Дневник Егор Олеговича

      У меня сегодня день рождения. Мои родители знакомы со мной целых два года. А я с ними почти три. Знакомились мы постепенно. Вот как это было: — Что-то мне нехорошо! — сказала не вполне трезвая мама (что уж там говорить, совсем даже не трезвая) и размазалась по стене в нашем подъезде. Родители отмечали день рождения дяди Куликова. У него же дома. Было очень весело. — Пить надо меньше! — нравоучительно сказал слегка контуженный недавним взрывом в больнице и тоже не вполне трезвый папа и попытался запихнуть ключ в замочную скважину. Ключ не запихивался. — Давай быстрее, что ты там ерзаешь! — поторопила его мама, по-прежнему подпирающая собой стену. — Не подходит! — попытался оправдаться папа, предпринимая очередную попытку открыть многострадальную дверь. — Дай сюда, — выхватила ключи мама и тоже попыталась открыть дверь. Безуспешно. Внезапно дверь со всего маху распахнулась сама и чуть не заехала родителям по головам. — Ого! — обрадовался папа, — сим-сим открылся и без нашего участия. Но радость папина была преждевременна. -Куда Вы ломитесь! — на пороге появилась наша соседка — старушка в вечном цветастом халате, с платком на голове и веником в руках. Веником она гоняла своего не в меру резвого кота, когда он драл обои и диван. Ломящихся в ночи «хулиганов» старушка, видимо, тоже предполагала прогнать веником. — Совсем уже допились! — не унималась между тем старушка, — я сейчас милицию вызову, хулиганы! Алкаши! — Не-е-е-надо милицию, — смутился папа, — мы больше не будем! — Если это не наша квартира, где тогда наша? — пыталась решить географическую задачку мама. С географией у мамы всегда было плохо. Даже в школе. А на улице мама, рискуя остаться без водительских прав, все время норовила проехать под кирпич. — Может вон та? — предположил папа и ткнул пальцем в дверь напротив. — Может! — легко согласилась мама.       Наконец, нужная дверь была найдена и даже открыта. Родители завалились в квартиру, и, теряя остатки сознания, рухнули спать.       Утром папа с мрачным видом жарил яичницу. Утро сулило папе поход на работу, что после вчерашнего совсем его не радовало. Мама обнималась с унитазом. Маме было плохо. То есть очень стыдно за свое вчерашнее поведение. Вообще мама вела здоровый образ жизни, напиваться в хлам было ей совершенно несвойственно. Впрочем, как и тете Павловой, которая вчера тоже расслабилась и под крики «Браво!» три раза спела нетрезвым голосом песню группы Ленинград «Не хочу на дачу». Где Ирина Алексеевна умудрилась выучить слова сей славной композиции, для всех осталось загадкой. -Ну чего там у тебя? — забеспокоился папа после получасового ожидания своей очереди в ванную. — Отравилась, наверное, — нехотя отрываясь от фаянсового друга, поведала ему мама. — Ага, выпила два литра пива, три бутылки водки, виски и коньяк. Наверное, котлеткой отравилась, — папа не упустил случая ознакомить маму с очередным бородатым анекдотом. — Не умничай, — не осталась в долгу мама. Силы спорить с папой мама находила всегда.       Через час родители собрались и отправились на работу. Симптомы отравления не прошли у мамы ни на второй, ни на третий день. — Все, больше я совсем не пью. Даже кефир! — клятвенно пообещала себе и папе мама. Папа не выдержал и взял у мамы анализ крови. Под бурные мамины протесты. — Ты и так из меня кровь пьешь своими выходками, мало тебе?! — возмущалась мама, — куда столько? Пол-литра уже выкачал, как я работать-то буду?! -Да ладно, не гунди! — утешил, как мог, папа и помчался в лабораторию.       Сведения, полученные из недр лаборатории на следующий день, изменили папу до неузнаваемости. Поминутно доставая из кармана бумажку и изучая надписи в ней, папа весь день слонялся по отделению с загадочной улыбкой. Работы для папы не было — день был мирный — граждане не падали из окон, не взрывались в торговых центрах и не замуровывались в бетон.       