Скоро будет ветрено

Противный писк проникает под пухлое одеяло и тонкими молоточками бьет по ушам. Обнаженное тело ласкают шелковые простыни, когда я потягиваюсь, нехотя просыпаясь. Высунув голову с растрепанными волосами из-под одеяла, я смотрю на свое отражение в огромном зеркале. Потом взгляд лениво скользит дальше: по шоколадно-коричневым стенам, по мягкому бежевому ковру, на котором, прямо возле кровати многозначительно валяются маленькие темно-синие трусики, похожие скорее на тонкую полоску кружев, чем на полноценное белье. Я, зевая, поднимаюсь, откинув одеяло. Рука тянется к сигаретам, но мозг вовремя вспоминает – Хром не любит, когда курят в квартире. Эта девушка вообще много чего не любила. И много чего любила из того, что терпеть не мог я. Но ее обаянию вряд ли реально было противостоять, если ты сформировавшийся молодой мужчина, слишком уставший от ежедневных дел мафиози, все больше напоминающих муторный бизнес по продаже итальянской мебели. Редкие перестрелки не дают достаточного выхода адреналину, а эта маленькая бестия с невинным взглядом в постели вытворяла что-то немыслимое. Она могла перенести меня и на частный сицилийский пляж, что виден из окна, и на крышу ее любимого отеля в Японии, и гораздо-гораздо дальше. На второе свидание она заявилась без лифчика. Невозможно было не заметить этого в декольте ее нежнейшего платья, словно сшитого из лепестков фиалок, а потому носящего тот же самый оттенок. Прозрачные бретели, будто нарочно, падали с излишне хрупких девичьих плеч. Излишне бледными были тонкие запястья, излишне сексуально вились волосы по открытой спине. Все это завершилось тем, что через несколько часов она оказалась в моей постели. В той самой, с которой сейчас мне так не хочется вставать. Где-то вдалеке, смешиваясь с фоном, шумит душ. Еще раз проехавшись взглядом по нижней части дорогущего кружевного комплекта, я вытягиваю из высокого шкафа шелковый бледно-серый халат, – будто бы пустяковый подарок по пустяковому поводу. Другое дело – неожиданный. Хранитель Облака так редко дарит подарки. С другой стороны, быть может, для него еще один год прожитой жизни вовсе и не пустяковый повод. Натуральный шелк приятной прохладой ложится на теплые после сна запястья. Нет, видимо, совсем не пустяковый. Быстро умываюсь и бреюсь, свернув во вторую ванную. Выходя, отмечаю, что душ все еще включен. Прошлепав на кухню, не глядя включаю кофеварку, усаживаюсь за стол возле окна, подтянув под себя ноги и замечаю на гладкой столешнице свой телефон. Сразу вспыхивает воспоминание: суматошно раздевающие меня руки, которые уже разучились задерживаться на галстуках; несколько выкроенных секунд, чтобы до предела надавить на кнопку выключения; горячие губы, пахнущие вишневой помадой; фиалковое платье осталось где-то в коридоре. Я почти ощущаю, как мозг вырабатывает эндорфины. В воздухе коктейль из ароматов предвкушения и неизбежного дежавю. Воспоминание отдаляется и наглухо закрывается в спальне, оставляя меня на утренней кухне слушать жужжание кофеварки и далекий шелест воды: то ли душ, то ли водопад.. Но внезапно он обрывается, и тут же щелкает кофеварка, выдергивая меня из дремы, в которую я погрузился, прижавшись лбом к собственным коленям. Поступь босых ножек слышна только потому, что все остальные звуки исчезли. Аккуратно приоткрывается дверь. – Доброе утро, сладкий, – Докуро невесомым лепестком влетает на мою неприветливую кухню, пролетает мимо кофеварки и желает приземлиться мне на колени. Еще не разогнавшись после сна, я не успеваю подстроиться под ее прихоть. – Опять за свое, – на ней только халатик от пеньюара (читай, прозрачный) и подобранные по пути в спальне трусики. Небольшие темные соски-бусинки дразняще натягивают