Болеро

      — Уолтер? — удивился он, — Вы что-то хотели?       —… Да, — ответил тот, проходя в комнату и обводя её взглядом. Парис закрыл дверь и повернулся к дворецкому:       — Я вас слушаю.       — Вчера утром Эйдн Ли поцеловал меня, когда я пришел его будить… — сказал Уолтер, и Парис от неожиданности даже стукнулся локтем о дверь. Но дворецкий продолжил, остро глядя на него. Этот взгляд совсем не понравился Парису — он внушал страх: — Я тогда ещё подумал — не перепутал ли он меня с кем? А сегодня я увидел, как ты вышел из его спальни в весьма… интересном виде, — он окинул взглядом мятую, расстегнутую на несколько пуговиц рубашку Роззерфилда. Через мгновение Парис больно стукнулся затылком: Уолтер, стремительно приблизившись, схватил его за горло и прижал к двери, — Ты спишь с ним, я не ошибся?       — Ошибся, — ледяным тоном отрезал Парис, наблюдая за тем, как Уолтер поднёс лицо к его рубашке и вдохнул запах.       — Ты просто — гнусный — лжец! — делая паузы между словами, процедил дворецкий, прожигая его взглядом зелёных глаз. Роззерфилду даже показалось, что они светятся каким-то жутковатым огнём, — От тебя пахнет им! Могу даже поклясться, что ты никакой ему не родственник, а…       — Кто? Ну? Говори — кто?! — с раздражением выпалил Парис, глядя тому в глаза.       — Ночная бабочка, — с ядовитой усмешкой на губах, точно смакуя, произнес дворецкий, глядя, как соперник каменеет, а взгляд становится прозрачным, словно он смотрит сквозь него, — А что, можно ещё как-то вежливее назвать тех, кто работает в публичных домах?       — Что за чушь ты городишь?! — выдавил Парис, которому было трудно дышать — Уолтер сжимал горло всё сильнее.       — Не прикидывайся идиотом. Я слышал ваш разговор в балетном классе, когда шёл отдать письмо: «Мадам Баттерфляй. Она вам, наверное, сказала, что я отказываюсь выходить ко всяким…» — передразнил он, цитируя. — «Мадам Баттерфляй». Так называется публичный дом, я прав? — Парис промолчал, упрямо глядя за плечо Уолтера, — И тогда мне стало любопытно — что же так заинтересовало хозяина, что он даже привел тебя сюда… — дворецкий, не отпуская юношу, попятился назад, после чего резко развернулся.       Мгновение спустя Парис понял, что лежит на кровати, а Уолтер, в черном фраке похожий на кота, нависает над ним.       — …Пока не понял, что его прельстили твоя безграничная гордость и красота. Разумеется, он принял тебя за аристократа. Хотя вряд ли ты из них, — Уолтер, сняв с руки перчатку, провёл кончиками пальцев по его щеке и шее, — Так легко даёшь к себе прикасаться, «недотрога».       Тут ангельское лицо внезапно вспыхнуло яростью и дворецкий на мгновение задохнулся: сильный удар ногой в солнечное сплетение с грохотом отбросил его на комод со множеством старых мелочей.       — Что за… — досадливо пробормотал он, приподнимаясь на локтях и вытирая щеку, рассечённую осколком разбившейся вазы.       — Не смей прикасаться ко мне… — сквозь зубы угрожающе тихо выдавил Парис, поднимаясь на ноги и подходя к сидящему возле разгромленного комода дворецкому, — И как посмел ты обращаться ко мне, словно к ровне?! Мне плевать, какого ты сословия, прислуга, но я прекрасно знаю, кто я, и мне этого достаточно!       — И кто же ты? — презрительно хмыкнул тот, сверкая глазами от ярости.       — Я наследник графского титула Роззерфилдов, и то, что ты себе напридумывал, меня не касается, — Уолтер смотрел в холодные глаза, со всенарастающим негодованием дивясь тому, каким пугающе высокомерным этот мальчишка может быть, — Потому избавь меня от своих ничтожных ревнивых нападок, ведь он тебе нравится, не так ли?       — Что?! — Парис с торжеством заметил, как Уолтер ошарашенно округлил глаза, а после отвёл их.       — Ну конечно. Уолтер… — Парис с усмешкой наклонился к дворецкому и, чётко разделяя слова, повторил: — Ты-влюблен-в своего-хозяина.       — Заткнись! — голова мотнулась и Парис почувствовал на щеке жар от пощёчины, — Я лишь работаю здесь… — Уолтер вскочил на ноги, быстро направился к двери, и, закрывая, напоследок окинул врага презрительным взглядом: — …А вот что здесь делает купленная за деньги шлюха, я понятия не имею! — дверь захлопнулась, ставя в разговоре тяжёлую точку.       В ярости Роззерфилд ударил по ней кулаком, после чего силы покинули его окончательно и юноша, прижавшись спиной к двери, медленно осел на пол, ощущая внутри сосущую пустоту и лихорадочную пульсацию злости в висках. Этот ритм, подобно звуку набата, вколачивал его в прострацию.       Снаружи раздались торопливые шаги и стук в дверь, а после голос Люси осторожно позвал:       — Господин Парис, вы в порядке? Я слышала грохот в вашей комнате.       — Да… — Парис закрыл глаза ладонью и стиснул зубы в приступе отчаянной обиды от пережитого унижения, не замечая сверкнувшей в пасмурном свете утра слезы, — Всё хорошо, Люси. ____________       «С меня хватит! Прочь из этого дома! — одевшись, Парис сбежал вниз по лестнице и только сейчас вспомнил, что не знает, где его плащ, — Ох, я же его, наверное, вчера на конюшне оставил!», — вспомнил он и хлопнул себя по лбу. Ему не хотелось куда-либо сворачивать, но на улице была зима, хоть и не очень холодная, и без верхней одежды уходить было бы неразумно.       «Хоть Обсидиана напоследок увижу», — с тоской подумал Парис, в нервном ослеплении шагая среди деревьев.       Ещё издалека он услышал лошадиное фырканье, и на входе резко затормозил.       Возле коня стоял Эйдн Ли и, поглаживая по морде, что-то тихо говорил ему.       «Проклятье, только его не хватало!», — раздосадованный Парис бегло обвел взглядом конюшню в поисках своего плаща в надежде, что хозяин поместья его не заметит прежде, чем он уйдет, но ничего похожего на плащ как назло не было видно.       — Парис? Ты что-то ищешь? — вдруг услышал он и, бросив беглый взгляд на Эйдна, быстро сказал:       — Забыл тут плащ.       — А-а… Он снаружи, в экипаже.       — Ах, да… спасибо… — Парис направился по указанному маршруту, стараясь двигаться как можно стремительнее.       — «Быстрее… быстрее!» — было ощущение, что за ним следят.       Юноша завернул за угол, где стоял экипаж и, внезапно врезавшись в кого-то, инстинктивно толкнул препятствие рукой, но через минуту и двинуть ей оказался не в состоянии — Ли поймал за запястье.       — Куда собрался, не скажешь?       — Отпустите, — задыхаясь от ярости, процедил Парис, не глядя на него, — Я вам не вещь!       — А?.. — опешил Ли.       Не дожидаясь, пока тот разожмёт пальцы, Роззерфилд выдернул руку и, поднявшись в экипаж, взял плащ, но выйти не смог.       — Что стряслось? Я чего-то не знаю? — Эйдн оперся о края коляски по обеим сторонам выхода, преграждая путь и снизу вверх глядя на Париса. Голубые глаза прямо-таки сверкали от негодования, о причине которого премьер понятия не имел. Что-то определенно задело гордость этого принца, раз уж он собрался уйти — в чём мужчина не сомневался.       — Это я чего-то не знал! Но ничего… недолго… Дайте пройти!       — Не дам, — ответил Ли с таким выражением, что Парису на мгновение представилось, будто тот стал одного возраста с Уолтером. Да и казалось, что свойственная ему улыбка вот-вот тронет губы. Но это, конечно же, была иллюзия, — Я тебя никуда не пущу, пока не скажешь, почему ты меня избегаешь.       — Я вас не избегаю!       — Избегаешь.       — Нет!       — Да. Шарахаешься, как от прокаженного. Почему?       — Почему? — Парис с яростью, почти ненавистью смотрел в чёрные глаза, — Вы мне солгали! Вы ведь меня выкупили не потому что сочувствовали человеку, попавшему в беду и даже не потому что вас восхитили мои какие-то необыкновенные способности — вы просто не могли о них знать. Вы купили меня, как красивого раба, верно ведь? Как понравившуюся куклу в лавке кукольника! Как бездушную вещь, которой можно будет безраздельно владеть сколь душе угодно! Я ведь прав? Скажите же хоть раз правду! — Эйдн Ли слегка изменился в лице и юноша понял, что его слова были услышаны.       — Ты прав, но не до конца.       «Что?!», — Роззерфилд чуть не задохнулся. Неужели всё так и есть?!       — Сначала ты мне понравился за свою красоту, а затем я узнал, что ты не простолюдин, а из аристократии. И мне не хотелось оставлять тебя в той дыре. Но после, даже первые две причины стали не так уж важны, когда я понял, каким талантом ты обладаешь.       Парис содрогнулся:       «Тогда… первый день в балетном классе…».       — Но, помимо этого, — продолжал Ли, — те проявления твоего характера, которые многим кажутся чересчур самоуверенными, я нахожу обворожительными… — экипаж чуть качнулся — Эйдн запрыгнул в него, — Я влюбился в тебя, — и, не дав остолбеневшему Парису опомниться, поцеловал: как можно глубже, сладостнее, дольше, стремясь насытиться этим лобзанием сполна, точно умирающий от жажды пустынник, страшащийся миражей, ибо, если он вырвется, то больше ни за что не позволит даже возможности повторения подобного опыта. Прижавшись к тонкому, трепещущему стану юноши, Эйдн чувствовал, как жемчужные пальцы больно вцепились ему в волосы на затылке и толстую ткань плаща на плече. Ангел, попавший в силки, но всё ещё надеющийся на спасение.       