Мама торчала в операционной семь часов — дяденька Шейнман решил, что в его бригаде должна быть хотя бы одна красивая девушка, иначе операция пройдет неудачно. Красивая девушка, которая работала у дяди Юры до этого — Таня сбежала от него обратно — в мамино и папино отделение. — Мне с тобой надо поговорить! — папа подкараулил маму у операционной и поволок в рентген кабинет.       Рентген кабинет — это такое безлюдное, уединенное место, где мама с папой решали свои семейные проблемы и обсуждали планы на будущее. Правда, иногда, там по недоразумению оказывались всякие бабушки, тетеньки, девушки и дядя Костя Лазарев. Но маму с папой это не смущало. У мамы с папой не было тайн от коллектива и больных. -Чего тебе еще? — мама еле стояла на ногах. Маму тошнило и качало от усталости. Поэтому соображала мама плохо. — Тут такое дело, — замялся папа стреляя глазами, — в общем такая новость, такая новость… Даже не знаю, как тебе и сказать! — Скажи уже как-нибудь, и я спать поеду, — маме было не до глупостей — мама устала и мечтала брякнуться в кровать. Впрочем, как всегда. — Ребенка я жду, Марина Владимировна! — собрался с духом папа и выложил маме радостную весть, помахав затертой до дыр бумажкой перед маминым носом. — Вероника что ли приезжает? — без всякого энтузиазма поинтересовалась мама. Веронику мама недолюбливала. Вероника это папина дочь. Только, ненастоящая, в отличие от Тамары. Просто Веронике захотелось, чтобы у нее был папа, а у папы как раз еще не было меня, поэтому он решил, что сгодится и Вероника. Надо же на ком-то родительские функции тренировать. — Да причем тут Вероника, — отмахнулся папа, — залетели мы с тобой! — уже не пытаясь сдержать восторга, скакал до потолка мой будущий родитель. -Куда? — мама продолжала тормозить. Семичасовое ковыряние в чужих мозгах явно не шло на пользу маминым собственным.  — Елки-палки, как с тобой сложно! — папа расстроился, что новость не произвела на маму должного впечатления, и вручил ей бумажку с анализом крови. — И чего теперь делать? — мама не то чтобы не обрадовалась, мама страшно расстроилась. И уставилась на папу с немым укором в глазах. Промах был папин, что уж тут скрывать. — Самолетик радиоуправляемый купим! — папа мечтательно закатил глаза к потолку, представляя себе свое счастливое будущее с кучей чужих (моих, то есть) игрушек. — Какой самолетик, Брагин! Ты обалдел! Мы же не планировали! Пили, курили, «Утрожестан» не принимали! Надо срочно что-то решать! С этим надо что-то делать! — Чего они там не пили, — подумал я, — по-моему, они только и делали, что пили. Это было первой моей мыслью в нашем суровом мире.       Вечером дома разгорелась баталия. На предмет моего дальнейшего существования. Мама считала, что лучше перестраховаться. Папа считал, что и так все нормально. Мама плакала, папа злился. Совместные посиделки на подоконнике в три часа ночи решили мою судьбу в положительную сторону. А у мамы с папой началась веселая жизнь. Из-за меня само собой. — Только не трынди раньше времени всем, — напутствовала на следующее утро мама папу по дороге на работу, — особенно Павловой. — Да я чего, я никому, даже Куликову не скажу, ты только не переживай! — папа поудобнее подхватил маму под руку, чтобы она не поскользнулась.       