Дневник Егор Олеговича

      Рано утром у нас в квартире раздалась жизнеутверждающая трель телефонного звонка. Это папа звонил маме. Кто же еще ей может позвонить в пять утра. Только папа, которому не спится на ночном дежурстве. — Да? — сонно пробормотала мама испуганным голосом. Телефонные звонки в столь ранний час редко сулят что-нибудь приятное. — Марин! Марин, забери меня отсюда, пожалуйста! — взволнованным шепотом затараторил в трубку папа. — Откуда, отсюда? — не поняла мама. — Из кабинета Павловой! — начинал злиться на недогадливую маму папа, — Откуда же еще! — А что ты там делаешь? — елейным голосом поинтересовалась мгновенно оживившаяся мама, решившая внести ясность в происходящее. — Приезжай — увидишь! — обреченно вздохнули на том конце провода, и из трубки понеслись прерывистые гудки. — Замечательно просто! — всплеснула руками мама и стала нехотя собираться на выход. Ну, и меня собирать.       Оставлять меня одного в квартире было крайне неразумно — я везде лез и все тянул в рот. По привычке. Потому что я — эмпирик. Это папа так сказал. Эмпирик — это такой человек, который все проверяет на собственной жо**, на собственном опыте, то есть.       Поскольку мама была крайне удивлена папиной просьбой — собрались мы быстро, за полчаса. И доехали тоже быстро. — Ну, пойдем! — выдохнула мама, взяла меня за руку, и мы направились к кабинету тети Павловой. Тетя Павлова на мамины телефонные звонки не отвечала, что, несомненно, добавляло интриги в действо.       Впрочем, в кабинете тети Иры не оказалось. Зато на ее рабочем месте восседал папа, торжественно уложив одну ногу на стол. Нога была какая-то странная — толстая и белая, с задранной до колена штаниной. Перед носом у папы стояла тарелка с сырниками и чашка с чаем. Папа ковырял сырник вилкой и напевал себе под нос: — Сырники, сырники, светлого утра привет, Сырники, сырники — целый буфет! — Э-т-т-т-о что?! — фирменный мамин вопрос повис в воздухе. — О! Ты уже приехала! — оживился папа и облегченно отпихнул от себя вилку с нанизанным на нее творожным изделием, — Слушай, я тут это… Ногу случайно сломал… Вот! — и папа как мог покрутил туда-сюда ногой, замурованной в гипс. — Молодец! — почти не удивилась мама. За совместно прожитые с папой годы, мама почти что превратилась в буддистку. Как тетя Шура. Буддисты — это такие люди, страдающие пофигизмом в терминальной стадии. — Не так страшен буддистский танк, как его просветленный экипаж! — часто шутил про тетю Шуру папа. — Брагин! Когда ты, наконец, повзрослеешь?! — «нежно» поинтересовалась мама и отвесила папе подзатыльник. Раздавать подзатыльники мама на мне натренировалась, ну и заодно на папе с Вероникой тоже. Мама была просто мастером спорта по подзатыльникам. — Ой! — картинно схватился за голову папа, — У меня теперь еще и сотрясение мозга будет! — Можно подумать, там есть чему сотрясаться! — отбила удар мама, — Объясни, наконец, что случилось? — Ну, мы это… замялся папа, — пошли, значит, с Покровским, Куликовым и Лазаревым в баскетбол поиграть… На площадке, которую ты оформила. За счет бюджетных средств, — не преминул добавить папа. — В три часа ночи? В баскетбол? — ехидно уточнила мама, — с Покровским? — Ну, да, а что такого, — заюлил папа, — тебя же нет, физкультурой заняться не с кем, а тут Куликов… И Лазарев… Ну, вот значит, Куликов со средней попадает, тут к нему Лазарев подбегает, мяч отнимает, забивает через меня с фолом, а я закидываю с дальней дистанции… А Покровский из лицевой… А Лазарев штрафной… А я трехочковый… А тут… — воодушевленно начал вещать папа. — Они ползут, А он им — раз! А тут как раз Она ползла, А он как даст ему Со зла! Они ей — раз! Она