Парис сделал шаг назад и, оступившись, упал на сиденье экипажа, но руки Эйдна так и не отпустили его, притиснув к кожаной спинке. Губы Ли по вкусу приближенно напоминали кофе с корицей, и от этой крепости Парису стало казаться, что он перестал дышать, что ослабел и умрет от смятения и волнения, поселившихся во всём его существе. Сам того не желая, он расслабился, поддаваясь.       Бережно прихватив зубами нежную, как лепесток розы карминную губу, Эйдн прервал поцелуй, глядя, как Парис судорожно вдыхает морозный воздух. С полуприкрытыми глазами, сомлевший, юноша казался только что проснувшимся. Хрупкий цветок, к которому он так долго жаждал прикоснуться, ощутить его вкус и аромат тела, теперь здесь — смотрящий столь томно, что нет сил сдерживаться, и премьер, вновь завладевая неискушенными в поцелуях устами, опускает его на сиденье.       — Нет… н-не надо… — не открывая глаз, выдохнул Парис, вцепляясь пальцами в ворот плаща Ли.       Эйдн, лизнув кончиком языка полуоткрытые губы, чуть отстранился и не смог сдержать мимолётной улыбки: этот юнец, что шептал слова отказа, сам хотел противоположного — неосознанно рвал на нём одежду и притягивал ближе к себе, всё плотнее смыкая страшащиеся собственных желаний глаза. Также, Ли ощутил упершуюся ему в бедро возбуждённую плоть — тугой бугор под плотной брючной тканью, выдающий своего лицемерного хозяина с головой.       Он покрыл лёгкими поцелуями приятно порозовевшие щёки и губы, после чего развязал шейный платок Париса, и, набросив на мальчика просторный плащ, проскользил языком по обнаженной шее, сладострастно оглаживая и сжимая в руках подрагивающее в лихорадочной истоме тело; слыша сдавленный и словно бы сдерживаемый стон. В темноте он не видел лица юноши — плащ был необходим, чтобы Парис не простыл на морозе, и чтобы был не так заметен на фоне чёрного экипажа. Но Эйдн, приложив ладонь к груди и касаясь губами губ, ощущал его прерывистое, горячее дыхание и бешено стучащее сердце. На тот момент маленький принц был полностью в его власти, но премьер знал, что большее, чем поцелуи сейчас невозможно — неподходящее место и слишком велика вероятность, что их заметит кто-нибудь из прислуги. И, как оказалось, опасался Эйдн не зря.       — «Мистер Ли! — послышался голос садовника где-то в районе заканчивающихся посадок. — Сэр!»       «Чё-ёрт!» — с почти осязаемой досадой подумал Эйдн и прошептал резко вскочившему, точно вспугнутая лань, Роззерфилду на ухо, удерживая его за плечо:       — Парис… Парис, послушай: мне нужно уйти, любовь моя. Ты тоже иди в дом, но только со стороны балетного класса, понимаешь?       — Д-да, — растерянно, точно находясь в трансе, тихо проронил тот.       — Хорошо… — мужчина, не сдержавшись, ещё раз поцеловал его в шею, отчего по телу юноши словно прошла огненная волна. Сколько любви, неумолимой страсти было в этом длившемся несколько мгновений поцелуе!       Через секунду он спрыгнул на землю и быстро свернул за угол.       — «Я здесь. А, это вы, мистер Сильви! Что случилось?» — голоса стали постепенно удаляться, пока всё не стихло.       Парис же, будто во сне, непослушными пальцами завязал обратно платок и, выбравшись из экипажа, медленно побрёл выбранным путём, чувствуя нервную слабость в ногах.       «Что это сейчас было?», — прижав руку к губам, он старался унять неподчиняющуюся ему дрожь; он сгорал от растерянности и стыда. Как так сложилось, что этот самонадеянный тип украл его первый поцелуй?! За свою жизнь Парис не раз представлял себе, как это будет, но он ни сном, ни духом не смог бы помыслить, что его первая близость с кем-либо случится при таких вопиющих и постыдных обстоятельствах! Несмотря на свою несомненную внешнюю привлекательность, как это ни странно, до сегодняшнего дня Парис не целовался ни с одной девушкой, тем более, с мужчиной. Тело словно пылало, и — что самое жуткое, — Парис не мог в этом винить никого, кроме себя. Он имел возможность оттолкнуть Эйдна — тот наверняка не стал бы его силой принуждать к чему-либо, но… отчего-то… он этого не сделал. Эти самозабвенные поцелуи не были неприятны или омерзительны, скорее… страшны или… завораживающи, перед ними невозможно было устоять, отказать, сопротивляться. Напротив — захотелось в какой-то момент приникнуть ближе к тому, кто их дарит и утонуть в нём с головой. Утонуть с головой в Эйдне Ли.       От этих мыслей Парис передёрнулся, впадая в глухой ужас. Слишком уж всё представлялось ему гротескным, абсурдным. Асимметричным.       «Какая ирония! — горько подумал он, — Я же его опасался как никого другого, а теперь… — он схватил пригоршню снега и умылся им, в надежде не расслышать в голове конец фразы, — …желаю его».