Дневник Егор Олеговича

      Весна. Вечер. Возвращаемся с мамой и папой из Питера. В подъезде — традиционная соседка с традиционным платком и веником. — А Вы разве не переехали? — искренне удивляется соседка и смотрит на маму с папой как на инопланетян. Ну, или на зеленых человечков. — Мы уехали, а потом приехали обратно, — снисходительно объясняет ей папа, продолжая взбираться на наш этаж. Лифт по-прежнему не работает. Папа тащит меня, а мама папин рюкзак. Родители очень устали — оперировали какую-то тетеньку целых девять часов. Двумя бригадами. А завтра им опять на работу.       Мама долго ищет ключи. В папином рюкзаке. Найти там что-то очень сложно. У папы хроническая любовь к творческому беспорядку. — Дай я сам! — не выдерживает папа и пытается выхватить у мамы рюкзак. Пока мама с папой дерутся за рюкзак, я пинаю в дверь ногой, и неожиданно она открывается. — Чего это? — хором спрашивают друг у друга родители и странно переглядываются. — Марин, идите в машину, — быстро ориентируется папа. — Ты что дверь забыл закрыть?! — с возмущением вопрошает мама, порываясь войти в квартиру. — Вообще-то ты последняя уходила! — не сдается папа, — Бегом в машину, я сказал. И, вместо того, чтобы зайти в квартиру, папа зачем-то закрывает дверь на ключ и тянет нас с мамой к выходу, выуживая из недр своих широких штанин (а вот и нет, а вот и не паспорт, как написал дяденька Маяковский) телефон. В телефон папа сообщает, что нас ограбили. То есть обокрали. — То есть как это? — интенсивно дергает его за рукав ничего не понимающая мама. — Сейчас участковый приедет и будем разбираться как это и что это, — устало информирует папа маму, — Идем на улицу, чего в подъезде торчать.       Два часа сидим на заборе перед подъездом. Молчим. Я почти засыпаю у папы на руках. Наконец, приезжает дяденька-участковый. Дяденька-участковый — это такой пузатый, усатый дяденька с папкой в руках, который по участку бегает. Как заяц у тети Нины на даче. От бега дяденька источает странный аромат. От дяденькиного аромата молодые, весенние, полные творческих сил мухи дохнут в полете и замертво падают на землю.       Все вместе заходим в квартиру. В квартире — новый дизайн. Примерно такой, о котором мама с папой и мечтали — много пространства и ничего лишнего. Лишнего и правда нет. Впрочем, нелишнего тоже нет — дяди — грабители оставили нам исключительно стены с обоями, разрезанный со всех сторон матрас с родительской кровати и мою ночную вазу. — Ничего себе! — восхищается дяденька-участковый, озираясь вокруг в поисках места для устройства своей копчиковой кости и мышц, которые на ней висят. Мест нет. Нам даже стульев не оставили. Участковый пристраивает свою папку на подоконник и начинает допрашивать родителей. Два других дяденьки интенсивно мажут оставшиеся в нашей квартире горизонтальные поверхности каким-то порошком. А потом что-то внимательно разглядывают. — Ну, и что у Вас пропало? — интересуется бесцветным голосом дяденька участковый. Дяденьке-участковому жуть как хочется домой. Двенадцатый час ночи. Его, дяденьку, дома, наверное, уже жена заждалась. С ужином. Мама, вот, всегда папу с работы ждет. И пельмени тоже всегда ждут папу с работы. — Пельмени, это такой уникальный продукт, который может быть в трех агрегатных состояниях, — иронизировал как-то на операции перфорированной язвы какого-то дедушки папа, — отваренном, зажаренном и запеченном, да, Нарочинская? — Брагин, ты по сырникам что ли соскучился? — издевался как мог дядя Куликов, — или по баранине в кефире? Тетя Оля тоже кормит дядю Куликова всякой ерундой, потому что постоянно торчит на работе. Хотя, новогодняя утка у тети Оли получается вкусная. — Ну, ладно, ну погоди! — справедливо возмущалась мама, — Больше ты у меня не будешь ныть, что я плохо готовлю! — Почему это? — невинно поинтересовался папа. — Потому что теперь у нас на завтрак, обед и ужин будет два новых блюда на выбор: или «ничего» или «страница сорок восемь кулинарной книги: нашел, прочитал, приготовил, съел», — сострила мама. — Да не дуйтесь Вы, Марина Владимировна, — заюлил папа, накладывая швы, — Вы мне и отдельно от еды тоже очень-очень нравитесь! А яйца я и сам сварить могу, без кулинарной книги. — То-то же! — удовлетворенно сказала мама, разминая шею и передавая медсестре Тане ненужные зажимы. — Что пропало? — обведя печальным взглядом комнату начал «припоминать» папа, — Да, в общем-то, «усе, шо нажито непосильным трудом» и пропало… Записывайте! — и папа задорно подмигнул маме, — Ваза фарфоровая, китайская — династии Цин — 2 штуки; ковер персидский — 17 век, ручная работа — 1 штука; подлинники картин Сурикова «Пробка на Садовом» (это папа так картинку про боярыню Морозову обзывал, когда мы были в Третьяковской галерее) и Верещагина «Апофеоз бесплатной медицины» (это картинка, где куча черепов лежащих горкой нарисована). Ну, и так, по мелочи, — продолжал перечислять папа, — три бриллиантовых колье, сервиз, подаренный нам с Мариной Владимировной на свадьбу друзьями и коллегами, ну, и акции «British Petroleum» в рулончиках по 54 метра. Вроде бы все! — выдохнул, устав от долгого перечисления, папа и уставился на дяденьку-участкового с немым укором в глазах. — Чего Вы глупые вопросы задаете? — не выдержал молчания папа и перешел на серьезный тон, — неужели не видно, что все и вынесли. Дяденька-участковый на резонный вопрос предпочел не отвечать и спросил, о том, у кого еще были ключи от квартиры. — У нас с Олегом, — начала потихоньку выпадать из анабиоза мама, до этого обессилено опиравшаяся на дверной косяк, — у нашей старшей дочери (на этом месте папа недоуменно уставился на маму), у Вероники, — пояснила ему мама, у Нины, у Куликова, у соседки… — Валя! Валя! — сказал я, пытаясь подсказать маме, что ключи были еще у моей няни. Няню звали Валентина и она мне совсем не нравилась. В отличие от предыдущей няни, которая хоть болтала часами по телефону, но кормить меня вовремя не забывала, эта даже кормить забывала. Или варила такую кашу, что даже мамина по сравнению с ней могла считаться шедевром кулинарного искусства. — Какой Валя? — не понял папа. — А! Няня Егора — Валентина Петровна, — дошло до мамы, — У нее тоже ключи есть. — Няня, няня, — завелся папа, — говорил я тебе, что с ребенком мать должна сидеть! Женщины нынче пошли, — пожаловался папа дяденьке-участковому, возводя глаза к потолку, — занимаются ерундой всякой, вместо того, чтобы детей воспитывать! — Вот и сидел бы сам! — вяло огрызнулась непонятно о чем задумавшаяся мама. — Ясно все! — констатировал дяденька-участковый, — Расписывайтесь вот здесь и здесь, — ткнул он пальцем с трауром под ногтями в какую-то бумажку, — будем искать вашу няню! — Хоть бы чаем, что ли угостили! — недовольно пробубнила наша соседка — старушка. Ее дяденька-участковый взял в качестве понятливой. То есть понимающей. То есть понятой. В общем, в качестве тетеньки, которая будет смотреть, чтоб дяденька-участковый ничего не перепутал. — Сейчас, кипятильник найдем, воду в раковине вскипятим и угостим! — «нежно» пообещал ей папа. Соседка не нравилась папе, потому что регулярно звонила нам в дверь в три часа ночи с просьбой измерить давление. Давление у нее было как у космонавта, но это нисколько не мешало соседке считать, что она прямо здесь, прямо сейчас умрет, если не узнает две заветные цифры. — Чего ты хамишь-то?! — одернула его мама. — Пойду я, пожалуй! — пятясь задом по коридору, в сторону входной двери, прошелестела соседка — ловить соседке больше было нечего — тонометр тоже украли. — До свидания! — притворно улыбаясь, помахал ей рукой папа и со вздохом облегчения закрыл за всеми входную дверь. Мама молча ушла в ванную. Плакать. Громко щелкнув шпингалетом. — Ну, чего делать-то будем? — поскребся папа в дверь, — к Нинке поедем или к Куликову? Дверь коварно промолчала. — Я сейчас приду, — сообщил папа двери, — свитер только твой любимый надену. Для переживаний. А, черт! — вспомнил папа, — свитер-то тоже сперли, он же в шкафу был. Что за нахалы! Ничего оставить нельзя! Из-за дверей раздался смешок, и шпингалет щелкнул обратно. — Тихо-тихо, успокойся, ну, все-все-все… — папа, в попытке утешить маму, чуть не задушил ее в объятиях, а мама, за неимением старого, традиционного папиного свитера щедро орошала слезами новый.       