шифон. Влажные волосы забраны наверх полотенцем, но легкий штришок макияжа уже затемнил веки. – Какая разница, как я сижу, – хочется сказать примирительно, а выходит как обычно: грубовато и раздраженно. Хром внимательно прищуривается – уже обиделась. – Большая разница, – она отворачивается и наливает кофе; только себе. – Так сидят только пятнадцатилетние девочки на подоконниках. Закатываю глаза и спускаю ноги со стула, уже готовый этим утром обслуживать себя сам. – Ладно, сиди, – пытаясь казаться не строгой, машет тонкой ладошкой с длинными пальчиками и разочарованно вздыхает. Откидываюсь на спинку стула, успокаиваясь ароматом свежего кофе. Чашка слабо стукается о поверхность стола. Докуро садится напротив и делает маленький глоток. Её взгляд в сторону от меня я выучил почти наизусть: она хочет что-то узнать. – Спрашивай уже, – как могу приветливо улыбаюсь я, вдыхая аромат из чашки. Так приветливо, как на первом свидании, не получается. С этого момента прошло столько недель. – Откуда у тебя этот халат? Ты даже прикасаться к нему не даешь, – голосок едва заметно дрожит. Женская хитрость не знает своих пределов. Если я отвечу не то, что она хочет услышать, соленые слезы хлынут из-под ресниц. – Подарили на день рождения. – Кто? – Коллеги. – Ты идиот? – она даже забыла, что нужно расплакаться. Совсем не та, что десять лет назад. Более резкая, даже жестокая. Поневоле вспоминаешь ее в обтягивающем строгом костюме на совещаниях у Савады. – Я их всех знаю. – Коллеги из Японии. Холодная искорка вспыхивает в огромных глазах и тут же исчезает. Ее не так легко провести. Хром поднимается со стула и медленно подходит по мне со спины. Ее руки стекают по моей груди, пробираясь под ткань халата и разливая по коже струйки растаявшего льда. Ее шепот обжигает ухо, но не огнем, а жидким азотом. – А давай, ты больше не будешь так близко общаться с Хибари Кёей.. Моя улыбка сейчас, наверное, слегка напоминает оскал. – Я ведь с ним вообще не общаюсь. – Общаешься... – Докуро сама недалеко от меня ушла в плане сходства с маньяком. – Глазами. – Ты не можешь этого доказать. – Зато ты можешь. Снимай, – и тонкие пальчики с безукоризненным маникюром потащили халат с моих плеч. Его складки легли вокруг пояса, напоминая переливами цвета летние кучево-дождевые облака. – Стой, – тут же, противореча себе, она прервала это действо. – Ты хочешь сказать, что ты снова в нем без белья? Я ведь говорила, что мне неприятно, когда ты так делаешь.. Нет, ну, сколько же можно? Сколько невидимых крючков ты пустишь в меня? Сколько раз уколешь своим миниатюрным трезубцем. Знаешь, детка, я, наверное, больше так не смогу. Ты так хороша..но... Я вынужден буду остановить тебя запечатывающим поцелуем, по которому ты все прочитаешь сама. Прости, дорогая, но ты не для меня. Быть может, я просто дурак, не понимающий, что монотонность выговоров с утра с лихвой окупается по ночам твоими умелыми бедрами, но.. «Я ненавижу, когда меня кто-то...» Я бы продолжил строчку именно так, как продолжают ее мысленно все мужчины, находящиеся в подобной ситуации. Но я не просто мужчина. Я Правая рука босса Вонголлы, мать ее. Поэтому я не буду продолжать, оставаясь солидарным с автором, оставившим ее открытой, брошенной на растерзание безудержной фантазии слушающих эту песню людей. Через полчаса в штаб-квартиру мы приезжаем на разных машинах. Я – на спортивной заниженной Mazda, блестящей начищенными черными боками и она – на синенькой Audi TT, нагло подрезавшей меня на повороте, вызывая легкую улыбку: потерять меня было обидно. Улыбку сменяют слегка нахмуренные в задумчивости брови. Ради чего я все это сделал? А, может, ради кого? Мне тоже обидно было оставлять тебя, детка. Ты ведь так хороша.. Но я умирал от скуки.