Скоро будет ветрено

Но вот волны моей памяти вновь неизбежно уносятся в более далекое прошлое. Мне едва исполнилось двадцать. После инцидента с Сасагавой прошел ровно год. Ожог этот, еще не зная, что в будущем от него не останется даже шрама, зарубцевался и беспокоил меня лишь изредка. В отличие от более глубокой раны, заживать которая обещала еще очень долго. – Нет, ну, ты подумай, – с досадой рассуждал я, делая новый глоток пива, темного, как мои мысли. – Уже нашла кого-то себе. Наверняка, такого же сумасшедшего, как она сама. – Ну, Миура уже пробовала жить с кем-то, похожим на нее. Как видишь, не вышло, – Такеши говорил правильно, справедливо, но как-то уж очень раздражающе. – Циник чертов, – я недобро покосился на него затылок, думая, как бы хорошо было разбить об него пару бутылок. – А на первый взгляд – оптимист пришибленный. – Не..оптимист у нас Сасагава, – он потягивает пиво и растягивает слова. И то, и другое бесит одинаково сильно. – Оба Сасагавы, во. А я реалист. – Напомни-ка, как мы стали друзьями, – я откинулся на мягкие подушки дивана и почувствовал легкий шторм опьянения в голове. Мысли о Хару отдалились, и я будто смотрел на них с противоположного берега реки. И от этого мне становилось более-менее спокойно. – Ну..ты перевелся в нашу школу, – Ямамото старательно делал вид, что вспоминает. – В мой класс. Сразу заметил меня и подумал: «Вот бы стать таким же крутым». И решил подмазаться, чтобы я тебя научил. Вот как-то так было. Эй!! В темноволосый затылок все-таки прилетело: не бутылкой – подушкой. – Реалист хренов, – всерьез обижаться было лень, злиться – тем более. – И не делай вид, что тебе правда больно! Такеши показушно тер затылок, унося пустые бутылки на кухню и возвращаясь с новыми. – Так что за перец там у нее? – зевая спросил он, усаживаясь рядом со мной на диван. – Да хрен его знает! Тебе правда интересно, что ли? – я нахмурился, пытаясь вновь перекинуть приблизившиеся воспоминания через реку. Но река мелела, и образ Миуры в бледно-зеленом платьице в белый горох (ее любимый наряд для пляжа) неумолимо приближался. Я разочарованно застонал. – Ну, за что ты мне, Такеши, мать твою, – я сполз с подушек и прижался лбом к подлокотнику. Рана внутри начинала кровоточить, наполняя вены смертельным ядом депрессии. – Не страдай, у меня еще много пива в холодильнике. Все-таки циник, циник, каких поискать! – Да, че мне твое пиво! – прямо так, не поднимаясь, проорал я. – Мне друг нужен, понимающий, умеющий доброе слово сказать, а не только всякой дрянью пичкать! – Жилетка что ли? – А пусть даже и так! – Гокудера, ты какой-то неправильный. В таких ситуациях все обычно от друзей к бутылке бегут, не оттянешь, а ты прям..спортсмен! Не поддаешься. Безумно хотелось ему врезать, но я смог только поднять руку и тут же уронить ее обратно на диван. Точнее, почти уронить. Где-то на полпути в полете ее перехватили и с силой потянули на себя, приподнимая мое размякшее тело с дивана. В следующую секунду я уже лежал на спине, вперенный непонимающим взглядом в лицо Ямамото, который как-то слишком многозначительно наклонялся ко мне сверху. На самом деле, я тогда сразу все понял. Будто бы его мысли были высечены у него на лбу. Его лоб излагал мне: «Я не умею утешать по-человечески, хоть внешне и кажусь простоватым, добрым дурачком». И сейчас, видя его повзрослевшим и опытным, я, в отличие от других, не удивляюсь. Все, что хранилось за его обманчивой «недалекостью» с годами службы в Вонголле отчетливо проступило на его лице, стало различимо в его голосе, уверенной, матерой мужественностью проявилось в его характере. Он и правда никогда не умел утешать