Болеро

      Вернувшись в дом, Парис обнаружил стоящих в холле Эйдна и ещё троих незнакомых людей: тучного приземистого мужчину в чёрном цилиндре, женщину в изумрудного цвета платье и шляпке, с точно такой же золотисто-оливковой кожей, что и у хозяина поместья, а также худощавого седого мужчину в сером костюме, который отдавал верхнюю одежду Уолтеру, при этом разговаривая с Эйдном. Судя по всему, последние два гостя были супругами: дама то и дело брала своего спутника под руку. Женщина, к удивлению Париса, как-то по-матерински погладила Уолтера по щеке, что-то говоря ему ласковым тоном. Тот с улыбкой кивал, тихо отвечал, да и вообще вёл себя до странного приятнее обычного.       — «О, да… я многого, должно быть, не знаю…» — Парис заметил, что Ли зацепил его краем глаза и, наклонившись, что-то зашептал паре, пока толстяк, мимолётно беседуя с Уолтером, передавал тому одежду. Внимающая словам хозяина поместья, женщина погрустнела, прижав пальцы к губам, а мужчина сочувственно покачал головой.       — Парис, друг мой, подойди! — с умеренно-радостной улыбкой позвал его Ли.       — «Что ещё он задумал?», — Парис приблизился к гостям.       — Познакомьтесь: это сын моих друзей — Парис Роззерфилд. Парис, это моя матушка — Франческа Ли и мой отчим — Уильям Ли, — представил людей Эйдн.       — Счастлив познакомиться, мадам, — с этикетной вежливостью, в прошлом принятой в его семье, Парис в лёгком поклоне поцеловал руку миссис Ли и пожал ладонь отчима Эйдна.       — Ох, этот мальчик просто прелесть! Так хорошо воспитан! — она внезапно обняла юношу, заставив его прямо-таки опешить от неожиданности, — Нам случалось с ними встречаться в прошлом. Твоя матушка была прекрасной женщиной, Парис, и ты очень на неё похож. Мне жаль, что всё сложилось так… — прошептала она, к облегчению Роззерфилда в последствии больше не коснувшись этой темы, и лишь продолжала щебетать, радуя мужское общество лучезарностью своей натуры.       — «Похоже, улыбаться и шептать на ухо — это у них наследственное», — с досадой подумал Парис, но в том, что сожаление её по поводу кончины его родных было непритворным, юноша был уверен. Он умел различать фальшь и настоящие чувства, и был благодарен Франческе Ли за искренность.       — Мы тебе писали, что приедем повидаться и заодно поздравить тебя с премьерой. Как говорили в газетах, та труппа в главном театре, которой ты ставил танец в честь Её Величества, имела большой успех, — сказала женщина, погладив сына по руке, — Я так тобой горжусь.       — Спасибо, матушка, — наклонил голову Эйдн, — Вы наверняка устали и проголодались с дороги. Пойдемте: Мэри и Изабель уже наверняка накрыли на стол, — гости первыми вошли в столовую, а вслед за ними Парис и Эйдн. ____________       Оживленные беседы затянулись до глубокой ночи. Миссис Ли рассказывала о том, что в банках были замечены какие-то махинации и ей с мужем пришлось подсуетиться, чтобы невзгоды не коснулись их счетов; после о своей падчерице, которая вышла замуж за состоятельного предпринимателя и крупного воротилу в сфере адвокатской защиты. Приземистый толстяк, как оказалось, был личным врачом миссис Ли, который всюду путешествовал с ней. Хотя Роззерфилд никогда бы и не решил, что у этой цветущей женщины слабое здоровье. Мистер Ли рассказал, что они собираются поехать в Италию, как он выразился «на родину его души» и провести там пару чудесных месяцев. Также он выказал надежду, что они задержатся там и смогут увидеть выступление кордебалета Эйдна, который, по слухам, должен приехать с гастролями в Венецию через полгода. Ли подтвердил, что это так, и к карнавалу они будут там.       Тут Парис испытал дискомфорт, словно его укололи иглой и, проследив его направление, обнаружил, что Уолтер, стоя рядом с Люси, которая шепталась о чем-то с Изабель, не сводит с него острого, хищного взгляда. Парису стало не по себе и он, схватив первое попавшееся под руку — бокал с вином, залпом выпил его, силясь проглотить вставший в горле ком. Уолтер его не оставит в покое — он это знал, — но и сделать ничего не сможет, лишь донимать бесконечными придирками. А раз так, нужно просто не обращать на них внимания.       