им — раз! Но тут как раз Её он спас, Он был с ней Заодно… Ух, сильное кино! * — перебивает его мама, с выражением декламируя стихотворение Агнии Барто. — Все это безумно интересно, но давай ближе к делу! — пристально уставившись на папу, добавляет мама. Мамина интонация не сулит папе ничего хорошего. Я, чтобы не попасть под раздачу, тихо сижу под тети-Ириным столом и отковыриваю от него этикетку. — Черствая, ты все-таки женщина, Марина Владимировна! — констатирует папа, — Ну, споткнулся, ну, упал… Вон Ирина Алексеевна, гипс мне самолично наложила, сырниками с чаем угостила… — А-а-а! Так доедай и поехали! — не выдерживает «критики» мама, — Снимки, кстати, дай посмотреть! — Держи… — со вздохом протягивает папа какие-то черные картинки с нарисованными белыми костями. — Брагин! — маме хватает двух секунд, чтобы предъявить папе новые претензии. Увы, папа крайне несовершенен, — Что это за цирк?! Тут же нет никакого перелома! — Ну, нет… Нету и не надо, — покорно соглашается папа, — зато у тебя завтра выходной и у меня теперь тоже! Сходим куда-нибудь! — А Павловой ты это как будешь объяснять? Симулянт!       Тетя Павлова как раз уже маячит в дверях своего кабинета и с интересом подслушивает родительскую беседу. Дослушать тете Павловой не дают, потому что в приемное поступает какой-то дяденька — жертва ДТП. — Олег Михайлович, я Вас в операционной жду! — вклинивается в великосветскую беседу родителей тетя Ира, — без гипса само собой. Выходной завтра можете и так взять… — обиженно добавляет коварно обманутая папой зам. главврача. — Не пронесло! — без тени раскаяния констатирует папа. Мама укоризненно качает головой. Родители идут в операционную, а я остаюсь сидеть под столом. — Марина Владимировна, а можно Вас пригласить? — не унимается папа, стоя за операционным столом и собирая очередной «паззл» — то есть дяденьку — водителя машины, в которого врезалась тетенька-блондинка — водитель трамвая. Тетенькам-блондинкам, по папиному мнению, вообще свойственно нестандартное поведение на дорогах. И не только на дорогах. — Куда? — со скепсисом спрашивает мама, вечно ожидающая от папы какого-нибудь юмористического подвоха. А если учесть, что рядом еще толкается тетя Ира (то есть тетя Павлова), то рассчитывать на спокойную работу маме совсем не приходится. — Так, это… В бо… В Большой театр. На оперу «Руслан и Людмила»! — с серьезным видом докладывает папа маме. Серьезность вида даже через маску просачивается. — И что ты там будешь делать? Храпеть на весь партер и заглушать фагот? — честно интересуется мама. Мама уже ходила один раз с папой в театр, поэтому повторять сей героический маневр больше не решается.       В театре папу интересовали только две вещи — место дислокации буфета и туалета. Во время действия папа отвлекал маму посторонними разговорами и комментариями по ходу пьесы (из серии — «Что-то Треплев староват, у Аркадиной, как пить дать, проблемы с почками — по цвету кожи видно, а Нина вообще не сегодня — завтра рожать начнет»).       Вот музеи папа любит больше — оттуда всегда можно уйти, не дожидаясь конца действа.       Тетя Павлова с любопытством переводит взгляд с папы на маму, позабыв, что ее позвали ушивать сосуд, а не участвовать в семейных разборках. — Посмотрим… — уходит от ответа мама, — Нина Егора на дачу приглашала, может отвезем…

