Дневник Егор Олеговича

      Сегодня мы с мамой и папой ездили в строительный магазин.       Потому что вчера в нашей отдельно взятой квартире произошло ужаснейшее событие. Наводнение. Потоп. Ниагарский водопад.       Дело было так: у родителей был выходной. У обоих. Такое редко, но случается. Примерно раз в сто лет. Наверное, мои родители — кактусы, кактусы цветут раз в сто лет, а мама с папой отдыхают раз в сто лет. Я, как всегда, проснулся в пять утра. Не то чтобы я хотел испортить родителям выходной, вовсе нет. Просто я жаворонок. Это про меня так папа сказал, когда ему однажды пришлось три раза вскакивать ко мне в четыре утра, чтобы я не разбудил весь дом своим криком. Хотя няня считает, что жаворонок это такая птичка в парке. Ничего у этих взрослых не поймешь. В этот раз кричать я предусмотрительно не стал. Хотя очень хотелось. По стене тонкой струйкой лилась вода, расползаясь по обоям красивым абстрактным пятном. Я думал, только я умею делать абстрактно (это слово тетя Нина сказала, посмотрев на мои рисунки цветными карандашами, а дядя Женя сказал, что это просто мазня какая-то, а совсем даже не Дали). Оказывается, соседи сверху тоже умеют. Да еще и не карандашами, а водой. Очень талантливые люди. Вода между тем продолжала стекать по стене и расползаться по ковролину. Тоже красивым пятном. Плитка от навесного потолка провисла от воды и колыхалась, как медуза в море. Я заворожено смотрел на потолок. Закричать пришлось, когда полилось по стене со стороны моей кровати. Принимать по утрам холодный душ я категорически не любил. Особенно из воды с потолка. В соседней комнате папа пнул маму в бок:  — Вставай, сейчас твоя очередь. -Не буду, не хочу, у меня выходной, — пробубнила мама, перевернулась на другой бок и продолжила спать. -Вот безответственная ты все-таки женщина, Марина Владимировна, завела ребенка и не ухаживаешь. Я завела?! — возмутилась мама, — можно подумать я его как гомункулуса в пробирке выращивала. Папа тяжело вздохнул, нашарил тапки под кроватью, и поплелся ко мне в комнату, по пути натыкаясь на косяки. Интерьер папу не порадовал. Видимо папа не был ярым ценителем абстракций. Наверное, он предпочитал классицизм. Ну, или на худой конец романтизм середины 19 века. Папа выудил меня из моей кровати и понес в спальню. Обычно меня в спальню не брали, чтобы я приучался спать отдельно и не плакал по пустякам. Но случай, сейчас был экстраординарным. Папа торжественно усадил меня на кровать и постучался согнутым указательным пальцем в мамину спину. Как в дверь кабинета. — Марина Владимировна, у нас в соседней комнате наводнение, жертв и разрушений пока нет, пострадавшие эвакуированы, — голосом диктора центрального телевидения сообщил папа. — Отвяжись, я спать хочу, — проинформировала его мама, натянув одеяло на голову. — Зачем ты его сюда приволок? — изумилась она, когда я залез под одеяло, чтобы маме не страшно там было одной в темноте. Я вот темноты боюсь и не люблю один в темноте лежать. — Что значит приволок? Что он мешок с картошкой что ли? Вставай, давай, воды скоро по колено будет, надо к соседям идти разбираться, — агитировал папа бодрым голосом, прыгая с ноги на ногу по щиколотку в воде. Мама не реагировала. — Ну, как знаешь, на твоем месте я бы не спал — плавать-то ты не умеешь, — не унимался папа. Мама не выдержала, встала, спустила ноги и очутилась в холодной воде. Мамин взор наткнулся на живописно выплывающий из коридора коврик. -О-о-о, — начала осознавать размер бедствия мама, — а что это? — обратилась она с привычным вопросом к папе. — Так потоп же, — объяснил папа елейным голосом. — У меня же там договор на поставку техники, и контракты, и штатное расписание, — засуетилась мама, прыгая вокруг стола и пытаясь открыть нижний ящик. — Вот не Февронья ты все-таки, — глубокомысленно изрек папа, — нет, чтобы нас с Егором из горящей избы выносить ты какие-то бумажки спасти пытаешься. — Из какой избы?! Какая Февронья?! — мама интенсивно перерывала содержимое ящика