по-человечески. Только вот он не понимал истиной причины: на самом деле это касалось далеко не всех. «Утешать по-человечески» он не мог только меня. Наверное, потому что всегда хотел чего-то большего. Быть может, скрыто завидовал тем, из-за кого я страдал. Может, признался себе, но не хотел показывать. Так или иначе, но в тот день все его потайные желания быстрее ласточки выпорхнули на свет. И, окружив меня, не дали времени на раздумья. Захотелось ли мне ударить его? Правильнее было бы не задумываясь ответить «да». Но отчего-то я сомневаюсь. Потому что сомневался и тогда. В моей голове плескалось пиво, перемешенное с искореняемой любовью и с силой сдерживаемыми слезами. Этот коктейль был почище, чем тот, которым пичкают динамитные шашки, а неудачник Такеши каким-то образом нашел детонатор. И медленно опустил рычаг. И я взорвался. Взорвался внутри, оставив нетронутой оболочку. Когда его губы впервые коснулись моих, внутри все перемешалось под мощью ударной волны, поразившей мое тело сверху донизу. Сердце вдруг забилось в горле, легкие упали в желудок, я перестал чувствовать руки и ноги, а вот мозг, похоже, очутился в заднице. Потому что если бы он оставался в голове, я бы, наверное, непременно услышал его призывы к благоразумию. Однако это бесконечно отличалось от того, что я чувствовал, находясь с Киоко на заднем дворе. Мне некого было стыдиться в данной ситуации: Ямамото никому не принадлежал. А об остальном я даже не помышлял тогда. Просто мне нечеловечески сильно хотелось выплеснуть всю кровь, что сочилась из раны почти полтора года, гния внутри и отравляя мои внутренности. Хотелось раз и навсегда освободить голову от этой мерзости, чтобы мозг, вернувшись из задницы, почувствовал себя свободно и больше не стучал ночами азбукой Морзе мне по вискам. Плечи Такеши были широкими, руки – сильными, губы – нежными. Я думал: «От такого бы точно не ушла девчонка». Но мысль о том, что последним он предпочел меня, вдруг отчаянно польстила мне. Я оторвался от него с силой, чтобы задать один единственный вопрос, но он перебил меня неожиданным ответом на него: – Я никому не скажу, – прошептал он, и это относилось ко всем вопросам сразу. Даже к тем, которые я задавать не собирался. И тогда, с долгим выдохом откинув голову на тот самый подлокотник, чуть ли не впервые в осознанной жизни я позволил себе заплакать. Слезы появились не сразу. Привыкшие находиться лишь внутри меня, они с опаской выглядывали наружу, словно боясь обжечься солнечным светом. Но когда они поняли, что я действительно разрешаю выйти, остановить их стало невозможно. Пока Ямамото целовал меня в открытую шею, нежно прикусывая кадык и расстегивая пуговицы на моей рубашке, я думал о Хару. Я прокручивал раз за разом все моменты, которые было вспоминать больнее всего, и со стоном выдирал их из себя, мечтая, чтобы они улетели подальше. Все это напоминало мне изгнание дьявола; в паре фильмов я наблюдал подобные сцены. Правда, чаще их изгоняли молитвой или крестами, а никак не тем, что делал с моим телом бейсбольный придурок. Хотя в тот момент его ладони действительно казались мне чем-то святым. – Я люблю ее, Такеши, – сдавленно признался я, наконец, открывая глаза. – Я знаю, – он достал откуда-то платок и мягко стер слезы с моего лица. – Ты ведь общаешься с ней, я знаю, – грудь сотрясали непроизвольные всхлипы, я вздрагивал, скрывая их. – Скажи ей об этом. Скажи, что я не могу без нее, скажи, что я сдохну, если она не вернется, скажи!.. – Хаято.. – ласково до звона в ушах. – У тебя такие красивые глаза. Когда ты плачешь, они еще зеленее. Еще прекраснее. Не плачь ни при ком больше.. Я хочу знать об этом один. Мои