***

      Надо сказать, что папа с мамой очень любят общаться не только на работе и о работе, но и еще на всякие другие интересные темы.       Поэтому вечером за ужином, родители, насмотревшись новостей, интенсивно обсуждали причины французской революции. Мама была за экономический аспект, а папа за социальный. Что такое аспект я точно не знаю, но мысль тетеньки Марии Антуанетты о том, что если нет хлеба, то можно есть пирожные, мне очень понравилась. Вот бы и у нас так было, а не только во Франции. А то папа частенько забывает купить хлеба, а пирожными меня все равно никто не кормит.       В порыве спора родители чуть не устроили революцию в отдельно взятой квартире. — Двоечник! — констатировала мама и запустила в папу полотенцем, — И симулянт! — Не спорь с кормильцем! — не остался в долгу папа и запустил в маму подушкой.       Пока мама шарила по кухне взглядом, выискивая аргумент повесомее полотенца, папа подкрался сзади, развернул маму к себе лицом, и привел ей этот, как его, — Ultima ratio, вот. То есть последний довод.       Точнее предпоследний. Последним родители занимались так, чтобы я не видел и не слышал (и от французских революций, наводнений и землетрясений он точно не зависел). Я отвернулся к стенке, чтобы они не стеснялись. Я же уже взрослый мальчик и все понимаю.       Еще одной любимой темой для спора у родителей значилась тема о влиянии детского сада на неокрепшую психику ребенка. В детский сад ходил ребенок тети Нины, которому было три года. Спор все время разгорался из-за поведения этого самого ребенка. Его поведение не шло ни в какое сравнение с моим собственным, а главное очень нравилось маме. Правда, совершенно не нравилось папе. Потому что тети — Нинин ребенок был спокоен, послушен и никуда никогда не лез без спроса.       Он спокойно мог сидеть на одном месте и часами разглядывать картинки в книжках. Я так точно бы не смог. Папа даже высказал предположение, что тете Нине подсунули какого-то чужого ребенка, потому что он совсем на нее не похож. А мама сказала, что это скорее нам (то есть им с папой) точно подсунули папиного ребенка, потому что он (то есть я) вылитый папа по части залезть, куда не надо.       Вот тетя Нина и предложила взять меня к себе на дачу на праздники, чтобы я подружился с Павликом и научил его правильно себя вести.

***

      Утром опять не выспались — выдвинулись на дачу. Приехали.       Мама повела сдавать меня своей подруге, а папа остался в машине. Папу дачная жизнь не интересовала.       Дверь дома нам открыл дядя Женя, который поведал, что тетя Нина отлучилась часа на два. При виде меня лицо дяди Жени исказила гримаса мучительного страдания. Как будто дядя Женя страдал бубонной чумой и через пару часов готовился умереть. — Вот, привезла, как договаривались, — сообщила мама, быстренько сдала меня и мой <s>горшок<s> багаж дяде Жене и бодрым шагом направилась к машине. Маму ожидали три счастливых дня без моих криков, визгов, разбитых коленок и грязных штанов. Одним словом, маме очень повезло с подругой.       Сын Павлик (а я-то всегда думал, что у тети Нины девочка — она его Павлуша называла все время, женское же имя) сидел в манеже и задумчиво смотрел в окно. — Ну чего, пристроила ребенка? — грустно поинтересовался папа. Он очень не любил со мной расставаться. — Да, Женьке вручила, все в порядке! — выискивая скважину для ремня безопасности, отчиталась мама, — Нина часа через два-три тоже подъедет. Поехали уже, а то на работу опоздаем (Выходной у родителей все-таки накрылся, как всегда. На горизонте маячила плановая сложная операция, которую Павлова проводить без лучших врачей не решалась. Хотя, так им, предателям, и надо! Пусть работают, пока я отдыхать буду!) — Кому?! — обалдел папа, — ты этому шизофренику компьютерному ребенка оставила?! На два часа?! Иди, забирай немедленно! — папа очень не любил дядю Женю. Просто терпеть не мог. — Все нормально! — утешила его мама, — мы с Ниной договорились, к тому же Евгений не возражал. Ничего