в поисках нужных бумажек. По стенам текло. Я сидел на кровати и жевал пододеяльник. Когда мне страшно, я всегда что-нибудь жую. А так как на родительской кровати ничего съедобного не нашлось, пришлось тащить в рот всякую ерунду. Папа встал в позу памятника поэту — дяденьке Маяковскому и с чувством продекламировал: — Есть женщины в русских селеньях, их бабами нежно зовут, слона на скаку остановят и хобот ему оторвут! — Хорош издеваться, — не переставая рыться в ящиках стола проворчала мама, — лучше бы к соседям сходил и разобрался. — Так я тебя жду, — потупил взор папа, — я один стесняюсь. — Идем! — мама нашла, наконец, нужную папку, папа подхватил меня на руки, и мы выдвинулись в подъезд прямо в пижамах, халатах и домашних тапочках. С нижнего этажа нам навстречу уже ковыляла старушка Клавдия Петровна. Это соседка наша. Она хорошая — когда я иду с няней гулять, всегда меня чем-нибудь вкусным угощает — конфетой, печеньем, зефиром или мармеладом. Правда потом я покрываюсь пятнами, и родители мучительно гадают, на что у меня в очередной раз высыпания. Но я не могу ничего внятного сказать, потому что знаю мало слов, а няня не может ничего сказать, потому что боится, что ее уволят. Я заулыбался Клавдии Петровне в надежде получить очередной сюрприз, но Клавдия Петровна, вместо того, чтобы вручить мне что-нибудь вкусное басом гаркнула на моих родителей, что они гады первостатейные, так как залили ее паркет. А паркет, между прочим, середины двадцатого века, а не ламинат какой-то (Клавдия Петровна часто рассказывала моей няне, что ей нужно делать ремонт и менять полы. Как раз на ламинат). Оказалось, что паркет вовсе менять не нужно — это раритет, его в музее можно показывать, а мы его залили. И пианино мы залили, и репродукцию Васнецова про сестрицу Аленушку. И теперь после всего этого, ее — Клавдии Петровны жизнь окончательно утратила смысл и цель. Я заплакал, потому что ничего не понял. Во-первых, мне не дали конфету, во-вторых, я не поверил, что милая добрая старушка может так ругаться, в третьих, что такое раритет и репродукция? Может это тоже что-то вкусное, а мы это затопили и теперь Клавдия Петровна меня этим никогда не угостит? Папа перехватил меня поудобнее и побежал наверх, оставив маму объясняться с милой старушкой. У мамы ведь богатый опыт — она целый главврач и постоянно с кем-нибудь объясняется. На звонок нужной двери мы жали по очереди: то я, то папа. Но нам никто не открывал. Дверь была деревянная, покрытая краской, которая от старости кусками топорщилась в разные стороны. Звонок мне быстро надоел, и я стал отколупывать куски краски и тянуть их в рот. Краска оказалась невкусной, хотя на цвет была очень даже ничего — темно — синего цвета. Папа безуспешно продолжал трезвонить. За дверью никто не отзывался. — Спят они там, что ли все? — раздраженно гаркнул папа и пнул дверь ногой. Дверь открылась и на нас хлынула вода. У этих соседей в квартире воды на полу было больше чем у нас, только плавали в ней какие-то лохмотья, бумажки и пакеты. — Интересное кино, — папа осторожно зашел в квартиру. В квартире пахло чем-то странным, у меня из глаз даже слезы потекли как от лука, хотя плакать я совсем не хотел — с папой мне было не страшно. Папа зашел в ванную присвистнул и закрыл кран. Ванна была наполнена до краев, вода красиво как в фонтанах на улице переливалась через край и падала на пол. Наверное, соседи хотели сделать у себя дома фонтан. Жалко, что я еще маленький и сам до крана не дотягиваюсь — я бы тоже такой у себя дома сделал — красиво и весело — можно в воде попрыгать, кораблики запускать и на море ехать не обязательно. — Ух-ты, — сказал папа и уставился на диван. Диван был таким же облупленным как дверь. На диване что-то лежало и тряслось. Диван ходил ходуном. Здесь я даже с папой испугался. На диване лежал и колотился человек, только очень странный — глаза у него смотрели в одну точку, а изо рта текли слюни. Одет он был в рваную майку и шорты. Смотреть было противно, я отвернулся. — Чего тут? — ворвалась в комнату растрепанная мама в мокрой пижаме, — Ого! — оценила она картину, — абстинентный синдром во всей красе, и чего мы стоим, а, Брагин?  — Да ну его, — грубо сказал папа и с потухшим взглядом понес меня на кухню.  — Хоть аптечку-то принеси, — крикнула из комнаты мама, считая пульс у дяденьки, колотившемся на диване. — Держи, — вернулся из нашей потопленной квартиры папа с аптечкой, — только бесполезно это все: ты его сейчас откачаешь, а он очухается и дальше пойдет наркоту добывать. — Давай, не рассуждай, — велела мама, — не хочешь сам делать, готовь полиионный солевой раствор с сосудорасширяющим и мочегонным — я капельницу поставлю. Через полчаса за дяденькой приехали врачи и забрали его на машине с мигалкой. Папа грустно оглядывал нашу квартиру, не спуская меня с рук, мама обзванивала знакомых, чтобы нам было где жить. Приютить нас на несколько дней согласился только дядя Костя, который жил у своей девушки, поэтому мог нас пустить в свою квартиру. Папа весь вечер грустил и молчал, и даже в дядикостиной квартире тоже. Я думал, он грустил из-за того, что нас затопило, и мы будем жить в воде, как водяной из мультика. Он даже в машинки со мной играть не стал. Мама тоже молчала. Может это у них игра такая? Кто дольше промолчит? Когда я часто кричу, мы с няней в такую играем — я не кричу, а она не болтает по телефону. Меня рано уложили спать, но я не люблю спать в чужих кроватях, поэтому все слышал. — Что совсем плохо? — спросила мама и обняла папу за плечи. — Я сегодня поступил непрофессионально, — ответил папа и надолго замолчал. — А если бы поступил профессионально, тоже было бы плохо, — скорее утвердительно, чем вопросительно сказала мама.  — Дилемма, однако — тяжело вздохнул папа, — а ты бы на моем месте как поступила? — А я себя приучила к мысли, что лечу только тело, а от всего остального нужно абстрагироваться. Неважно, какой человек, что у него внутри и как он поступает. Мое дело органы починить, как компьютерный мастер чинит компьютер и ему не важно, что на жестком диске — порнография или собрание сочинений Достоевского. — Интересный подход, — задумчиво сказал папа. — Пойдем спать, поздно уже, — устало ответила мама. А дальше я уснул и проснулся только утром. Утром к нам, то есть к себе, конечно, вломился радостный дядя Костя. Причину радости папе у него так и не удалось выпытать. У дяди Кости был выходной, поэтому родители определили его ко мне в няньки и уехали на работу. Дежурства у них не было — вернулись вечером. В это время дядя Костя читал мне лекцию о вреде рисования киселем на обоях (идея с водой на обоях мне очень понравилась, но воды у меня не было, а кисель был). — Ужас, какой, — уставилась на мое творение мама, — нам теперь здесь еще ремонт делать. — Константин, вот заведите своих отпрысков и их воспитывайте, — назидательно сказал папа и выхватил меня у дяди Кости из рук. — Ни фига себе! — изумился дядя Костя наглости непрошенных гостей, — так и знал, Олег Михайлович, что вас нельзя запускать в свой огород. В квартиру то есть, я хотел сказать, — поправился дядя Костя. -Ну-ну, примирительно сказал папа, — а как же вот это вот «хранить благодарность и уважение к своим учителям» и тыды и тыпы. Вы же клялись, а, Константин? — Да ну Вас, Олег Михайлович, — ответил Константин, расстроено разглядывая обои. Итальянские. Шелкография. Две семьсот за рулон. — Поехали в магазин, — не выдержала обмена любезностями мама. — Поехали, — радостно отозвался папа, избегая взгляда дяди Кости. В магазине мы взяли большую телегу и отправились искать потолки, обои, клей и краски. Нашли все, что нужно, погрузили в телегу. Потеряли сначала маму в отделе с люстрами, потом мой ботинок. Ботинок так и не нашли, хотя мама два раза оббежала весь магазин. К концу забега была похожа на взмыленную лошадь, о чем ей не поленился сообщить папа. За красноречивость получил по лысине сифоном. Вернулись к себе домой. Все кое-как высохло. Впереди нас ждал ремонт.