В обед папа самолично оттащил маму на УЗИ. Где выяснилось, что мне уже целых десять недель. С этого момента я начал узнавать своих родителей, как врачей и как человеков. То есть как людей. -Ты что делаешь?! — врывался папа в ординаторскую, как раз в тот момент, когда мама, пока никто не видит, пыталась сжевать бутерброд с копченой колбасой. Бутерброд живописно вываливался из маминых слабеющих рук. Колбасой вниз, само-собой. Законы падения бутербродов никто не отменял. -А Марина Владимировна не пьет, она за рулем, — с этим железным доводом папа ловко уводил пластиковый стаканчик с шампанским прямо у мамы из-под носа на очередном коллективном сабантуе. Мама недовольно фыркала. Маме совершенно не нравилось себя во всем ограничивать. -Марина Владимировна, а Вы когда в декрет-то уходите? — змеей подползла к маме тетенька Павлова. Я аж икнул от неожиданности и посильнее пнул маму, чтобы она не расстраивалась и ответила вредной Павловой что-нибудь ехидное. Мне было уже девятнадцать недель, и пинался я здорово, но мама с папой этого еще не знали. -Ой! — только и смогла сказать мама и расплылась в глупой улыбке. Тетя Ирина Алексеевна расценила это как поражение и, не отходя от стойки регистрации, вылила на маму свое недовольство кадрами, которые то и дело норовят уйти в декрет и оставить отделение без сотрудников, при этом скрывая сей важный факт от нее, от тети Павловой то есть. Что такое декрет я не знал, но слышал от мамы с папой, что в это страшное место уже ушли и еще не вернулись тетя Нина — регистратор и тетя Оля — бухгалтер. А теперь вот и мама засобиралась. Правда, чемодан она еще не собирала, но, наверное, скоро соберет. И только папа никуда не собирался, поэтому радостно скакал по отделению, оперировал больных и делился со всеми анекдотами. -Представляешь, он толкается уже! — за ужином поделилась мама с папой новостью из моей жизни. На ужин были пригоревшие котлеты с картошкой. Котлеты мама отковыривала от сковородки минут двадцать.       Хорошо, что папе были безразличны мамины кулинарные таланты, и он не сбежал обратно к тете Лене и вкусным сырникам. -Почему ты мне сразу не сказала?! — возмутился папа, бросил недоеденную котлету и засел ждать, когда я буду снова тренировать мышцы ног. Так они с мамой и просидели в обнимку без ужина целых три часа.       А через две недели нас мамой положили на сохранение. Прямо из поликлиники. Я испугался. Я думал, что нас засунут в холодильник, как скоропортящиеся продукты, чтобы мы хорошо сохранились. А оказалось, что сохранение — это просто лежание в больнице. Я мог бы и не лежать в больнице, я себя хорошо чувствовал. А мама плохо. Но лежать в больнице она тоже не хотела. — Забери меня, пожалуйста, отсюда! Я больше не могу! — мама со всей дури впечатала в больничную стену бледного папу, примчавшегося прямо с дежурства. С потолка на папину лысину обвалился кусок штукатурки. По сравнению с папой штукатурка сияла цветом — папа по-прежнему был бледен, как Наташа Ростова (затянутая корсетом по самое не балуйся) на первом балу. У папы разрывался телефон. Тетя Ирина Алексеевна срочно желала знать, где сидит фазан ошивается самый ценный сотрудник ее отделения. Ирину Алексеевну можно было понять — кадровый состав отделения, вдохновленный призывом дяденьки президента срочно решать демографическую проблему, редел прямо на глазах. — Я с тобой посижу! Чтобы тебе скучно не было! — клятвенно заверил маму папа и ушел оправдываться перед начальством. — Ну и что, что Вашего друга привезли с прободением язвы, — доносился из коридора папин голос, — а у меня жена нашего первого ребенка рожает, поэтому я буду здесь! И папа отключил телефон, чтобы больше никто не мешал ему сидеть с мамой и со мной и развлекать нас анекдотами. Чтобы мама раньше времени не сбежала обратно на работу. Мама такая — она могла бы. Мама с любопытством изучала папину физиономию целых полчаса. -Езжай уже! — не выдержала, наконец, мама, учуяв папины внутренние душевные метания. -Куда? — «удивился» папа. -На работу! — вздохнула