Минут через десять у Париса закружилась голова и начало клонить в сон — вино он пил редко, и потому быстро пьянел. Постепенно веселый смех и разговоры собравшихся заглохли, словно голову юноши накрыли подушкой. Также исчезла и комната в поглотившем её мраке. ____________       — О, дорогой, посмотри — Парис, кажется, задремал, — тронув сына за плечо, сказала миссис Хьюстон, — Наверное, его сморило вино и длинный день. Такой славный мальчик, не то что ты в его возрасте — всё делал по-своему, упрямец, — она хитро улыбнулась, и Эйдн, поцеловав мать в щеку, ответил:       — Но вы смогли сделать из меня человека, матушка. Я не останусь на чай, отнесу Париса в комнату и сам, пожалуй, пойду спать. Завтра очередной сложный день.       — Конечно, ступай, — отпустила та.       Попрощавшись со всеми, мужчина взял Роззерфилда на руки и, выйдя из столовой, поднялся по лестнице. Юноша был лёгок — изящное телосложение в точности соответствовало его весу. Несмотря на то, что ему было семнадцать, и в этом возрасте уже начинают исчезать прошлые нежные черты, во сне он был прекрасен и выглядел, как ангел.       Зайдя в тёмную комнату, Эйдн положил его на кровать и снял сюртук с жилетом, шейный платок и обувь, оставив в рубашке и брюках. Ли повесил одежду на видневшийся неподалёку в луче света от открытой двери стул, а после, уловив признаки движения, зажёг свечи в канделябре, и обнаружил сидящего Париса, который, свесив ноги с кровати, смотрел на него исподлобья.       — Проснулся… Я не хотел тебя будить.       Тот промолчал, продолжая как-то настороженно сверлить его взглядом.       — Что случилось? Ты себя хорошо чувствуешь?       — Вы снова касались меня.       — Конечно. Ведь я принес тебя сюда, — невозмутимо ответил Эйдн, с глухим стуком ставя подсвечник обратно на столик.       — Не трогайте меня больше, — видимо, язык, скованный вином, плохо слушался Париса, и слова выходили нечёткими.       — Тебе плохо от этого?       — У меня всё тело болит… от этого. Заснуть не могу после…       Эйдн Ли улыбнулся, и, подумав, наклонился, приникая к его губам — сначала отпрянувшим, но после все же поддавшимся. Невинная овечка — сам не знает, в чём признался. От Париса пленительно пахло виноградом и собственным теплом, а губы имели такой же привкус — терпкий и хмельной, как хорошо выдержанное вино Франции. Истомлённый и податливый… Ли буквально чувствовал этот жар… как самообладание трещит по швам: дыхание сбилось, сердце колотилось как безумное, а воля отказывала с каждой секундой — он никак не мог оторваться от этого сладкого, благоуханного рта и пылающих нежных щёк.       Неохотно разомкнув поцелуй, но касаясь уст юноши дыханием, он промолвил едва слышно, проводя пальцами вдоль овала лица, обрамленного золотистыми локонами:       — Кто-то сказал, что нет ничего сладострастнее и запретнее юного отрока, и думаю, он был прав… — его рот изогнулся в чуть пьяной улыбке, и, прикасаясь, скользнул вдоль гладкой щеки юноши.       — Вы извращенец, — покрываясь с головы до ног мурашками, но не поднимая глаз, ледяным тоном процедил Парис, надеясь отрезвить самого себя и совладать со всё более охватывающим тело оцепенением. Тем самым проклятым оцепенением, что заставляло замолчать разум, а тело замирать в рабской покорности. И боль… Ноющая, раздражающая боль в каждом суставе, каждой мышце, каждой клетке…       — О, нет, друг мой… Лишь благодаря тебе я стал им, — тонко улыбнувшись, стоящий на коленях меж его ног Ли, поцеловал Роззерфилда в подбородок, обнимая его за талию и оглаживая в неторопливо-хищной ласке спину и плечи.       Парис, чувствуя горячо-влажные прикосновения губ на шее, потерянно зажмурил глаза и медленно — точно во сне — обнял Эйдна рукой за голову и приник щекой к волосам, вдыхая их пряный аромат, понимая, что разумом он уже не владеет. Это не человек, это дьявол.       — Не… нельзя… если… кто-то зайдет… — бессвязно бормотал юноша, тщетно, скорее инстинктивно пытаясь остановить скользящую по его ноге и бедру руку. Будто в тяжёлом, тупом опьянении он не знал, что ему делать — его и влекла, и страшила эта близость.       — Это не проблема, caro… — взбудораженно выдохнул Ли, отстраняясь.       Пройдя к двери, он запер её.       