Дневник Егор Олеговича

      Сегодня мы с мамой и папой едем в Питер.       Потому что в свободное от основной работы время папа консультирует и оперирует там разных важных дяденек и тетенек, в клинике доктора Звягинцева. Мама так и рассказывала тете Нине, что в Склифе папа работает для души, а в Питере для денег.       Маму иногда туда тоже приглашают кого-нибудь оперировать. А если и не приглашают, мама все равно с папой едет, когда у нее выходной. Чтобы папа не скучал один в дороге. А так как меня девать некуда, то и я еду с родителями. И здесь уже не до скуки становится им обоим. Потому что родителей я очень люблю, а ездить в машине не люблю совсем. Особенно в детском кресле. Лямки трут, в окно не видно ничего, игрушки падают, а поднять их некому — родители предпочитают передние сидения — им так общаться удобнее. А со мной в дороге общаться никто не хочет, поэтому я общаюсь с маминым телефоном. Который мне дают исключительно в машине. Чтобы я не кричал.       Сегодня у папы выходной. Поэтому он утром должен был забрать маму с ночного дежурства, чтобы мы все вместе выдвинулись в северную столицу. До Склифа мы доехали быстро — пробок еще не было.       Папа изъял меня из кресла, выпустил гулять на газон, а сам стал названивать маме. Мама не отвечала. Это значило только одно — мама наводит ревизию в чьем-нибудь сером извилистом веществе, поэтому ответить совсем не может. Я жевал траву с газона — мы с папой утром проспали, поэтому позавтракать не успели. А могли бы — все равно маму ждать теперь приходится.       Внезапно у папы завибрировал телефон. — Ну, наконец-то у твоей матери проснулись остатки совести, — обратился ко мне папа. Но звонила вовсе даже не мама. Звонила тетя Павлова. С просьбой срочно подойти во вторую операционную и помочь маме оперировать какого-то важного дяденьку- дипломата. Из ЮАР.       Оказывается, важный дяденька не доехал до клиники в Израиле и угодил в неотложку прямо в Москве. С аневризмой сосудов головного мозга. А в процессе сбора анамнеза выяснилось, что у дяденьки еще и грыжа пищеводного отверстия диафрагмы. Вот на грыжу-то Ирина Алексеевна и пыталась зазвать папу. Потому что мама штопать одновременно и там и сям не успевала, а дядя Куликов такие операции делать хорошо не умел. Это была не его специализация, а рисковать дяденькой дипломатом из самой Африки тетя Павлова не хотела. -Так я дома еще, только что проснулся, — попытался отмазаться от работы папа. В глубине души папа не любил разных важных дяденек и тетенек. В большинстве своем они были заносчивы, высокомерны и считали себя центром Вселенной. Что очень раздражало папу. А мама его успокаивала и предлагала смотреть только в операционное поле и никуда больше. -Олег Михайлович, не вешайте мне лапшу на уши, — забыв про субординацию, заорала в трубку Ирина Алексеевна, — я прекрасно вижу, что Вы около входа стоите. И машина Ваша тоже там стоит, и сын Ваш, между прочим, сжевал уже полгазона — следить надо за ребенком! — Иду я, иду, — вздохнул папа, забрал меня, чтобы спасти оставшуюся часть газона и поплелся в больничный корпус.       По коридору мы с папой почти бежали. Мне было только два года, я был молод и резв и ходить не умел вообще. Я передвигался исключительно бегом. А когда уставал, то ползком. Папа крепко держал меня за руку, чтобы я не убежал куда-нибудь и не потерялся.       По коридору, навстречу нам, летела разъяренная Ирина Алексеевна. -Где Вас носит? — накинулась она на папу, забыв поздороваться. -Да вот, думаю, кому бы ребенка подкинуть… Не возьмете? Воспитанный, застенчивый, не курит, не пьет, в карты не играет, и, что самое главное, похож на меня, как две капли воды, — на все лады рекламировал меня папа. -Идите уже оперируйте, — не дала опомниться папе тетя Павлова, — я присмотрю, хоть у меня и комиссия из Минздрава сегодня… И вообще, он на Нарочинскую больше похож, — пробубнила себе под нос Ирина Алексеевна и уставилась на меня сверху вниз немигающим взглядом, мысленно размышляя, что же со мной делать. А я с любопытством уставился на нее. По тете Павловой ясно было видно, что опыт общения с детьми моего возраста она безвозвратно утратила лет двадцать назад. А может и больше.       