Скоро будет ветрено

Наверное, я клинический идиот. И с этого момента моя история начнет напоминать историю человека с психическими отклонениями. В каком-то смысле мне плевать, но этот факт моей биографии настолько странный и необъяснимый, что до сих пор часто является мне во снах: то в эротических, то в кошмарных. Я, конечно же, очень болезненно переживал разрыв с Миурой, хотя ни внутренне, ни внешне этого не признавал. Как в песнях, крепкие пачками сыпались мои на бедные легкие, причем намного быстрее, чем раньше. Но даже такое количество дыма в квартире не могло заглушить запахи Хару, витающие повсюду. Вот в ванной у зеркала короткий выстрел ее дезодоранта – свежий, волнующий, заставляющий вспомнить о том, какое она носила белье; вот ее шампунь – сладкий, но не приторный, с ароматом темного шоколада; вот на кровати отпечаток ее парфюма, на кухне – запах любимых приправ. А мои сигареты привычно шныряют меж них, переплетаясь в знакомом узоре, нисколько не перебивая их, находя в уплотненном воздухе свое законное место. Запахам все равно, у них там, наверху, собственные «карусели». Так Миура Хару, отражаясь в каждой молекуле окружающего меня пространства, медленно, но уверенно толкала меня в пропасть. Пока не пришла другая беда. Якобы случайно прознав, как мне хреново, Десятый попросил меня переехать из этой квартиры. Ну, как попросил. Собрал всю ораву оставшихся хранителей и заявился ко мне домой собирать мои вещи. И зачем это все было нужно? Ясно же, я бы сдался, лишь попроси он меня об этом лично. Однако Тсуна даже не подозревал, на какие муки он обрекает своего, как ему казалось, спасаемого друга. А дело все было в том, что в мое тихое холостяцкое жилище как раз в этот момент нагрянула с визитом моя «обожаемая» старшая сестренка, которая на проверку оказалась настолько сексапильной, что мне уже через пару дней напрочь снесло крышу. Отмечу свою излюбленную привычку списывать такого рода грешки на тогда еще юный и несознательный возраст, но в этой ситуации дело было, видимо, именно в излишке гормонов. Воистину, сейчас подобная идея ни за что не пришла бы мне в голову. А тогда я сходил с ума, глядя на то, как она расхаживает после душа по дому прикрытая лишь полотенцем, как готовит по утрам завтрак в одном белье, думая, что я все еще сплю, как, будто специально дразня, не закрывает дверь в ванную комнату. По правде сказать, в моем сознании никогда не было четкой установки о том, что она моя сестра. Во-первых, матери у нас были разные, и, как бы смешно и наивно не прозвучали мои слова, я подсознательно всегда это чувствовал. Во-вторых, слишком рано я отделился от той семьи, чтобы по-прежнему считать себя ее частью. В-третьих, мы были совсем не похожи внешне. Кроме глаз, конечно. И именно на этой почве мой организм решил тогда, что эту девушку можно спокойно воспринимать как объект сексуального влечения. Нет, ну, не совсем спокойно, конечно. От моих собственных желаний меня коробило и начинало ощутимо тошнить. Что не мешало навязчивым фантазиям влезать в мою голову каждый раз, когда я ее видел. Но развязка произошла совсем не так, как я себе это представлял. Однажды Бьянки вернулась домой очень поздно, нервная, усталая. Пьяная. Бросив в угол серебристые туфли, которые несла в руке, она, не включая света, невесомо прошагала на кухню. Проследив за ней взглядом из своей комнаты, поначалу приняв ее белое платье за призрак, я удивленно поправил очки. Позже я понял, почему эта деталь так врезалась мне в память. А пока лишь осторожно прикрыл ноутбук и как можно тише подобрался к проему двери. Сестра тихо плакала, сидя за столом и закрыв руками лицо. Редкие всхлипывания чуть доносились до моего уха; едва уловимо подрагивали красивые плечи, с которых вниз струились волны легкой светлой ткани. На столе рядом с ней стояла бутылка вина: явно дорогая, явно уже откупоренная. Я никогда раньше не видел ее такой. Беспомощной, слабой, разочарованной. И мне вдруг захотелось утешить ее. Утешить так, будто это не она опытнее и умнее, будто это не она, а я ее старший брат, сильный, уверенный в себе, способный защитить.. Подойдя, я тихонько дотронулся до ее волос. Она вздрогнула и медленно подняла на меня заплаканные глаза, в которых плескалось отчаяние, щедро разбавленное тем самым вином. На удивление, ее лицо не вызвало во мне никаких намеков на новые приступы тошноты, напротив, в тот момент я был готов назвать ее милой, завораживающей, если хотите – прекрасной. – Хаято? – сдавленно узнала она. – Чего не спишь? – Тебе плохо? – без предисловий решил выяснить я. Она устало-оценивающе окинула меня взглядом и решила продолжить наш забавный диалог, состоящий из одних лишь вопросов. – Хочешь выпить? Изящная рука крепко обхватила