губы мелко дрожали, не в состоянии выпустить ни звука. В носу неприятно щипало. Глаза видели смутно и моргали, пытаясь снять пелену. Никогда, никому на свете я не был так благодарен. Хоть и осознавал, что он ничего не станет ей говорить. Я понял, чего он хочет: чтобы я отпустил ее. И хотел он этого для себя в меньшей степени. Безусловно, для себя тоже, нужно быть дураком, чтобы упустить такой шанс. Но все-таки больше всего он желал избавить меня от этих мыслей. Научить жить дальше, здраво смотреть в будущее. Об этом я тоже прочитал у него на лбу, улыбнувшись сквозь усталость и тяжкие мысли. Улыбнувшись ему. Переспал ли я с ним? Да, переспал, зачем скрывать. Однако не в тот же день. Мысль, что я могу оказаться геем, и так слишком сильно дала мне в голову, когда я обнаружил стояк в штанах. Поэтому Ямамото, уверенно взяв ситуацию (больше скажу – две ситуации сразу) в свои руки, завершил это дело, не прося ничего большего. Все это произошло накануне выходных, в течение которых я ни разу не выходил из дома, пытаясь втиснуть на полки своего сознания мысль, которая туда абсолютно не вписывалась. До меня удивительно долго доходил тот факт, что люди не делятся на геев и натуралов и что бывают еще те, кому одинаково хорошо и с теми, и с другими. Припомнив все, что я пережил в пятницу в гостях у Такеши, и не почувствовав отвращения, я уверенно записал себя в ряды третьих, чем и успокоился. А в следующую пятницу, набрав в интернете много полезных советов, я пошел к нему снова. Тогда-то все и случилось. Мы встречались четыре с половиной года и каждый день, проведенный с ним, ложился новым стежком на покалеченное сердце, заставляя боль исчезать, слово надпись на песке, которую смывают волны прилива. Постепенно делая ее все более незаметной, чтобы в итоге стереть до конца. На проверку Ямамото не оказался собственником и ни в чем меня не ограничивал. За все то время, пока мы были вместе, я параллельно встречался с девушками, но все они не задерживались у меня в памяти, казались блеклыми и неинтересными. Я познал тогда всю прелесть подобных отношений между парнями: никаких соплей и обид, никаких скандалов, истерик и прочей ерунды. Мы как будто остались друзьями, но теперь еще и с легко удовлетворяемой потребностью к сексу. Сам он ни с кем больше не спал. Шутил, что его лучшая любовница – бейсбольная бита. Действительно, тренировки так изнуряли его, что на меня-то не всегда оставались силы. Нет, у него было отличное здоровье, просто напрочь отсутствовало чувство меры. Ему настолько нравилось бегать по полю, что он упускал момент, в который следовало бы прекратить. Я не знал, как это исправить, и поэтому лишь искренне радовался его победам. Я не могу сказать, в какой момент мы расстались. Ни о чем таком мы не говорили: никто не предлагал быть вместе, никто не предлагал разойтись. Просто на двадцать четвертом году жизни со мной случилась такая дамочка, при которой невозможны стали мои походы к нему «в гости». Что говорить, даже пива попить, как раньше, удавалось не часто. Она работала с нами все эти десять лет, но лишь когда почувствовала мой интерес, показала всю свою сущность. Оплела и запутала бесконечными щупальцами, словно Мукуро, расправляющийся с врагами. После того, как все это началось, я еще всего лишь пару раз занимался сексом с Такеши, а затем она полностью поглотила меня. Как там говориться?.. Femme fatale?.. Да, пожалуй, она была моей femme fatale. Остается только радоваться, что, благодаря некоторым обстоятельствам, я смог в конечном итоге от нее освободиться. И лучше всего я помню день, в который это произошло. День, когда я попрощался с Докуро Хром.