Дневник Егор Олеговича

      Мама моя — женщина неугомонная, в последнее время была занята каким-то манускриптом со странным названием — диссертация. Диссертация — это такая кипа бумажек, отнимающих кучу времени и сил, на которых нельзя рисовать, потому что там написаны всякие умные вещи. Мама, вот, про кровоизлияния в мозг уже года два пишет. И про то, как их лечить тоже пишет.       Поэтому, когда на мамину работу привозят интересные случаи, мама даже в выходной бросает меня на няню или папу и едет отвоевывать у дяденьки Шейнмана пальму первенства в деле проведения операции и написания на ее основе научной статьи. На этой почве у дяди Юры с мамой возник производственный конфликт. — Марина Владимировна, да я сам справлюсь, — ненавязчиво отпихивая маму от операционного стола, бубнит в очередной раз дядя Юра. — Да я уже все равно приехала, чего уж там… — не сдается мама, уводя коловорот прямо у дяди Юры из-под носа. — Брагин, угомони свою Нарочинскую! — требует дядя Юра от папы, — она же продохнуть не дает — везде лезет и лезет. Нет, чтобы с ребенком сидеть и борщ тебе варить.       Папа ужасается, при мысли, что мама засядет дома и будет варить борщи. Борщ-то у мамы все равно получается так себе. Невкусный получается борщ, откровенно говоря. Вершиной маминого кулинарного мастерства являются отваренные пельмени и сосиски. (Про салат из креветок нам с папой пришлось забыть в связи с тяжелой внешнеполитической обстановкой и кризисом. Потому что дяденьки-президенты из других стран решили, что нечего нашему дяденьке-президенту трескать креветки. Пусть морковку ест. Или репу там какую. Вкусно, а главное полезно).       Вслух же папа высказывал мысль о том, что женщина тоже человек и имеет право на вклад в науку. Я так понял, что наука — это такая большая корзина, в которую постоянно надо вкладывать бумажки с умными мыслями. И еще деньги. — Без финансирования загнется ваша наука, — сказала как-то тетя Оля дяде Саламу в ответ на его повествование об испытаниях нового препарата. — А вот и неправда, — не поверил дядя Салам, — Ирина Алексеевна обещала, что выделит средства…       Мама, кстати, и так уже внесла в науку двести страниц кандидатской диссертации. Папа-то туда еще вообще ничего не вносил. И даже не собирается. А маме захотелось большего. -Вот, не понимаешь, ты Юрий Михайлович! — отвечал между тем папа, бросая хитрые взгляды на маму, — сейчас я живу с доктором, а буду жить с доктором наук! Это ж сказка просто! Поэтому завидуй молча. И вообще, попрошу не обижать мою девочку! — с нежностью взирая на маму, обляпанную кровью пациента и с дрелью для трепанации в руке, торжественно обратился папа ко всем присутствующим в операционной, — А то, это… — чуть помедлив, солидно добавил он, — по сопатке дам. Вот!       Мама весело захихикала. При необходимости она сама легко могла поставить на место, а заодно построить по стойке «смирно» дядю Юру, тетю Павлову, охрану министра и две роты солдат в придачу. Но необходимости, как правило, не было, потому что у мамы был папа. — А ты не обольщайся, не обольщайся! — зловеще предупреждал потом папу уязвленный дядя Юра на выходе из операционной — эта сказка потом и тебя чего-нибудь писать засадит, чтоб ты не расслаблялся сильно. Опять, вон моего больного искромсала, — жаловался дядя Юра. Во взгляде дяди Юры читалась вся скорбь еврейского народа.       В свободное от работы и домашних дел время мама теперь торчала за компьютером и интенсивно строчила всяким оппонентам и рецензентам пламенные письма по поводу своего научного труда. Еще, в багажнике нашей машины, курсирующей, по случаю маминого увлечения научной деятельностью, из Склифа в лабораторию и обратно, мама таскала ведро с формалином и чужими остатками мозга (мама их, почему-то, препаратами называла), плотно в это ведро утрамбованными. Сверху ведро было завязано кокетливой белой ленточкой. С кружевами.       А поскольку машина у нас в семье одна, а родителей двое, то ничего не подозревающему папе в один далеко не прекрасный момент пришлось долго объяснять дяденьке ГИБДД-шнику, возжелавшему заглянуть в багажник, что это за дурно пахнущее ведро с явной расчлененкой. Другой дяденька ГИБДД-шник был не столь любознателен, поэтому бабахнулся в обморок сразу. Ух, как папа был зол! Он даже спать лег отдельно на диван, чтобы мама хорошо подумала о своем поведении и больше так не делала. В смысле не возила в машине всякую ерунду без предупреждения. — Ну, наконец-то, я допишу третью главу! — вздохнула с облегчением ничуть не расстроенная мама и уселась за компьютер, чтобы в ночи дописать, наконец, свою нетленку и сдать ее на кафедру.       