с ним за два часа не случится (Непонятно, о ком сказала мама. Скорее всего, о дяде Жене. Потому что, со мной-то за два часа точно ничего не случится. А вот с дядей Женей в моем обществе вполне может. Инфаркт, там какой. Или апоплексический удар). — Меня можно было спросить? — надулся папа, — Договорились они… — Поехали, опаздываем! — поторопила мама, — Ты когда Гошу на день рождения в ресторан затребовал, я не возражала…       И родители уехали восвояси. Потому что в этих самых восвоясях их уже дожидался плановый больной. А я остался с Павликом и дядей Женей.       Чтобы разрядить обстановку, я залез на Павликову лошадку и стал на ней качаться. — У-у-у-у, — тихо захныкал Павлик, заточенный в манеж, как принцесса Рапунцель — в башню. — Трр-р-ту-иу — брямс — трр-р-ту-иу — брямс, — противно заскрипела игрушечная лошадка. На звук примчался дядя Женя, грубо снял меня с лошади, поставил на пол и ушел обратно. А я снова залез на лошадь. Понравилась она мне. Очень. — Да что же это такое! — возмутился дядя Женя, остановленный на полпути противным скрипом. Пришлось дяде Жене вернуться. И, поскольку дяди — Женина фантазия по части развлечения детей не отличалась разнообразием, он, недолго думая, засунул меня в манеж. К Павлику. А поскольку манеж был рассчитан на одну персону трех лет, а не на двух, дно манежа провалилось, и мы с Павликом оказались на полу. — А-а-а-а! — заорал я во все горло и сильно пнул Павлика в бок. — Ы-ы-ы-ы! — заныл Павлик и треснул меня ногой по голове. — Как же вы меня уже достали! — скривился дядя Женя, выгребая нас за шкирку из манежа, как котят, и выпихивая на улицу. Мы отвлекли дядю Женю от просмотра какого-то очень важного фильма. Дядя Женя как раз досматривал пятнадцатую серию из пятидесяти.       Я окинул взглядом окрестности, и понял, что тут точно будет, где разгуляться.       Павлик флегматично уселся на грядку с какой-то травой и начал ее самозабвенно выковыривать. Я решил помочь. Совместными усилиями за тридцать пять минут мы выдрали с корнями все, что было любовно посажено тетей Катей (это сестра тети Нины) две недели назад. К окончанию наших «сельскохозяйственных» работ как раз подоспел соседский кот. Большой и рыжий. — О-о-о-о! — в унисон восхитились мы с Павликом и набросились на кота с двух сторон. Павлик тянул кота за левое, слега ободранное ухо, а я за большой пушистый хвост. — У-я-я-я-я <s>себе!<s>— на всю округу вопил вырывающийся из рук кот — жертва нашей с Павликом любви к местной фауне.       Оставив нам с Павликом на память пару царапин и большой клок рыжей шерсти, кот, поджав хвост и прижимаясь к земле, с позором уполз на свой участок.       Но мы не сильно-то и расстроились. Под большим деревом с толстым шершавым стволом обнаружилась какая-то кисленькая травка. Сначала мы с Павликом самозабвенно швырялись ей друг в друга, а потом решили, что не мешало бы подкрепиться. Травка была вполне себе вкусная, только от нее страшно вязало рот. Как от хурмы. Во время нашей трапезы домой как раз вернулась тетя Нина.       Увиденное тетю Нину слегка ошарашило. Чего уж там, шокировало, прямо скажем. И не зря. Потому что всю ночь тетя Нина бегала с двумя горшками до туалета и обратно и в слезах названивала папе с мамой, чтобы спросить, что делать. Папа с мамой не отвечали. Наверное, наслаждались оперой в Большом театре, не иначе… — «Какой чудесный день, какой чудесный пень!» — издевательски напевал музыкальный горшок Павлика, радуясь, что его снова щедро обогатили содержимым. — «Облака — белогривые лошадки» — надрывалась моя ночная ваза милым писклявым голоском. — Нина! Когда это закончится! Сколько можно! — зло отчитывал тетю Нину дядя Женя, которому мешали досмотреть кино.       