мама, — тебя же ждут, а ты телефон выключил. -Не сбежишь? — строгим голосом поинтересовался папа. -Нет, — заверила его мама, — только поешь что-нибудь, и поспи, если возможность будет. -Угу, — согласился папа и помчался посмотреть на свеженькую, вновь привезенную язву. Мама с сожалением смотрела ему вслед — маме тоже хотелось увидеть язву, или, на худой конец, прорвавшийся аппендикс, мама очень любила работать, поэтому скучала по чужим нездоровым внутренним органам, требующим срочного хирургического вмешательства. — Чего ты плачешь? — застукал как-то папа маму, размазывающую слезы по щекам в детском магазине. Папа оставил маму около отдела с колясками всего на пять минут — чтобы позвать продавца. За пять минут мама успела вспомнить, что она уже месяц не появлялась на работе и все самое интересное (как-то: трепанации, ампутации и прочие милые маминому сердцу и рукам вещи) проходило теперь прямо мимо маминого носа. А в мамином кресле грела попу ненавистная тетя Павлова. -Как, как я буду сидеть дома без работы целых полгода? Что я с ним буду делать (это она обо мне так, ага)? Зачем я вообще во все это ввязалась? — зарыдала с утроенной силой мама, уткнувшись в папин свитер. В последние полгода мама утыкалась туда так часто по всяким разным ерундовым поводам, что папа не успевал его выжимать и сушить. -Гормоны, что тут поделаешь, — думал про себя папа и целовал маму в макушку. Чтобы она не плакала.       Впрочем, надо сказать, папа не отставал от мамы и тоже постепенно деградировал в сентиментального идиота — постоянно вел беседы с маминым животом, любовно разглядывал мою фотографию УЗИ во время ночных дежурств и читал про ужасы, происходящие в детском саду, на форуме для молодых мамаш. -Та-а-а-а-к! — потер колени папа и потащил маму к тете Нине. Наглядно продемонстрировать, что и как. Чтобы мама представляла себе размер бедствия не очень переживала. У тети Нины мама затискала несчастного младенца, так, что он даже смеяться начал. Нет, не от маминых и папиных объятий, а оттого, что его, наконец, оставили в покое и вернули обратно в кроватку. -Здорово! — умилилась тетя Нина, — а у меня он не смеется!       Зато я очень заревновал, очень! Я прямо истолкался весь, чтобы на меня тоже обратили внимание. Нет, а что за дела — мои родители возятся с каким-то чужим ребенком и не обращают внимания на своего собственного! Это же форменное безобразие!       Дядя Женя брезгливо изучил мамин внешний вид и ушел на кухню. Дядя Женя не любил женщин, ждущих детей. И детей дядя Женя тоже не любил. Зато дядя Женя любил тетю Нину, поэтому и жил с ней. -Не знаю, что и делать, — мама с тетей Ниной пили чай и сплетничали на кухне, — не воспринимает он его как своего. Так, что есть, что нет, — тетя Нина жаловалась маме на дядю Женю, — я тебе даже завидую, Маринка. Брагин вон как изменился — только и слышно — у нас с Мариной то, у нас это… Ребенка в музыкальную школу будем отдавать, в секцию каратэ… Фотографию результатов УЗИ показывал — с твоей вместе носит, — тетя Нина тяжело вздохнула и налила себе еще чаю. — Да нормально все будет, — мама потрепала тетю Нину по плечу. Не хотел бы — не возвращался. Привыкнет и полюбит еще, не переживай!       Когда мне исполнилось тридцать девять недель, я решил, что пора уже знакомиться с родителями лично. За это время я успел их очень полюбить — хорошие мне попались родители, хоть и с закидонами. — Я не хочу кесарево, можно же естественным путем. Я боюсь общего наркоза! — мама впихнула бумажку с анализами своему лечащему врачу. Врач, не глядя, передал ее папе. Вести диалог с мамой наедине он не рисковал — мама давила его интеллектом и медицинским опытом. Ну и что, что нейрохирургическим. Все равно давила.       