Ночью, во сне, папа стал стонать и звать маму. Видимо, одному на диване ему одиноко было спать. Потом папа еще позвал какую-то Ларису, а потом снова маму. Наверное, папе приснился кошмар — мамино ведро из машины со всем его содержимым.       Мама села на край дивана, потрогала папин лоб — горячий, подула на него и стала гладить по голове. Меня она тоже так гладила, когда я плакал оттого, что упал и мне больно или оттого, что потерял любимую игрушку. -Марин, ты здесь? Ты со мной останешься? — сонно пробормотал папа, — останься, пожалуйста! — Здесь, здесь, — подтвердила мама, и, продолжая гладить папу по голове, легла рядом. Папа уткнулся в мамино плечо и захрапел сном праведника. Мама уснула только к утру — всю ночь проверяла, не поднялась ли у папы температура. К тому же спать на диване с краю было совсем неудобно. Утром выспавшийся, свеженький папа еле растолкал маму на работу. Очень удивлялся, чего она такая сонная.       Зато мама дописала-таки последнюю главу. В один из вечеров в коридоре папа налетел на коробку с маминым опусом. Распечатанным. В трех экземплярах.       Чего это у нас? — удивился папа, — Война началась? Будем топить буржуйку бумажками? Дай хоть почитаю что ли, — проявил необъяснимый интерес папа и, не раздеваясь, плюхнулся на банкетку — читать мамины сочинения. Я тоже присоединился. Но мне быстро стало неинтересно — картинки были какие-то непонятные. Хуже, чем у дяденьки Дали. Хотя, дяде Жене бы, наверное, понравились. — А я вот не согласен, что при полушарной гематоме обязательно хирургическое вмешательство, — дочитав до середины, решил подискутировать папа, а на тридцать пятой странице у тебя двух запятых не хватает… — Ты меня учить, что ли будешь? — грозно спросила мама. У мамы намечалась защита диссертации, а мама хоть и была тертым бубликом, но все равно немножко нервничала. На защиту должна была явиться тетенька Кукушкина. Двадцать пятого года рождения. Тетенька была маленькой сухонькой старушонкой, но вредности в ней было на двоих взрослых мужиков. Это папа так сказал. Он у этой тетеньки когда-то учился. Еле экзамен сдал. С девятого раза. А может с одиннадцатого. Папа и сам уже точно не помнил. Эта тетенька любила заваливать всех защищающихся. Просто так. Из природной вредности.       Мама сидела до позднего вечера напротив часов и репетировала свою речь на защиту. Уложиться надо было в пятнадцать минут. Мама катастрофически не укладывалась. Потому что все время отвлекалась на нас с папой. Сначала мы играли в индейцев и бегали по всей квартире, весело гикая, потом я не хотел идти чистить зубы, а папа меня уговаривал, потом папа прополоскал меня в ванной, забыв снять пижаму, потом он искал моего мишку, потом запихивал в меня мамину запеканку. А потом мама не выдержала и ушла в другую комнату, громко хлопнув дверью. — Сложная штука, эта наука! — констатировал папа, положил меня в кроватку и пошел успокаивать маму. Маме не спалось. Мама вертелась и переживала, хватит ли еды на всех членов комиссии. Правильная кормежка членов комиссии всегда была залогом удачной защиты научной работы. — Да не дергайся ты, все нормально будет, — безмятежно сообщил маме сонный папа, — хочешь анекдот? — Ну, давай! — не выдержала мама. — Как появляются дети в семье ученых? — Методом научного тыка! — Очень смешно! — пробухтела мама и зарылась в одеяло, чтобы дальше переживать в полной темноте и тишине.       Утром у нас дома началось веселье. Папа три раза сбегал к машине и обратно, чтобы оттащить еду, диссертацию, и чужие мозги, расфасованные по колбочкам. Мама спалила утюгом единственную белую папину рубашку. Папа очень обрадовался и напялил свитер с джинсами. А в последний момент позвонила моя няня и сказала, что посидеть со мной не сможет. Потому что у нее грипп. — И чего теперь делать? — поинтересовалась взъерошенная мама у спокойного как айсберг в океане папы. — С собой его возьмем! — быстро принял ответственное решение папа. Мы загрузились в машину и поехали сдаваться ученому совету. В этом самом совете было аж двадцать дяденек и тетенек. Все были в строгих костюмах и галстуках.       