Утром мы с Павликом, утомленные ночными забегами, продрыхли до двенадцати. На завтрак, тетя Нина выдала нам только чай с печеньем. И выпустила гулять в сад. Сама расположилась с книжкой на скамейке. Дядя Женя носа из дома не показывал, потому что досматривал фильм.       Пока тетя Нина увлеченно следила за судьбой Тристана и Изольды в книжной версии, мы с Павликом не менее увлеченно крутили в разные стороны какой-то вентиль. Наконец, наши попытки увенчались успехом — вентиль с шумом взмыл в воздух, как ракета-носитель «Союз», по дороге сшибив с Павлика панамку. — Ух, ты! — обрадовались мы с Павликом. Шланг от вентиля забился в конвульсиях, как эпилептик во время приступа, и выплюнул мощную струю воды в сторону соседнего участка. — …ть! — с удивлением и восхищением сообщили на соседнем участке, и абсолютно голые тетечка с дядечкой, весело размахивая коричневым пледом, помчались в сторону дома, щедро орошаемые холодной водопроводной водой с явной примесью ржавчины. Через час с участка пришла другая — пожилая тетенька и сообщила, что наш шланг посшибал все лепестки с ее сирени сорта «Людвиг Шпет». — Какой Шкет? — на всякий случай поинтересовалась тетя Нина, далекая от вопросов садоводства. — Ясно! — вздохнула тетечка и поковыляла обратно в сторону своего участка. «Шкет» на этот дачный сезон все равно был безвозвратно утрачен.       После обеда нас снова выпустили на прогулку. Тетя Нина решила больше не рисковать — книгу брать не стала, чтобы не отвлекаться и следить только за нами.       В кустах малины мы с Павликом обнаружили какую-то странную веревку. Веревка шевелилась и отползала, когда ее трогали. — Дай! — сказал я Павлику и потянул веревку на себя. — Мое! — солидно ответил Павлик и тоже потянул веревку. — Женя! Же-е-енька! — заорала тетя Нина, обнаружив, чем мы занимаемся. — Чего тебе? — высунулся из окна сердитый дядя Женя с красными, как у кролика, глазами. Просмотр телевизора не шел дяде Жене на пользу. — Там… Там… — повторяла как заведенная тетя Нина, указывая на кусты малины. Из кустов торчали наши с Павликом панамы.       Дядя Женя испугался — тетя Нина не относилась к женщинам, которые теряют дар речи из-за всякой ерунды.       Дяде Жене пришлось отлепиться от телевизора и выскочить на улицу, чтобы выяснить, что случилось.       Случилось то, что мы с Павликом приняли за веревку ужа и довели его (ужа в смысле) до глубокого обморока. А может и до сопора. Диагноз выброшенного за забор ужа остался невыясненным.       Дядя Женя полчаса утешал плачущую тетю Нину. И даже согласился посмотреть за нами, пока тетя Нина сходит в магазин. Во время похода тети Нины в магазин, к нам в гости зашла пятилетняя девочка Катя из соседнего дома. Девочка Катя с трех лет мечтала стать певицей, поэтому в нашем лице она обрела благодарных слушателей и исполнила хит сезона старшей группы детского сада. В процессе прослушивания музыкальной композиции дядя Женя мрачнел как туча. Дядя Женя привык слушать что-нибудь возвышенное, а не детско-юношеский фольклор сомнительного содержания. Вот такого вот**: Я уже совсем большая И умею хорошо: На пол прыгать с табуретки И садиться на горшок. Я уже совсем не детка: Куклам суп могу сварить, Только мне не разрешают Слово «жопа» говорить. Стало с бабушкою плохо, Как сказала я при ней — Назвала меня дурёхой, А сама-то не умней! А родители сказали: «Как же так? С каких же лет!» А родители сказали, Что такого слова нет. Я у зеркала стояла Может, час, а, может, два, Даже ноги загудели, Заболела голова. Вижу чётко, вижу ясно — Ну, какой же тут секрет? Ведь такого не бывает: Жопа есть, а слова нет.       