Поэтому я решил, что с ней можно неплохо повеселиться. При правильном подходе, само-собой. Так мы и стояли в коридоре минут десять, пока мимо не пробежал дядя Костя и с возгласом: «Какие люди и без охраны» не чмокнул меня в щеку и не побежал дальше. Ирину Алексеевну дядя Костя в щеку чмокать почему-то не стал. — Тебя как зовут? — задала феерически глупый вопрос моя временная нянька. Глупый, потому что все отделение и так прекрасно знало, как меня зовут, как я выгляжу в профиль и анфас и что я ел на завтрак. При моем крайне общительном папе этого сложно было не узнать, даже будучи слепо-глухо-немым. К тому же родители иногда брали меня с собой на работу. -А-а-а, — сказал я важно. -А меня тетя Ира зовут, — решила панибратски представиться папина начальница. Я не отреагировал. — Ну, пойдем что ли в кабинет? — неуверенно предложила мне тетя Ира. Я сел на пол и заплакал. Тетя Ира растерялась окончательно и стала интенсивно наматывать вокруг меня круги прямо в коридоре и лепетать, что папа с мамой скоро вернутся и не надо так громко плакать. — Черт бы подрал этих Брагиных, — думала, наверное, про себя она, — приволокли ребенка, а я с ним валандайся. И Нины нет, как назло.       Через пятнадцать минут моего громогласного ора нервы Ирины Алексеевны не выдержали — она схватила меня в охапку, как мешок с картошкой, и потащила к себе в кабинет. Я брыкался и орал, потому что мне было неудобно. Разве можно так грубо таскать маленьких детей.       В кабинете тетя Ира определила меня на диван, выдала мне листок бумаги и карандаш и велела рисовать. Рисовать мне совсем не хотелось. Для рисования вдохновение нужно. А тетя Ира Павлова на роль музы совсем не подходила. Ну, мне, по-крайней мере, так показалось. Поэтому я, продолжая хныкать, сполз с дивана и пошел изучать окрестности тети — Ириного кабинета. Кабинет был что надо. У мамы вот тоже такой был, пока ее не сдвинули с должности главврача. Не без помощи тети Иры, кстати. -Куда! Куда ты лезешь! — возмутилась тетя Павлова, когда увидела, что я роюсь в пакетах у ее стола.       Хотя ничего интересного там не было — только вино, коньяк, конверты и конфеты. Вот мама с папой в пакете всегда приносили из магазина игрушку какую-нибудь. Или книжку. Тетя Ира бесцеремонно сгребла меня с пола и, опять водрузив на диван, строго-настрого велела никуда не лезть. Пока она выходила из кабинета — побеседовать с главврачом — дяденькой Покровским по поводу комиссии из Минздрава, которая вот-вот должна была явиться, я залез под стол, в надежде, что у тети Иры хватит ума поиграть со мной в прятки. Мы с мамой и папой всегда так дома играем — я куда-нибудь залезаю, а они бегают по квартире и спрашивают друг у друга: «кудаподевалсяэтотмалолетнийхулигантолькочтожездесьбылсумасойдешьсэтимребенком». Да-да, не удивляйтесь, прямо так и спрашивают. Но тетя Павлова вовсе не была такой проницательной как мои родители, поэтому без всяких предисловий быстро обнаружила меня под столом, выудила оттуда, закрыла в кабинете и ушла жаловаться на меня родителям. Прямо в операционную. -Олег Михайлович, — тетя Ира вломилась в операционную как раз в тот момент, когда папа с дядей Куликовым старательно накладывали швы, а мама старательно клипировала чего-то там важное в дяденькиной голове, — Ваш сын меня не слушается и все время плачет. Что мне с ним делать-то? — с некоторой беспомощностью в голосе поинтересовалась зам. главврача. -Что делать, что делать…- всерьез задумался папа. Так задумался, что даже ранорасширитель отпустил. -Брагин, не отвлекайся, пожалуйста! — вернула его с небес на землю мама. Во время работы маму интересовала только работа и ничего больше. Она, небось, даже толком не поняла, что речь обо мне идет. -А Вы ему спойте! — осенило, наконец, папу, — или