Только мы с папой в джинсах и свитерах скромно сидели на последнем ряду. Последней явилась бабушка Кукушкина. В весьма экстравагантном наряде, состоящем из черного платья до колена, туфлях на десяти сантиметровых каблуках и накидки с облезлыми перьями. — Ни фига себе! — по привычке вслух прокомментировал увиденное папа. Мама бросила на него убийственный по силе воздействия взгляд. Но папа этого даже не заметил, потому что, открыв рот, изучал свою бывшую преподавательницу. — Бедная птичка! — подумал я, — осталась совсем лысой. Все перья на бабушку Кукушкину ушли. Мама в красивом платье начала вещать всем про методы проведения нейрохирургических операций. С примерами, демонстрацией образцов и слайдами презентации на проекторе. — А почему Вы решили, что при большой полушарной гематоме в случае пациента H нельзя было обойтись терапевтическими методами? — скрипучим голосом поинтересовалась вредная бабулька и отхлебнула воды, — Кто поставил мне газированную воду?! — возмутилась она в следующую секунду, — У меня же изжога! И печень больная! И гастрит! Папа смиренно сполз под стол. Это он воду расставлял, пока мама на ходу доучивала свою речь. — Потому что удаление крови из гематомы направлено на уменьшение давления в полости черепа и на окружающую ткань мозга… — упавшим голосом начала объяснять очевидные вещи мама. — Потому что дуба бы он через полчаса дал без операции! — бодро вклинился с заднего ряда папа с доступным даже младенцу объяснением. Это был его пациент, поэтому папе было виднее. — Да! — громко сказал я, потому что мне удалось, наконец, нарисовать на столе ученого совета кикимору.       Все обернулись на нас, и в зале повисла гробовая тишина. Бабушка Кукушкина по-прежнему булькала минералкой из стакана. — Какой чудный ребенок! — разглядела меня бабушка Кукушкина, — иди ко мне, дитя мое! — с пафосом продолжила она. И я пошел спасать маму. Ради спасения я позволил себя потискать, поцеловать и даже посидел у бабушки Кукушкиной на коленях. Остальные члены комиссии потеряли всякий интерес к маме и маминой диссертации, потому что наслаждались зрелищем моего общения с Кукушкиной. Нечасто же увидишь, как профессор, доктор медицинских наук, заведующая кафедрой, глава диссертационного совета, гроза студентов, аспирантов и соискателей последнего пятидесятилетия рассказывает ребенку сказку по курицу Рябу. В лицах. Папа чуть не прослезился. И даже простил противной Кукушкиной девять своих пересдач. А может и одиннадцать. — Все! — вывалилась через полчаса выжатая как лимон мама из зала заседаний ученого совета. Мы с папой ждали ее в коридоре. Следом вывалились ученые тетеньки и дяденьки и дружной толпой побежали на фуршет. — Замечательный у Вас ребенок! — подошла к нам бабушка Кукушкина, — А диссертация сыровата, да… Ну, да ладно… Поздравляю с защитой! — и Кукушкина бодро поковыляла вслед за остальными. — Давай напьемся, что ли? — выдохнула мама. — Ты, Нарочинская, карьеру сделала уже, так что с тебя девочка через два года, — потирая руки и хитро улыбаясь, высказал пожелание папа. — Да ни за что! — отбрила его мама.       И мы всей семьей дружно пошли напиваться. Молочным коктейлем, а не тем, что Вы подумали.

***

-Ну, что защитили? — спросила на следующий день тетя Ира у мамы, встретившись с родителями в холле больницы. — Да! — гордо ответил папа за маму. Как будто это он защищался. Мама скромно промолчала. — Ну и хорошо! — вздохнула тетя Ира и направилась к своему кабинету. — А Вы знаете, Ирина Алексеевна, что диссертация это пространное заявление на предмет увеличения зарплаты? — не унимался папа. — Вы бы, Олег Михайлович, лучше с Марины Владимировны пример брали и тоже что-нибудь защитили, — не осталась в долгу тетя Ира, — нужно как-то развивать научное направление в работе нашего отделения… — Не-а, не буду, — поспешно отказался папа, — у нас же теперь классическая пара — девочка-отличница и мальчик-обормот. — Расписывайся, давай, быстрее, мальчик-обормот, вон, перелом твой уже привезли, — поторопила папу тетя Нина — Ну что, погнали, Марина Владимировна? — пригласил папа маму. — Погнали! — согласилась мама.