Парис даже опомниться не успел, как снова оказался в его объятиях — ещё более жарких и смелых, чем прежде, уложивших его на прохладную поверхность кровати: не вырваться, не сбежать.       Расстегивая рубашку, Эйдн покрывал поцелуями каждый сантиметр его тела: шею, грудь — касаясь языком шёлковых сосков, терзая и волнуя горячими от рвущегося наружу желания ладонями всё его существо — всё ниже и ниже, и Парису лишь оставалось содрогаться от этих непривычных ощущений, замерев до боли в мышцах не то от возбуждения, не то от парализующего страха.       — «Ах…»       Когда Ли расстегнул пуговицы на брюках юноши, Париса внезапно охватила настоящая паника.       — Нет! Нет, пожалуйста! Я не… — воскликнул он, резко садясь, но итальянец удержал его, и, умерив свой пыл, обнял, утешительно прикоснувшись губами к его плечу, после чего сказал:       — Тише, тише ангел мой… Не бойся… Мы не станем спешить. Я знаю, что ты девственник… — едва слышный голос Эйдна щекотал ухо, был низким, бархатным от звучавших в нём нежности и желания. Парис ощутил, как с его плеч медленно скатилась рубашка и вдоль позвоночника неторопливо прошлись горячие пальцы, вызвав такую сокрушительно-приятную дрожь во всем теле, что юноша судорожно вздохнул, невольно расслабляясь и послушно, осторожно отдаваясь во власть манящей, тягучей истомы, — Знаю, что к тебе ещё никто так не прикасался… — ласково шептали тонкие губы, приникнув к его губам, — Я не причиню тебе вреда… и ничего не сделаю без твоего согласия, — мужчина поцеловал Роззерфилда, играя с его языком так, что Парис зашелся в едва слышном, задыхающемся стоне от скрутивших пах острых ощущений. Он невольно подался бедрами вперёд, и Ли, чувствуя его жаркое бессилие, скользнул ладонями за пояс брюк, бережно лаская пугливо-чувствительное к чужим прикосновениям тело, после чего выдохнул: — Скажи мне… il mio amore… ты станешь моим этой ночью? — прошептал он, сплетаясь с подрагивающим в оковах желания юношей в дразнящем полупоцелуе и чувствуя агонизирующе-сладкий трепет его губ… обвивающие его за шею белые руки… как Парис привлекает его ближе к себе… Наконец-то он сломался.       — Д-да… — выдохнул тот, и Эйдн опустил его на спину.       Время, в котором растворялись минуты, то возникало, то вновь исчезало в темноте, как и происходящие события. Парис не мог точно сказать, когда ощутил в своих руках пылающее тело Эйдна. Кажется, он сам помог ему раздеться, в слепом возбуждении неловко сдирая обезумевшими пальцами неподатливую костюмную ткань и хрупкий батист под нею. Теперь под сравнительно прохладными пальцами он чувствовал подвижные и упругие мышцы спины, а если провести выше — текуче-тяжелый шёлк волос. Но ведь они обычно забраны, разве нет? Нет, сейчас всё наоборот: чёрное стало белым, запретное — дозволенным.       Ли крепко поцеловал Париса, одновременно прижимая стиснутые в кулаки руки к кровати, проглатывая и заглушая крик, наверняка переполошивший бы всех. Конечно же ему больно, но ничего, это не надолго…       — Постарайся расслабиться, любовь моя, — прошептал он, успокаивающе поглаживая Париса по волосам и прислушиваясь к его судорожному, громкому дыханию, — Всё пройдёт и после тебе станет хорошо, — несмотря на все неспешные приготовления, его херувим оказался достаточно чувствительным и ещё плохо управлял своим телом.       Немного погодя, тот последовал совету и очень скоро кулаки разжались; Эйдн выпустил изящные запястья из плена. Их удерживать не пришлось — тонкие пальцы сами нашли руку Ли и переплелись с его пальцами, словно боясь их отпустить. Шелковистая кожа — влажная в пылу разгоревшейся похоти… Выгибающееся от удовольствия и лёгкой боли отзывчивое тело и неудержимое желание никогда не выпускать его из объятий, слиться с ним воедино, упиваясь этими молящими о чём-то губами… Брать его нежно и неспешно, смакуя эту хрупкость и уязвимость, постепенно отодвигая границы дозволенного и снимая с наслаждением одну за другой печати скованности с этого трепетного мира, полного ещё нераскрывшейся чувственности и неги, но уже несмело разворачивающих свои лепестки под воздействием его жара…       Воздушный призрак, посланный, чтобы забыть все ночные кошмары, шепчущий что-то неразборчиво-нежное сквозь тщетно сдерживаемые стоны — таким запомнил Париса премьер, засыпая под утро.