Обличия страха

      Если бы месье Клермон был осмотрительнее, он научил бы дочь никогда не отчаиваться. Если бы у него было больше времени, он бы еще многому научил маленькую Арин Клермон.       К сожалению, время не всегда милосердно к людям. Чаще всего оно эгоистично. Ему хочется поскорее промотать людские жизни, забрать надоевших кукол к себе и снова вернуть их в жизнь через пару мгновений... впрочем, применимо ли это слово в отношении Времени? Существует ли у него свое время, понимает ли оно, когда проходят у него, там, за гранью жизни, пара мгновений? Что, если в одном случае эти мгновения – пять минут жизни в мире людей, а в другом – пять лет? Какой промежуток вообще можно считать маленьким, а какой – большим? Вы скажете, что секунда – это мало, а час – много, но если бы человек, погибший на путях железной дороги, задержался хоть на секунду, то, быть может, не попал бы под поезд. А спросите мать, провожающую сына на войну, что дал бы ей еще час времени с сыном? Спросите влюбленного, хотел бы он провести еще час с любимой? Много ли для него – час? Спросите человека, у которого умер близкий друг, много ли – час прощания. Каждый ответит по-своему, но значит ли это, что время течет для каждого по-разному? Можно ли вообще понять время?       Определенно, если бы месье Клермон был осмотрительнее, он бы помнил о чудовищной власти времени над людьми. Но он жил сегодняшним днем, не глядя в туманное и расплывчатое будущее, не думая ни о чем, не боясь течения времени, не боясь вообще ничего... нет, он определенно боялся чего-то, но всячески скрывал свои мысли и тревоги от мира.       Одно известно точно: он не успел. Не успел научить Арин всему, чему хотел, не успел увидеть, как она растет и становится прекрасной девушкой, не успел помочь ей и поддержать ее... не успел.       Жизнь Арчи Клермона оборвал огонь, беспощадный и жестокий, огонь, что уничтожил его во сне. Арчи не успел даже осознать, что происходит. Слишком много дыма. Слишком много пламени.       Его больше не было.       Должно быть, Время было довольно.

***

      Арин сидела на жестком сидении поезда, сжимая узел с вещами в руках. Няня задумчиво вязала, руки ее проворно летали над работой. В воздухе слегка пахло дымом, что вырывался из трубы паровоза, но Арин казалось, что дымом пахнет от нее и няни, что это теперь навсегда, что пожар оставил на них такой отпечаток...       Арин жалела, что не может сейчас видеть почти ничего, что проплывает за окном: глаза застилали горячие слезы. Она отмечала это с каким-то безразличием, так, между прочим. Ей было все равно, что жизнь не остановилась, все равно, что на нее иногда бросают взгляды и теребят за плечо, пытаясь оторвать от созерцания пальцев в мутной дымке – Арин не имела никакого понятия, откуда взялась дымка, и почему все люди стали едва ясными силуэтами, почему она не видит лиц, лишь пятна... И ей было абсолютно все равно.       С того момента, как ее достали из-под обломков фасада, она осознавала лишь одно: отца больше нет. Это было ее первым вопросом, лишь это, несмотря на то, что она почти ничего не видела. И тихое «мне так жаль, Арин» не могло ничего изменить.       Няня – она выжила, выжила даже она, но не отец, и Арин ненавидела ее за это – сказала, что тетя Августа и дядя Бен с удовольствием примут ее у себя. Арин сомневалась, что они испытают какое-то удовольствие, но послушно кивнула. Ей не хотелось спорить. Больше всего ей хотелось остаться на пепелище, лежать около развалин и звать отца. А еще какая-то ее часть жалела, что мама забрала к себе папу, а не ее. Ну почему она, Арин, вообще проснулась? Разве смерть на самом деле так страшна, как говорил папа?       Разве может быть страшна та, кто так милосердно воссоединяет с любимыми людьми? Папу с мамой? Не хуже ли тем, кто остается в живых? Тем, кого она пощадила?       Мысли о смерти занимали Арин сегодня особенно. Она не хотела оборвать свою жизнь, нет, отец бы не одобрил... но все-таки было бы лучше, если бы смерть и Бог все решили за нее.       Арин плакала. Она не могла не плакать, то были слезы боли и отчаяния, и они не подчинялись ее желаниям. Никто не обращал внимания на нее: Арин всегда плакала беззвучно.       Она не знала, что будет с ней в доме дяди и тети, и нужно ли ей вообще жить... не знала, как ей удастся жить без папы, как вообще можно жить без него, как можно без него дышать, как существовать.       Боль была глубоко в сердце, она рвалась наружу, и Арин на миг показалось, что она снова в плену страха, лишь сменившего свой облик.       Теперь это было безысходное отчаяние, отчаяние, с которым она не могла совладать, которое не могла подавить. Отчаяние подчиняло ее всю себе, Арин хотелось закричать на весь поезд. Не так она представляла дорогу домой, совсем не так.       Ей было чертовски страшно, хоть она и пыталась скрыть это ото всех. Она была в тупике, в темном проулке собственной души, там, откуда нет выхода, в колодце, где небо слишком далеко, там, где весь мир становился еще страшнее и больше.       Она была лишь ребенком, ребенком, запутавшемся в этом чудовищно огромном мире, в мире, где нет никого, кто помог бы... Ей было только семь.       Арин сжала руки.       Она не может не бояться.       Один.       По щекам бежали слезы. Она не будет думать об отце. Не будет. Не будет.       Два.       Слишком страшно. Слишком сложно.       Арин в бессилии уронила голову на руки и разрыдалась в голос.