Кстати, нам с Павликом, в отличие от дяди Жени песня очень понравилась. Поэтому мы ободрали клумбу с какими-то цветочками и подарили Кате. Я еще и в щеку ее поцеловал. Вот.       А потом, на одном из одуванчиков мной и Павликом было обнаружено что-то мохнатое, полосатое и задорно жужжащее.       Павлик попытался ухватить это жужжащее рукой, но оно вывернулось и пересело на другой цветок. А я был хитрее Павлика, поэтому руками трогать не стал, а чтобы это поймать, засунул его в рот вместе с цветком. Ну, а дальше Вы понимаете… Жужжащее оказалось еще и кусающим. И нагло цапнуло меня за нижнюю губу. Я стал задыхаться. Соседский куст «Шкета» с облупленными лепестками поплыл перед глазами. Павлик, нависающий надо мной — тоже. — Так и не воспитает из меня папа гения, — с сожалением подумал я. Про маму я даже думать побоялся — ух, какой бы подзатыльник она мне отвесила.       Последнее, что уловил мой затуманенный взгляд, было бледное, перекошенное от страха лицо дяди Жени, который беззвучно, как рыба, шевелил губами. Впрочем, это мне казалось, что беззвучно. На самом деле, дядя Женя очень даже громко звал тетю Нину. Не менее бледная тетя Нина, спотыкаясь, бежала по дорожке с оранжевым чемоданчиком. Дядя Женя делал мне уколы адреналина и гидрокортизона, и супрастин давал. — Это что, анафилактический шок, что ли? — немного очухавшись от переживаний, спросила тетя Нина. Я-то уже совсем пришел в себя — лежал на диване, смотрел в потолок и думал, что дядя Женя не такой уж и плохой, как кажется на первый взгляд. — Ненавижу детей! Не-на-ви-жу! — по слогам, чтобы до тети Нины лучше дошло, сообщил ей дядя Женя. И всю ночь не спал, потому что караулил, чтобы со мной чего-нибудь еще не случилось. — Брагину, наверное, надо позвонить… — предложила бледная тетя Нина утром. — Зачем? — изумился дядя Женя, — Ничего с его спиногрызом не случится! А скажешь — он тебя на британский флаг порвет! Скажем, что шмель укусил и все! — Это да… — задумчиво согласилась тетя Нина. Губа моя от укуса безбожно чесалась. Я перепробовал все, что только можно, чтоб как следует ее почесать. Даже об забор терся. Но никакого эффекта, кроме дополнительных заноз это не принесло.       Занозы извлекал дядя Женя, еле сдерживая себя, чтобы не материться вслух. Зато я обнаружил, что мне очень удобно чесать губу о дяди — Женину щетину. Поэтому мне пришлось побороть свою природную гордость и, хныча, таскаться за дядей Женей, чтобы он взял меня на руки. Дядя Женя брезгливо морщился, но на руки меня брал. — Лучше взять, чем вопли его слушать, — оправдывался он перед тетей Ниной. Павлик тоже просек, как можно покататься на дяде Жене, а не шлепать на своих двоих, и тоже стал ходить за ним по пятам. Дяде Жене такое внимание совсем не льстило, но деваться ему было некуда, поэтому он по очереди таскал нас с Павликом на руках.       Зато тетя Нина была очень довольна.       Третий день моего пребывания на чужой даче ознаменовался жутким скандалом.       Тетя Нина засадила нас с Павликом рисовать. И, пока Павлик старательно малевал что-то фломастерами на листе белой бумаги, я выудил с полки самую толстую книгу и решил дополнить ее иллюстрациями собственного изготовления. На первой странице книги красовались какие-то затейливые черные каракули. Чтобы каракули выглядели повеселее я разукрасил их желтым фломастером. А потом еще и зеленым.       Кто же знал, что эта книжка — самая главная в жизни дяди Жени. Там, оказывается, содержится аутентичный (это дядя Женя так сказал) автограф Дали.       