три месяца ребенок должен двадцать слов говорить, — отбила удар тетечка, — Ваш говорит двадцать слов? Мальчик, скажи что-нибудь, — обратилась ко мне врач -Ы-ы-ы-ы, — радостно сказал я, потому что мне удалось отодрать дерматиновую заплатку от кушетки и засунуть ее в рот. — Нет, — ответила мама, — он молчун. — Он не молчун, а отстает в развитии! Что Вы с врачом спорите, женщина! — громко возмутилась тетечка-врач.  — Да я тоже вообще-то врач, но в отличие от Вас диагнозы «на глазок» не ставлю, — перешла на повышенный тон мама. — Все родители одинаковые! — окончательно вышла из себя врач, — Понакупают медицинских дипломов и умничают! Чего в поликлинику тогда ходить, лечитесь дома, раз такие грамотные!  — Так и сделаем, — не сдавала позиции мама. — Не ссорьтесь, девочки! — мило улыбаясь, вставил папа и помахал обернувшимся на него женщинам свободной рукой. Второй рукой он придерживал меня, чтобы я не упал с кушетки. Я ковырял на кушетке вторую заплатку и ни на кого не обращал внимания — эта катавасия со справкой мне уже порядком надоела.  — Помолчи! — велела мама начальственным голосом, «муж-шизофреник» нуждался в четких и ясных командах.  — Не встревайте! — велела тетенька — врач не менее начальственным голосом. Оказалось, что тетенька эта еще и главврачом работает, а неврологом только подрабатывает — это хобби у нее такое. — «Они сошлись. Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень, не столь различны меж собой»! — с выражением продекламировал папа и, потирая руки в ожидании продолжения скандала, уставился на маму и тетеньку-врача, состроив гримасу, похожую на морду дрессированного пуделя в цирке. Продолжения скандала не последовало, потому что в коридоре что-то шмякнулось, а потом раздался противный женский вопль:  — Помогите, помогите, женщине плохо! — кто-то ломился в кабинет, в котором мы сидели, но дергал дверь не в ту сторону и она не открывалась. В коридоре хныкали и плакали дети и что-то кричали взрослые.  — Бабушка, бабушка, — завывал какой-то ребенок. Тетечка–врач никак не реагировала, продолжая описывать в карте все мои умственные недостатки.  — Пойду, посмотрю, — сорвался с места папа, перестав кривляться, и вышел за дверь.  — Чего там? — выглянула из кабинета мама. — Что такое? Почему беспорядок? — возмутилась тетечка-невролог тоже вываливаясь из кабинета, — Женщина, вставайте немедленно, что Вы на полу разлеглись! — обратилась она к бабушке, лежавшей на полу в коридоре. Громкое, хриплое дыхание, лицо синюшно-багрового цвета, и безучастный взгляд лежавшей бабушки нисколько тетечку-невролога не смутили. — Инсульт у нее, как она встанет-то! — гаркнула мама.  — Откуда Вы знаете? — не поверила маме тетечка-невролог.  — Давайте пирацетам, энцефабол и два шприца, — скомандовал папа, рассматривая зрачки, — Чего стоим, две минуты у Вас, — поторопил он вредную тетечку. Тетечка, не ожидавшая такой прыти от «шизофреника» побрела в сторону какого-то кабинета.  — Пошевелитесь, пожалуйста, — крикнула ей вслед мама, — инсульт не шизофрения, быстрее надо бегать! Рядом с бабушкой стояла девочка и громко рыдала. — Бабушка, бабушка, — звала она, но бабушка ей ничего не отвечала. — Ты внучка ее? — с участием, спросил папа. — Да, — икая от слез, сказала девочка.  — Ну и не рыдай тогда, нормально все будет, сейчас мы бабушке уколы сделаем, в больницу отправим, там ее подлечат и все будет хорошо, — успокаивал папа девочку, делая бабушке уколы и устанавливая капельницу.  — Правда? — спросила девочка — Правда! — обнимая девочку, сказала мама (про меня как всегда все забыли, поэтому я отдирал цветки у декабриста в тетенькином кабинете и пытался их съесть) — Родителям твоим как звонить? — папа поковырялся в бабушкиной сумке и достал телефон, — как маму зовут? За бабушкой приехала скорая помощь и забрала ее в больницу. Мы дождались девочкину маму, отдали ей девочку и пошли к стоматологу. Это был последний врач из нашей программы.  — Стоматолог, — вещал папа на весь коридор, — это самый страшный врач. Хорошо, что количество общений с ним у среднестатистического человека ограничено 32 визитами. А для тех, у кого нет зубов мудрости — 28 визитами. А ведь умные люди всегда говорили, что дуракам живется намного легче, аж на целых 12,5%.       К стоматологу мы так и не попали — прием у него уже закончился. Поэтому мы сдали мою карточку в регистратуру и поехали домой.       Справка была готова — через месяц я мог идти в детский сад. Вечером родители решили поинтересоваться, что в справке написано. После ознакомления очень «расстроились» — еще с утра, до похода в поликлинику, у них был здоровый, веселый, местами капризный ребенок. А после похода обнаружилось, что они все это время воспитывали больного слепого, глухого, косолапого ребенка с задержкой речевого развития. — Я же говорил, не надо было ходить, — сказал папа. — Да, — согласилась мама и выкинула справку в ведро, — только время потеряли.  — Сами нарисуем? — заговорщицки подмигнул папа. — Нарисуем, — согласилась мама. И папа с мамой от пережитого стресса дружно дернули противно пахнущей взрослой водички, и пошли спать — завтра их ждали новые подвиги на работе.