горлышко, отчего мне сразу же сделалось не по себе, и протянула мне бутылку. Я, решивший на сегодняшнюю ночь стать старшим, несомненно, должен был шутливо отчитать ее и отправить в постель, но она в этот самый момент так притягательно пахла. Духи, вино и еле заметный, - запах другого мужчины. А ее вырез.. Боже, благослови людей, которые придумали платья с декольте! Я хотел ее. Такую независимую и строгую в обычные дни и такую расслабленную, пусть и немного подавленную – сейчас. Как манил ее вечерний макияж, красивая грудь, лишь слегка спрятанная за белоснежными складками. Я накрыл ее ладонь своей и прямо так, нагнувшись, хлебнул из бутылки пьянящую жидкость. Алкоголь обжег горло и мысли. Тяжело дыша от желания, смущения и горящего внутри глотка спиртного, я забрал бутылку из ее рук и тяжело опустил на стол. – Скажи мне, кто тебя обидел? – я сдаваться точно не собирался. Она приблизилась к моему лицу, тихонько поведя кончиком носа. – Ай-яй, Хаято, ты до сих пор куришь?.. Звук моего имени, произнесенного ею, равнялся заряду электрошокера, пробившему тело. Наша битва продолжалась, прерывисто, вполголоса. – Хочешь, чтобы я тебя утешил? – Думаешь, лучшая стратегия – молниеносное нападение? – Любишь переиначивать крылатые фразы? – Считаешь себя самым умным? – Хочешь меня? – сорвалось с моих губ, и тишина повисла над нами невидимым занавесом. Она смотрела в мои глаза, то ли силясь понять, не пошутил ли я, то ли пытаясь представить кого-то другого, быть может, на самом деле желанного. А потом, ни слова не говоря, протянула руки и плавно, будто безумно боясь спугнуть замершие секунды, медленно стянула с меня очки. И этот жест в таинственном, безмолвном полумраке кухни стал для меня самым интимным действом, какое только происходило когда-либо в моей тогда еще совсем непродолжительной, пусть и напичканной событиями жизни. Мне казалось, губы разучились говорить, и как бы ни силились связки, я ничего не мог сказать в тот момент. Губы хотели целовать. Щеки, скулы, мочки ушей, шею, ключицы, грудь – все, что попадется на глаза, главное, чтобы принадлежало ей. И я целовал. Целовал и чувствовал, как поднимается температура наших тел. Она положила ладони мне на плечи и, нежно постанывая, прижалась ко мне. Доверчиво, трепетно.. И мне казалось – если поцелую ее в губы, то увижу все планеты и звезды галактики, всю вселенную разом! На мгновение отстранившись, я нашел их глазами и, почти готовый к жаркому, долгому, неистово страстному поцелую, вдруг замер, лишь тихонько коснувшись их своими. И она замерла. Застыла, точно статуя. Замерли руки на моей спине, замерли волосы, спадающие с плеча, замерло даже дыхание. Заглянув в ее глаза, которые будто являлись отражением моих, я увидел недоумение и растормошенный, только что вспыхнувший страх. – Что мы делаем? – испуганным шепотом пролепетала она, а я вовремя не нашелся, что ей ответить. Только вопрос снова всплыл в голове. Такая неудачная альтернатива ответу. – А как ты думаешь? – Ты тоже не понимаешь? – в глубине изумрудной радужки блеснула надежда. – Ты..простишь меня? – я слегка отстраняюсь и ласково глажу ее по все еще влажной щеке. – А ты меня? Глупышка Бьянки.. Вот уж кто вовсе не виноват в этой ситуации. А я ведь чуть не воспользовался... Но что-то внутри мне подсказывает: не воспользовался бы. Я провожаю ее до ванной, подаю чистое полотенце и крепко прикрываю за ней дверь. Ставлю брошенные в обиде туфли на полку для обуви и убираю со стола полупустую бутылку. Захожу в свою комнату, возведя еще одну преграду в виде двери. А когда оказываюсь, наконец, на собственных простынях, под собственным одеялом, долго, с оттягом дрочу, представляя в своих объятиях в разных позах кого угодно, кроме той, кого только что обнимал. А позже, уже засыпая, спрятав смятые салфетки, я слышу, как тихо приоткрывается дверь и ноги сестры мягко ступают по скрадывающему звуки ковру. Как она, наклонившись, шепчет: – Спасибо, Хаято.. Как целует в висок – так по-родственному, приятно – и также тихо уходит спать в свою комнату. Утром она проснется, зацепит белоснежными зубками подушечку из серебристой пачки и притворится, что не помнит о том, что произошло между нами. А я никогда не смогу забыть эту ночь. Ночь, в которую я, как ни странно, впервые осознал, что у меня есть сестра. Родная и как-то необъяснимо, но по-особенному любимая, от которой совершенно не обязательно шарахаться, как от чумы, так, как я поступал раньше. Она другая, не такая, как те, от кого я сбежал. И еще я навсегда запомнил название вина, что позволило всему этому произойти. Martini Bianco. Я узнал про него позже и на всю жизнь научился отличать от любого другого. Мягкий аромат с лёгким оттенком ванили и пряностей. Это так похоже.. На тебя, Бьянки.