Глава 3. Безразличие
31 августа 2014 г., 18:30
Арин почти не разглядывала окружающих людей. Она не могла увидеть их так, как видят обычные люди. Ей оставалось лишь полагаться на слух да осязание. Если честно, то Арин было глубоко все равно: она уже давно привыкла не замечать неприятностей.
Арин плохо помнила, как ее впихнули в дом тети — огромный, неприятный, мрачной громадой возвышающийся над ней. Девочка не могла до конца осознать, что это конец, что теперь ее жизнь будет проходить с этими людьми, с вечно пьющим дядей Беном, мрачной тетей Августой и их детьми.
Адель, старшая дочь Клермонов, оказалась вздорной девицей лет тринадцати, все время кричавшей на Берту, несчастную горничную, что имела глупости поступить в услужением к Клермонам. Арин мало что знала о Поле, но слухи проникли в ее комнату быстрее, чем она успела распаковать купленные в спешке вещи.
***
Адель умела очаровывать людей. Лисья мордочка: острый носик, вечно прищуренные глаза, тонкие губы — не делала ее менее очаровательной, напротив, добавляла ей какой-то особый шарм. В свои тринадцать она и впрямь хорошо понимала, как заставлять людей любить ее. Полю было только одиннадцать, и его можно было бы назвать тенью сестры: худощавый, нескладный, высокий, бледный, он производил впечатление истинного аристократа, хоть никогда им не являлся. Он был угрюм и задумчив, вечно следовал за сестрой и поддерживал ее во всем, в том числе в задирании Берты. Он нередко позволял себе оплеухи и пощечины: то, до чего Адель предпочитала не опускаться. Ей достаточно было лишь нахмурить бровки, и Поль уже спешил наказать обидчика. Августа Клермон потакала им во всем. Жестокая, мрачная и язвительная, она всегда пеклась лишь о внешней репутации. Адель и Поль должны были выглядеть в достаточной мере красиво, презентабельно и ухоженно, а что будет с ними на самом деле, что будет у них в душах, что будет сокровенной каждого из них... какое ей дело, если все будут гордиться ей как матерью образцовых детей? Бенжамин Клермон, пожалуй, был единственным, кто более-менее обрадовался приезду Арин. Он не был пьян в день ее прибытия – поразительно, просто поразительно! – выглядел весьма сносно, по крайней мере, Арин не удалось разглядеть каких-либо отклонений от образа приличного человека. Он оказался единственным, кто сочувственно обнял ее. От него разило алкоголем и потом. Этот запах, въевшийся в него с годами, всегда ассоциировался у Арин с дядей. Если честно, Арин было наплевать, как он выглядит, и как выглядит она. Арин вцепилась в руку дяди с таким видом, словно он мог защитить ее от тети, тоже приехавшей на вокзал. И он понял. Бен ни разу не заговорил с Арин, но он шел между ней и Августой, заслоняя девочку собой. Арин несколько боялась тети. Нет, даже не так, она не боялась Августы Клермон, она боялась того, что она могла сделать с ней. Страх прошел лишь в тот момент, когда дядя обнял ее. Прощание с няней вышло скомканным, Арин почти не запомнила его. Ее ждала новая жизнь. Ей было все равно.***
У нее отобрали почти все ценное: мамины бусы сняли прямо с шеи (Арин даже пожалела, что тогда уснула в них. Бусы могли бы сейчас лежать в развалинах, если бы она не взяла их, а не болтаться на шее Адель), новенькую книжку тут же засунули в шкаф, где она, наверное, будет пылиться без дела. Арин запоздало сообразила, что сама бы не прочитала ни единой строки, только если бы поднесла прямо к глазам, но так было очень неудобно читать. Одежду ее никто не тронул, няня купила самое дешевое, что они нашли. Так что Арин могла наслаждаться крохотной комнаткой, в которой ей принадлежали лишь три платья и ботинки. Нет, было еще кое-что, то, что Арин никому бы не отдала ни за что. Уцелевшие куски ночной сорочки. Все, что осталось от той жизни.***
Им было наплевать. Арин осознала это за ужином. Она сидела рядом с дядей, прижимаясь к нему почти так же, как в прошлой жизни в его приезды. Он не пил ничего лишнего, и от этого у Арин внутри все болезненно сжималось. Быть может, ему хоть немного больно? Быть может, он все-таки любил ее отца? В конце концов, они же братья... Августа поджимала губы, когда Арин случайно издавала какой-то звук и неодобрительно хмыкала. Впоследствии Арин узнала, что она делает так почти всегда, когда злится и редко выходит из себя. Разумеется, если дело не касается ее детей. Тут Августа Клермон становится похожа на тайфун. Так Арин уяснила самое главное правило жизни в этой семье: ее не должны видеть и слышать. Дядя Бен за столом шутил, шумел, пытался развеять эту гнетущую тишину, но Адель и Поль поддерживали его нехотя, а Августа не говорила ни слова, только все хмыкала. Арин уяснила еще одну вещь: один человек не может расшевелить всех. Тишина вновь воцарилась в комнате, у дяди кончился запас шуток, и Арин с каждой секундой все больше ощущала себя ненужной и несчастной. Она не плакала. Плакать нельзя, только не здесь и не в такой обстановке. Девочка смотрела в одну точку: пятно, в которое сливалась картина, было ярким, но совершенно непонятным. Она ощущала, как безразличие этих людей захлестывает ее волнами. Она все-таки боится. Боится этого безразличия. Раз. Тетя хмыкнула, хоть Арин не издала ни звука. Два. Они встали из-за стола, зашумели стульями, отодвигаемыми с характерным звуком царапанья паркета, поблагодарили друг друга за трапезу (Арин решительно не понимала этой традиции). Три. Все молча разошлись. Тетя Августа подозвала Арин к себе. Арин не выдержала. Ноги дрожали, когда она шла к тете. Страх снова победил.