Дали — это такой дяденька художник, который любил тетю Галю. Нет, не ту тетю Галю, с которой папа дружил, когда лежал в больнице, а совсем другую. И звали ее, на самом деле, не Галя, а Лена — совсем как папину бывшую жену. Он ее, значит, любил, поэтому все время рисовал: то с бараньими ребрышками на плечах, то с рогами носорога вместо шеи. Странный, в общем, был дяденька.       Так вот, за этим занятием меня и застукал дядя Женя. Тут уж впору ему было преднизолон колоть. Потому что дядя Женя как ни пытался, ничего членораздельного выдавить из себя не мог. — Где, где ремень? — высказал, наконец, тревожившую его мысль дядя Женя, вошедшей тете Нине. — Что еще случилось?! — всполошилась тетя Нина. — Убью! Убью засранца! — грозно пообещал дядя Женя.       Я понял, что это про меня и, побросав фломастеры, проскользнул мимо тети Нины и дяди Жени и с воплем бросился на улицу. Бежать мне пришлось недолго, потому что я со всего размаха впечатался в папу, который лениво брел по дорожке и озирался по сторонам. Следом тащилась мама с каким-то пакетом, а за мамой степенно вышагивал дяденька Покровский с тетей Павловой под ручку. — А-а-а-а! — продолжил я верещать у папы на руках, не забывая почесать укушенную, распухшую губу о папину щеку. — А я смотрю, вы тут не скучаете! — озвучил очевидный факт папа. — Да уж! — вздохнула тетя Нина. — Наконец-то! Наконец-то Брагин, ты заберешь свое исчадье ада обратно! — озвучил дядя Женя мысль, терзавшую его все три дня моего пребывания в гостях. — Че-е-е-г-о? — грозно сдвинув брови, уточнил папа. — Так, мальчики! Не ссоримся! Сейчас шашлык будем делать! — встряла мама, пытаясь предотвратить надвигающуюся потасовку. — Того! — отрезал дядя Женя, — Впрочем, кто бы сомневался, ничего, кроме малолетнего бандита у тебя получится и не могло! А вот наш Павлик… — Наш? — искренне удивилась тетя Нина. — Где мангал? — задумчиво поинтересовался дядя Покровский.       Вечером мы сидели у мангала и ели шашлык. То есть это взрослые ели шашлык, а мы с Павликом по-прежнему сидели на диете из чая и печенья, потому что в очередной раз наелись какой-то травы.       Потом папа пел грустную песню, а мама обнимала его и периодически целовала в лысую макушку, чтобы он не очень-то уж грустил; а дядя Женя обнимал тетю Нину; а дядя Покровский накинул тете Ире на плечи свой пиджак; а тетя Ира подпевала папе***: Мне бы рюмочку, Чтоб по-хорошему решить, Как мне дальше жить, — Быть или не быть? Ответа нет, а есть вопрос. Мне бы струночку, Чтоб не фальшивая была, Чтоб не подвела, За душу брала И проняла до слёз. Очень может быть, Кто-нибудь другой Радостно гуляет по весне, А мне, а мне, а мне… Мне бы водочки, Чтобы я выпил и забыл, Всех, кого любил, Всех, кого простил, И не простил ёщё вчера. Мне бы в лодочке Уплыть, куда глаза глядят. Рад или не рад, Прав ли, виноват, Но мне давно пора. Очень может быть, Кто-нибудь другой Радостно гуляет по весне, А мне, а мне, а мне… Мне бы звёздочку, Пусть небольшую, но свою, Чтобы на краю Тихо освещала жизнь мою, А если нет — Лучше — водочку, И я за всё отвечу сам, С горем пополам, Здесь, и даже там, Где знают мой ответ…       Когда совсем стемнело, мы с папой и мамой поехали домой. Ну, и дядя Покровский с тетей Ирой с нами поехали. Точнее — со мной на заднем сиденье. Я уже почти засыпал, поэтому услышал только начало их беседы: — Ирина Алексеевна, а Вы внуков-то хотите? — поглядывая на меня, спросил дяденька Покровский — Мне еще рано о внуках думать! — кокетливо ответила ему тетя Ира. — А я бы хотел такого вот мальчишку… — задумчиво продолжил размышлять вслух дядя Алексей Абрамович.       Мои родители на передних сидениях заулыбались и перебросились многозначительными взглядами.       На этом месте я уснул окончательно, поэтому, что было потом не запомнил.