Болеро

      Тепло…       Парис, постепенно выскальзывая из сонной дымки, но не открывая глаз, провёл пальцами по поверхности, на которой лежал. Приятная гладкость и мягкость хлопка. Она была кругом — простыни.       Ещё одно приятное ощущение — поглаживания. Кто-то перебирал его волосы. Кто-то…       Парис резко открыл глаза и поймал руку за запястье. Спустя мгновение он понял, кому она принадлежит, и его настигло осознание ужасной правды. Лицо, смотрящее на него — настолько гладкое, что напоминало маску… Эйдн Ли. Обнажённые плечи и грациозные, сильные руки переливались золотистой бронзой в пасмурном утреннем свете, лившемся из окна, а длинные пальцы, секунду назад ласкавшие его волосы, остановились и замерли. В самом их изгибе было удивление, не появившееся, однако, на лице. Когда Парис посмотрел на него, оно осталось непроницаемым. И он выпустил руку.       «Что с ним такое?» — Эйдн наблюдал за тем, как Парис — ещё некоторое время назад спавший слаще всех ангелов Господних, — отпрянул, словно дикая кошка и, кутаясь в простыню, отодвинулся в дальний угол кровати, прижавшись к деревянной резной спинке. И всё это время в прозрачно-голубых глазах сверкал такой страх, что Ли невольно почувствовал его отголоски у себя.       — Парис…       — Не приближайтесь! — крикнул он, словно обезумев.       — Ладно, — согласился премьер, — Что тебя так напугало?       — Вы… мы… нет…       — Что? — с живым интересом, словно они разговаривали о чём-то забавном, поинтересовался тот, опустившись на живот и подперев голову руками, — Хочешь сказать — занимались любовью? И что?       — Вы спятили?! — Парис вытаращенными глазами смотрел на хитрую улыбку на лице Эйдна, — Мы же оба мужчины!       — Тебя это смущает?       — Ещё как! Это противоречит всем приличиям, законам… я уже не смею упоминать о смертных грехах!       Ли засмеялся:       — Мы вместе провели ночь, а сейчас ты можешь вот так вот просто рассуждать о Боге и нормах приличия? Ты удивительно… сдержан.       — По-моему, это свойственно англичанам, — не глядя на него, отрезал Парис, — Хотя про вас такого не скажешь. Вы просто нечестивец… — и осекся, резко отворачивая лицо в сторону, не давая себя поцеловать приблизившемуся Ли.       — А кто сказал, что ко мне можно применять подобные мерки? — спросил Эйдн, с усилием поворачивая к себе за подбородок его голову.       — Вы разве здесь не живете? — процедил сквозь зубы Парис, но увидев, как мошеннически сузились чёрные глаза, понял, что попал впросак.       — Живу, но родина моя вовсе не Англия, а Италия, и потому я куда менее воспитан, извини, — он откровенно иронизировал. Роззерфилд в досаде его оттолкнул, вскочил с кровати и, собрав с пола разбросанную одежду, скрылся за ширмой.       Эйдну оставалось только улыбаться и качать головой. Его мать была права в отношении Париса — очень исправный мальчик, наверняка в детстве каждое воскресенье добросовестно посещал церковь, слушая проповедническую ахинею о добре и зле, давно уже не соответствующую правилам реального мира. Ли сомневался, что ночью, прижимаясь к нему всем телом, этот юнец думал о Боге и аде. И шептал так сладко он его — Эйдна имя, а не пространные молитвы и псалмы. Он воистину ангел, но настолько юный, что не может даже понять, где говорит правду, а где — наивно врет себе.       Когда Парис появился из-за ширмы — он был полностью одет и старался не смотреть на золотящееся среди белоснежных простыней тело премьера. Ему было страшно.       Он прошел к двери и взялся за ручку, намереваясь отпереть дверь и выйти прочь, чтобы больше не видеть Эйдна и не искушать понапрасну судьбу, но тут рядом с его головой мелькнула рука и прижала дверь.       — Дело не в приличиях, верно ведь? — прошептал ему сзади на ухо Эйдн Ли, — Ты просто боишься преступить установленные кем-то правила… — он провел пальцами от подбородка вдоль овала лица Париса, заставляя того слегка задрожать, — …предпочитая писанные на пергаментах радости жизни реальным. Ты боишься меня…       — Прекратите, — как можно резче оборвал Роззерфилд, — Я вас никогда не полюблю и вы это знаете! Более того, я вас ненавижу!       — Неужели? — искренне удивился тот и в голосе мелькнула улыбка, — Тогда я заставлю тебя меня полюбить. Ты сам мне об этом скажешь, ангел мой, — он убрал руку и Парис, дёрнув на себя дверь, выскочил из комнаты, поспешно спустился на первый этаж, вышел в сад и направился к беседке, скрытой среди переплетений тонких веток спящего в холоде винограда, чтобы отдышаться и успокоить мечущиеся в голове панические думы.       — «Этот человек… он просто дьявол! — вцепившись в волосы, мысленно закричал он, — Да как он смог… Как он посмел притронуться ко мне!.. Как он смог заставить меня покориться? Заставить сказать «да»?! Довел меня до такого состояния, что я не смог отказать!»       — «Я заставлю тебя меня полюбить», — вспомнил юноша слова и, обхватив себя руками, покрепче закутался в плащ. Его внезапно пробрал холод.       — «Это прозвучало, как угроза, — подумал он, — Он угрожал мне, но… не так, как обычно угрожают. Он поспорил со мной, заключил пари… — тут Парис внезапно расхохотался, — Какая самоуверенность! Неужели он и вправду думает, что я смогу полюбить мужчину, да ещё и на одиннадцать лет старше?! Да это же абсурд!» — и осёкся, пришпоренный фактами. Парис не мог не признать, что Эйдн выглядит необыкновенно молодо, лет на пять моложе истинного возраста. К тому же, он был красив. Красив той необычной, можно даже сказать, экзотической красотой, которая резко выделяется среди одинаково сдержанных и вежливых светло- или сероликих англичан, обитающих среди пасмурности дождей Лондона. От него же исходила пряная сладость летних ночей, полных безумной страсти и приключений. Похожее на маску лицо словно говорило само за себя: «Под этой кожей скрыта страшная тайна, и если вы не боитесь, то идемте со мной!» Хотел он того или нет, но вокруг него неизменно витал дух таинственности. И это вызывало любопытство.       Парис понял, что солгал не задумываясь о том, что он ни за что в жизни не смог бы влюбиться в Эйдна. Скорее, теперь он понял, что именно опасность этого и нависла над ним, а значит, он мог проиграть.       Наконец почувствовав, что замёрз, Парис решил вернуться в дом, зная и страшась встретить Эйдна Ли.       Проходя мимо столовой, он услышал голос Люси:       — Господин, это правда, что вы едете в Венецию?       — Успокойся, Люси, это ещё неизвестно. Я предпочитаю не загадывать, — весело отозвался Ли и Парис, не удержавшись, фыркнул. Веселится и хоть бы что!       — Парис, иди сюда! — позвал его Эйдн, очевидно услышав.       Делать нечего — там прислуга. Если он откажется, это будет выглядеть подозрительно. Вздохнув, Роззерфилд зашел в столовую и, отодвинув стул, сел, едва заставив себя не поморщиться — болела поясница. Он чуть ли не с ненавистью посмотрел на сидящего напротив него улыбающегося подлеца, по вине которого он теперь вынужден был терпеть все это.       — Господин Роззерфилд, а вам приходилось бывать в Венеции? — поинтересовалась Люси.       — К сожалению, нет, — покачал головой Парис, на секунду отвлекшись от визуальной казни хозяина поместья, — Но я слышал, что это весьма необычный город.       — Необычный?! — округлила глаза Люси, — Да он прекрасен! Я была там однажды. Город, где почти всегда витает ощущение праздника… Роскошные карнавалы, величественная барроканская архитектура, гондолы с поющими красавцами-гондольерами…- в порыве чувств она прижала поднос к груди и даже слегка подпрыгнула на месте, — О, это прекрасно! Самый романтичный город на планете… — Парису почему-то захотелось, чтобы она замолчала, и он украдкой столкнул со стола чашку. Услышав громкий звон, Люси отвлеклась от своих фантазий, и, сетуя на пасмурное утро, не дающее проснуться, принялась за уборку.       — Ах, я такой неаккуратный… — произнес Парис без выражения и начал подумывать взять ещё и вторую чашку, но на этот раз чтобы запустить ею в Эйдна, губы которого изогнулись в усмешке «я тебя насквозь вижу».       Ли пригубил кофе из чашки, чтобы избавиться от сухости во рту. Это диво, превратившее минувшую ночь в одно смертельно сладкое мгновение, и ещё час назад спавшее в его объятиях, теперь вновь превратилось в далекую холодную звезду, путь до которой долог, а возвращение на землю мгновенно. Эти бесчувственно-ироничные, но одновременно такие нервные слова: «Ах, я такой неаккуратный…», придавали ему восхитительный шарм и даже тот взгляд, которым он сейчас сверлил Эйдна, был бесподобен в своей страстной ненависти. Слегка припухшие губы, и без того яркие, теперь были абсолютно алыми, словно свежая, распустившаяся на заре роза и вызывали дикое, почти непреодолимое желание снова их поцеловать, соприкоснуться с их томительной прелестью хотя бы на секунду…       Тут Эйдн услышал треск и понял, что чашка из тонкого стекла, которую он держал в руке, лопнула, не выдержав давления пальцев.       — О, боже, мистер Ли, что с вами?! — Люси метнулась к нему с полотенцем, — Как вы смогли ее так… Это какой-то кошмар: почему сегодня все ломают посуду?! — она быстро собирала осколки, при этом непрестанно ворча, но Ли на нее совершенно не обращал внимания, будучи не в силах оторвать взгляда от Париса. Тот всё также смотрел на него, причём прямо в глаза, хотя раньше прятал их. В светлом взгляде было нечто, не поддающееся описанию: это можно было бы назвать вызовом, если бы он был осознанным. Пронизанное дикой страстностью, даже чувственностью выражение.       Премьер с огромным усилием заставил себя отвести взгляд. Мальчик играет с огнём.       «Возьми себя в руки, Эд, иначе ты накинешься на него прямо здесь!» — одёрнул себя Ли, и, стараясь не глядеть на Париса, вытер руки полотенцем, после чего вышел из столовой.       Теперь, когда Парис достиг в искусстве классического танца среднего уровня, он стал входить в основной состав непрофессиональной, находящейся на стадии обучения группы и занимался вместе с остальными юношами и девушками. Он по-прежнему наотрез отказывался от формы, которую носили все, кто занимался балетом, и в своих белых свободных одеждах выделялся на общем тёмно-синем фоне так же резко, как лебедь среди гусей. И не только одеждой. Во время одного из первых уроков Эйдн понял, как резко отличается его манера танца от манеры остальных. Она была более… живой и естественной, словно он выполнял все элементы не намеренно, а просто двигался, как душа пожелает — энергично и самозабвенно. Это было поразительно, и Ли пришла в голову тревожная мысль, что в группе он не приживётся. Было множество причин, и Маргарет Кри — с первой встречи по непонятным причинам невзлюбившая Париса, отнюдь была не главным аспектом опасений. Человеческая душа подобна яблоку — с одной стороны растет, а с другой подгнивает, подверженная смертным порокам.       Разумеется, другие юноши не могли не заметить, что из себя представляет Парис. Талантливый, красивый, гордый — в их душах взыграла зависть. К тому же, златовласый новичок не изъявлял желания ни с кем общаться, что делало его ещё более высокомерным в глазах этой избалованной молодёжи.       И вот однажды вечером, Эйдн, распрощавшись с учениками, вернулся в дом, поручив Парису закрыть флигель на замок после того, как все переоденутся и уйдут.       Прошло полтора часа, но юноша не возвращался, и Ли начал беспокоиться. Казалось бы, чего волноваться — класс расположен в роще, на территории поместья, но балетмейстера не отпускало едкое чувство тревоги. Наконец, не выдержав, он сам отправился туда.       В окнах горел свет непотушенных свечей и камина, стояла тишина. Зайдя в класс, Эйдн обвёл его взглядом и лишь спустя пару секунд заметил сидящего в углу юношу.       — Парис, ты что тут до сих пор делаешь? — спросил он, идя к нему через зал, но вдруг резко остановился: Парис поднял лицо от колен и Ли увидел струйками текущую из разбитых губ по подбородку кровь и красный след от удара на скуле…       Занятия подошли к концу и Эйдн Ли, попрощавшись со всеми, вышел из класса, попутно отдав ключи Парису.       — «Вот. Закрой, когда все уйдут», — сказал он и скрылся, а Роззерфилд принялся терпеливо ждать, пока все соберутся. Вот Элеонора Штейн уже уходит, громко прощаясь. За ней также последовали другие.       — А ты не уходишь? — вдруг услышал Парис. К нему подошли Брэм Дуллитл, Роджер Стенфорд и Фред Квинби, — Почему ты не переодеваешься? Ты живешь с Ли?       — Да, я живу в этом доме, — ответил Парис, чувствуя, как по коже прошел неприятный озноб. Они что-то задумали — они медленно подходили, загоняя его в угол.       — А кем ты ему приходишься? — деланно шутливо поинтересовался Фред.       — Не думаю, что вас это должно интересовать, — тон из холодного стал ледяным, и Парис почувствовал, как спина сама собой выпрямляется — в моменты опасности он почему-то всегда становился более надменным, чем в спокойном состоянии.       — Нас это не должно интересовать — вы слышали, господа? — Фред и остальные расхохотались. На заднем плане слышался стук каблучков — Маргарет Кри преспокойно поправляла прическу, делая вид, что не ведает о том, что происходит в двух метрах от неё, — Нет, мы желаем знать. И почему ты не носишь форму, как все? Что ты за птица такая, что возомнил, будто правила тебя не касаются?       Молчание.       — Что ты молчишь? Не желаешь разговаривать с нами — ничтожными смертными? — накручивал себя и остальных Квинби. — А ты красавчик. Знаешь что, принцесса, мы тебя пожалуй вылечим от немоты! — он схватил Париса за рубашку, — Поцелуем в уста! — и мелькнув, кулак Фреда ударил Роззерфилда в лицо, в кровь разбив губы. Затем еще один удар пришелся в скулу, возле виска и Парису показалось, что он ослеп — настолько острой была пришедшая боль. Третий удар — он же последний, пришелся в солнечное сплетение и юноша осел на пол практически без сознания, утратив способность дышать. В голове звенело, а в груди поднимались болезненные спазмы и приступы удушья.       — Идём. Сильно нельзя — после проблем не оберёмся, — сказал кто-то из них. Звук удаляющихся шагов, стук захлопнувшейся двери, и всё стихло.       Прострация.       Прошло неизвестное Роззерфилду количество времени и дверь снова открылась. Шаги.       — Парис, ты что тут до сих пор делаешь? — услышал он строгий, но с нотами тревоги голос Ли и, сделав над собой усилие, поднял тяжёлую голову. Видимо, увидев повреждения, Эйдн остановился и на его лице за доли секунды проявилось смятение, а затем и ярость. А после оно вновь стало спокойным, но взгляд чёрных глаз словно наполнился тяжестью.       — Они всё же добрались до тебя, — со вздохом промолвил Ли, — Что ж, я подозревал нечто подобное…       Парис не ответил. Ему было неимоверно сложно сейчас двигать даже глазами. Тело словно стало свинцовым.       — Как ты себя чувствуешь?       — Голова… — едва слышно сказал Парис и при каждом движении из губ начинала сочиться кровь.       — Понимаю, — Эйдн сел на пол и, приложив ладонь к затылку юноши, медленно наклонил его тело и опустил златовласую голову себе на колени, — Лежи спокойно, через несколько минут должно полегчать, — он достал из кармана сюртука платок и осторожно приложил его к кровоточащим губам. Парис поморщился — от прикосновения ткани защипало потрескавшуюся кожу.       Юноша в этот момент был похож на новорожденного вампира из готических романов.       — Вот так… — умиротворяюще прошептал Ли, промокая губы и вытирая испачканный подбородок, — Как же тебя угораздило так им попасться?       В ответ молчание.       — Почему ты не пытался защититься?       Немного помолчав, Парис ответил:       — Они меня окружили. Если бы я вступил в драку, так легко бы я не отделался — их больше. Да и… — он отвел взгляд.       — Что «да и»?       — Я просто хотел, чтоб они ушли.       Эйдн едва заметно улыбнулся. Презрение? О, нет, в тоне не было ни малейшего намека на грошовую возвышенность над другими. Он действительно ангел. Даже ценой собственной безопасности не захотел марать руки о грязь чужих пороков. Не коснуться даже пальцем тех, кто причинил тебе вред… Это кое-что, да значило: он был выше их слабостей и ценностей, понимая их ложность. Хотя по происхождению он был так же аристократичен, если и не выше статусом. Гротеск распределений тьмы и света в каждого человека непредсказуем — порой те, кому казалось бы предназначено быть благородными, вели себя как шакалы. Однако…       — Ты молодец… — Эйдн погладил Париса по волосам, — Однако в следующий раз всё-таки не давай им себя ударить. Я не хочу, чтобы тебя покалечили.       — Да, — рубашка юноши была испачкана кровью, а взгляд, устремленный куда-то в противоположный угол — мутным, словно сонным и отстранённым. Умирающий лебедь.       — Кармин. Когда придет время и ты начнешь выступать вместе со всеми на сцене, не забудь мне напомнить про грим карминного цвета, — сказал Ли.       На лице Роззерфилда появилось вопросительное выражение «зачем».       — Твоим губам идет цвет крови.       «Чёрт», — подумал Парис и сказал, быстро садясь:       — Спасибо, мне уже лучше, — и чуть не завалился набок — голова внезапно пошла кругом и резко замутило.       — Вот дурак, — хмыкнул Эйдн, укладывая его обратно, — Успокойся.       — Со мной всё в порядке!       — Не лукавь — ты побледнел, как полотно.       — Не.!       — Тихо… — Ли, взяв за подбородок, повернул его голову в сторону и легко, не причиняя боли, поцеловал в поврежденную скулу: — А то накажу, — в голосе звучала ласковая угроза.       — Извращенец! — ощетинившись, прорычал Парис, но сопротивляться всё же перестал, и Эйдн, рассмеявшись, взъерошил ему волосы.       Проговорив ещё примерно час, Парис почувствовал себя немного лучше, и, при помощи Ли добравшись до своей комнаты, лёг, почти сразу же провалившись в глубокий сон.