Папа изучил и вынес вердикт, что надо. Потому что по-другому никак. Совсем.       Я понял, что выход для меня будет совсем не там же где и вход. Но это меня нисколько не расстроило. -Давай я тебе Покровскую подгоню, с ней не боишься? А хочешь, я с тобой пойду? — папа сам боялся до ужаса и дрожи в коленках. Но старательно делал вид, что не боится. -Да не волнуйся ты так, все нормально будет, — мама обняла его и погладила по лысой голове (хорошо, что у папы не было волос — иначе он бы поседел). Я чуть амниотической жидкостью не подавился от восторга: какие у меня замечательные родители — сами боятся, а друг друга утешают. Мама ушла в операционную, а папа остался переживать на стуле перед дверью оперблока. Через час мы с ним и познакомились. Маму-то я сразу не успел разглядеть. Папа оказался лысым небритым высоким мужчиной почти сорока лет с трясущимися руками и влажными глазами. Потом я понял, что руки и глаза — исключительно результат знакомства со мной. -Ну, все, ну хватит уже, — тетенька акушерка, больше похожая на гренадера петровского полка, чем на средний медицинский персонал безуспешно пыталась отобрать меня у папы из рук. Папа, на радостях, видимо, решил зацеловать меня до смерти, не отходя от оперблока. Когда тетеньке, наконец, удалось отодрать меня от папы и отнести в детское отделение, папа ушел проверять маму. — Ты его видел, как он? — слабым голосом спросила мама, уворачиваясь от папиных поцелуев и вытирая ему щеки. Папа тоже стал на редкость плаксив. Заразился от мамы, наверное. — На меня похож! Поэтому лучше всех! — без тени сомнения заверил ее папа, пришедший, наконец, в себя, и продемонстрировал маме фотографии, которые успел сделать, пока меня держала тетенька-акушерка. — Ну, если на тебя, тогда конечно лучше всех! — не стала спорить мама. — Давай его Егором назовем? — предложил папа (так звали дяденьку МЧС-ника, который взорвался в папиной больнице. Он папе помогал операцию делать. А папа не взорвался. Потому что его очень любит мама и папа не мог оставить ее совсем одну).       А через неделю мы приехали домой и мои родители познали в полной мере все прелести наличия ребенка в отдельно взятой ячейке общества. — Как это застегивается? Кто такую ерунду придумал и сшил! — папа с мамой уже полчаса вертели меня туда-сюда на пеленальном столе, пытаясь застегнуть распашонку. — Чего-то он в них проваливается, в эти подгузники! — названивала мама тете Нине в три часа ночи. Папа стоял рядом пытаясь примотать подгузник скотчем. Папа не умел быстро сдаваться. Я орал, потому что мне было холодно. -Размер подгузника посмотрите! — сонным голосом советовала тетя Нина, смирившаяся с ролью консультанта по детским вопросам. В трубке слышалось недовольное бурчание дяди Жени. Дядю Женю подгузники не интересовали — он хотел спать. — Какой же хорошенький! — умилялся папа, нависая над моей кроваткой, когда я спал. -Ужас, как я устала! Он орал весь день! Он не спит! У него сыпь! Скорее бы на работу! — возмущалась мама моим плохим поведением. — Пастухов! Какой у ребенка должен быть стул после ввода яблочного пюре? — папа плечом придерживал телефон, одной рукой меня, другой рукой подгузник со всем его содержимым. — В Краснодарском крае полночь! — заунывным голосом вещал дяденька Пастухов — счастливый обладатель четырехлетней дочери, которая ела все подряд и ходила на горшок. А яблоки какого цвета были? — пытался шутить дядя Петя. -Эмма, Эмма, слушай, чем мазать десну, когда зубы режутся? — это папа не дозвонился до педиатра, до тети Нины и до дяди Пети. Поэтому решил проконсультироваться с «голосом Америки». То есть с тетей Эммой.       Вот так я с родителями и знакомлюсь. Уже третий год подряд они остаются для меня самыми загадочными людьми на свете.