Я даже испугался, что из мамы выльются все 80 процентов воды, из которых она состоит, а то, что не выльется, выдавит папа со своими обниманиями.       Про меня родители опять напрочь забыли. Хотя мне уже нужно было есть и спать. И в туалет мне тоже нужно было (Благо, мой горшок не заинтересовал воров, вследствие чего, он сиротливо валялся в комнате. Хотя, я мог бы наложить туда целую кучу добра. То есть удобрения). Надо признать, что мой жизненный график ну никак не вписывался в график моих родителей. Плюхнувшись на матрас, папа достал сигареты и закурил. — Чего ты куришь-то опять, мы же бросили! — мама отняла у папы сигарету и засунула ее себе в рот. — Ну, что ты?! — папа вытащил сигарету обратно и держал ее в руках. Столбики пепла падали прямо на пол. Пока родители сидели в задумчивости, я вытащил сигарету у папы из руки и тоже потянул в рот. Я решил, что это трубка мира, как у индейцев. Значит надо курить ее всей семьей. — Куда?! — спохватились мама с папой и одновременно треснули меня по руке с двух сторон. «Трубка мира» вывалилась и покатилась по полу. — А-а-а-а-а! — заорал я от обиды. — Ты… ты… не понимаешь, — заикаясь, попыталась донести причину своих глубоких душевных страданий мама, — здесь же моя мама… здесь папа… а теперь ничего нет… — Понимаю, понимаю, успокойся, — шептал папа маме, — слушай, Нарочинская, а у тебя теперь и мужа нет! — «порадовал» папа маму печальным голосом. — Как это? — не поняла расстроенная мама. — Свидетельство о браке-то тоже скоммуниздили! — весело заявил папа. — Так я теперь свободная женщина, получается! — «воспряла духом» мама, — сдам тебя завтра Валентине Петровне к свидетельству в придачу! — Сбежать от меня решила?! — строго поинтересовался папа, — не отпущу! И родители дружно захихикали всем ворам назло. — И что мы будем делать? — отсмеявшись, решила уточнить у главы семьи мама. — А чего ты меня спрашиваешь? — удивился папа, — Мы же с тобой все проблемы вместе решаем. — Ага, жить вдвоем — значит вместе решать проблемы, которых не возникло бы, если бы вы не начали жить вдвоем! — пошутила мама. — Тогда остаемся дома, спим на матрасе, а утром отпрашиваемся у Павловой, меняем замки и идем за новой мебелью! — изложил свое стратегическое видение ситуации папа — За какой мебелью? — удивилась мама, — до зарплаты еще неделя! — А у меня, как у всякого добропорядочного мужа, заначка есть! — хитро жмурясь, открыл «военную тайну» папа. Папе дали премию в больнице доктора Звягинцева. — Ну и жук же ты! — восхитилась папиной предусмотрительностью мама.       Здесь я не выдержал всех этих любезностей и заорал снова — есть-то хочется, а мне даже накуриться не дали как следует.       Папа быстренько собрался и побежал в магазин за детским питанием, кастрюлей и комплектом постельного белья. Потом папе еще пришлось сбегать к машине за моим плюшевым медведем, потому что без медведя я не засыпал.       Спать легли прямо на оставленный нам матрас — я лежал у стенки и обнимал своего медведя Сеню, меня обнимала мама, а маму обнимал папа. Мама уснула быстро, а нам с папой не спалось. — Пойдем на звезды смотреть? — пригласил меня шепотом папа и заговорщицки подмигнул. Конечно, я согласился. Так мы и сидели ночью на подоконнике. Я смотрел на темное, усыпанное большими звездами небо, а папа смотрел на спокойно спящую маму. — Хорошая у меня семья! — думал я — Ведь тетя Нина говорила, что в хорошей семье над разбитой чашкой смеются, — … а не ругаются из-за нее… — думал мой папа. А тетя Нина врать не будет.