станцуйте! Он когда дома начинает орать, мы с Мариной Владимировной сразу начинаем петь «Боже, храни королеву» и танцевать краковяк, — да, Марина Владимировна? — папа выжидательно уставился на маму в надежде на подтверждение столь экстравагантного способа успокоения ребенка. -Что? — мама отвлеклась от трепанированной головы дипломата и непонимающе уставилась на папу и дядю Куликова. Папа с дядей Куликовым еле сдерживались, чтобы не заржать в голос. -Да? — недоверчиво покосилась на папу Ирина Алексеевна, — ладно попробую… -Давай, скорее зашивай! — поторопил папа дядю Куликова, — может еще успеем на бенефис Ирины Алексеевны… Маму они в расчет не брали.       Между тем, Ирина Алексеевна вернулась к себе в кабинет и обомлела. Потому что я сидел на ее стуле и разукрашивал зеленым маркером какие-то бумажки. Которые, как оказалось, Ирина Алексеевна специально подготовила для комиссии.       За свою самодеятельность я нехило схлопотал по пятой точке, что дало мне законный повод верещать во все горло дальше. -Ладно, ладно, не ори, — пошла на попятную тетя Ира, — сейчас я тебе спою. Тетя Ира встала посреди кабинета, откашлялась, опрокинула рюмку коньяка и запела какой-то жутко заунывный романс про белую акацию. И когда она старательно, во весь голос выводила: «Белой акации гроздья душистые невозвратимы, как юность моя» в кабинет заглянул дяденька Покровский и две какие-то крупногабаритные незнакомые тетеньки. — Ирина Алексеевна, тут вот, представители из Минздрава, — начал было Покровский и осекся.       Представители из Минздрава замерли в дверях, как суслики перед бампером из анекдота, и уставились на Ирину Алексеевну. — А? Что? Где? — встрепенулась тетя Ира, закончив вокальные экзерсисы на самом интересном месте. Я заплакал — хоть Ирина Алексеевна и препротивнейшая тетка, мне стало жалко ее невозвратимую юность. — А Вы фальшивите! — пришла в себя одна из министерских дам, — надо брать на октаву выше. Вот так: и дама душевненько пропела последний куплет.       В процессе пения к ней подключилась вторая министерская дама. А потом к ним и Ирина Алексеевна присоединилась. Я аж замолчал от изумления и замер на диване не в силах пошевелиться. Дяденька Покровский тоже замер и осел на диван, схватившись за сердце. Так мы и сидели, замерев, пока трио из начальственных дам не исполнило весь репертуар Ансамбля русской народной песни. Под французский коньяк «Камю».       Мама с папой, удачно закончившие операцию, застыли у кабинета Ирины Алексеевны. Там же застыл и дяденька Куликов. Из кабинета доносилось многоголосое пение. Пели вчетвером: «Ой, рябина кудрявая» — выводила Ирина Алексеевна в компании двух министерских дам, «…белые цветы…» подпевал им Покровский. — Чем это они там заняты? — поинтересовалась мама у папы. — Вот, учись, Нарочинская (мама хоть и была по паспорту Брагиной, папа ее все равно Нарочинской называл. По привычке.) как с шишками из министерства общаться надо — авось пригодится потом, — приоткрывая дверь, глубокомысленно изрек папа. — Как же, пригодится теперь, — мама заглянула в кабинет и замолчала на полуслове. Посмотреть было на что: на диване сидели три раскрасневшиеся тетеньки. На столике около дивана стояла ополовиненная бутылка коньяка и три рюмки. Тетеньки пели во все горло про рябину. В кресле Ирины Алексеевны сидел дяденька Покровский с чашкой чая перед носом (коньяк дяденьке Покровскому не полагался по причине проблем с сердцем). На руках у дяденьки Покровского спал я. — Простите, извините, я только ребенка заберу… — папа боком на цыпочках втиснулся в дверной проем и забрал меня у Алексея Абрамовича. Поющие дамы не обратили на папу никакого внимания.       Папа вышел и прикрыл дверь кабинета. Мама уткнулась папе в плечо и затряслась всем телом. Рядом давился от смеха дяденька Куликов. — Вот тебе и ха-ха, — сказал папа маме и состроил смешную рожу, — поехали уже, а то опоздаем. — Поехали, — вытирая мокрые от смеха глаза, ответила мама. И мы отправились в Северную Пальмиру.