Болеро

      Из класса Парис не ушёл, продолжая заниматься, как и раньше. Не все ученики к нему питали неприязнь, однако он то и дело ловил на себе насмешливые взгляды виновников недавних событий, которым Эйдн пригрозил, что если подобное повторится, то им придётся навсегда покинуть группу.       Однажды после занятий, когда все собирались и уходили, к нему, шурша тёплой накидкой, подошла Маргарет Кри.       — Пойдёмте со мной, есть разговор, — сказала она.       — Говорите здесь, — холодно ответил Парис, и, видя как она подняла брови, продолжил: — Разве они не ваши друзья — что скрывать от них? — Маргарет посмотрела на разговаривающих между собой учеников и, внезапно разозлившись, выпалила:       — Вам же хуже станет, если они узнают! Их это не касается — только меня и вас! — Парис внимательно посмотрел на девушку. Нет, она не лгала.       — Хорошо, — они вышли из корпуса и Маргарет, углубившись в рощу, вывела его на мощёную камнем площадку с двумя скамьями, после чего, остановившись, обернулась. Вокруг стояла звенящая тишина.       — Зачем вы меня сюда привели? — спросил Роззерфилд.       — Я хочу знать, — промолвила Маргарет, — какие отношения связывают вас и Ли? — она сверлила его из-за плеча тяжёлым взглядом — куда более холодным, чем февральский мороз.       — Что вы имеете ввиду? — расширил глаза Парис.       — А то сам не знаешь! — теряя самообладание, внезапно закричала она, и Роззерфилд увидел, как карие глаза наполнились слезами ярости, — Я вижу, как он на тебя смотрит! На меня он никогда так не смотрел!       — Ты… вы ошибаетесь, — выдавил юноша, чувствуя смятение. Да, он знал, что за «отношения» связывали его с Эйдном, но не предполагал, что это так заметно. Маргарет каким-то образом догадывалась о тайне, но почему же он сам никогда не замечал никаких явных признаков?!       — Не смейте мне говорить, будто я ошибаюсь! — продолжала девушка, — Не пытайтесь заморочить мне голову! Или вы такой дурак, что не замечаете ничего вокруг?! — она подошла и ткнула его пальцем в грудь, — Сколько бы я ни старалась быть лучше, угодить ему, он никогда не смотрел на меня с таким… восхищением. И что он в вас нашёл?! — самовлюбленном гордеце, нагло не признающим никаких правил?! В кого вы его превратили? Заставили забыть о том, кто он есть на самом деле!       — И кем же он должен быть по-вашему? — процедил Парис, со сдерживаемой яростью глядя на раскрасневшуюся девушку.       — Абсолютно нормальным мужчиной, а не моральным уродом! — выпалила она. От злости её трясло.       Тут внезапно Парис почувствовал, как на лице против его воли появляется жестокая улыбка:       — А что значит «абсолютно нормальный», если абсолют недостижим? — Маргарет осеклась, глядя на него каким-то пустым взглядом. А Роззерфилд продолжал: — Вот как: вы не знаете ответа. И с чего вы взяли, что имеете право решать — нормальный он или нет? — он ощущал странную боль от собственного горького смеха, звучавшего в ушах, — Между нами нет никаких «таких» отношений. Он мне не нравится. И оставьте его уже в покое, мисс — неужели не видно, что вы ему не нужны? Вы только зря унижаетесь — он не оценит ваших жертв. Такие самовлюбленные эгоисты, как он не способны на постоянство и не знают сострадания к чужим чувствам… — откровенная, жестокая ложь, но пора уже положить всему конец. Этот заколдованный круг никогда не будет порван, если не уничтожить всё сейчас. Парис смотрел, как по побледневшим щекам девушки скатываются слезы, и продолжил уже мягче: — Маргарет, послушайтесь меня — уходите. Я вижу, что вам не нравится заниматься балетом. Не заставляйте себя, не нужно, ибо все ваши усилия лишь пропадут даром.       — Что вам-то с этого?! Вы просто ненавидите меня, — процедила она, — Вы сами хотите быть с ним, потому меня отговариваете, — она увидела, как лицо мальчишки исказилось не то в растерянности, не то в затаённом испуге.       — Нет! — ответил он, — У меня нет причин вас ненавидеть, ведь нас никогда ничто не связывало! Но я вижу, как вы переживаете, в итоге не получая ничего, и мне от этого… нелегко. Видит Бог, я бы не хотел оказаться на вашем месте, — эта правда обожгла ему горло, однако он наконец высказал всё. Теперь выбор был за Маргарет.       Как же девушка хотела разозлиться, желала захотеть убить этого мальчишку в белой одежде, кожа которого побледнела от холода, но не смогла. Единственную потребность, которую она сейчас испытывала, глядя в предательски прекрасные глаза, это расплакаться подобно маленькой девочке. Как этот негодяй смеет только смотреть таким до отвращения праведным, ханжеским взглядом! как он смеет заставлять еë чувствовать себя без вины виноватой!       — Я… — едва слышно проронила она, чувствуя, как исчезают все бастионы её воли и уверенности, разрушенные всего несколькими словами. Он… Этот мальчишка… — она в беспомощности смотрела на застывшее лицо в золотой раме волос. Его она уже видела — на фресках храма, в светлый час служения. Её глаза внезапно округлились: — Господи, прости меня! Да ты ненормальный! Ненормальный! — она упала на колени и уткнувшись лицом в них, зарыдала, — Ты всё разрушил! И ради чего?! Чтобы ни было между вами — всё это ложь! Если бы ты не появился, все было бы хорошо!.. Ты появился… откуда ты появился?! Откуда ты упал?!.. Как ты смеешь! Как… смеешь… — Парис замер, ошарашенно глядя на беснующуюся девушку. Она словно сошла с ума — горько бормотала что-то бессвязное, раскачиваясь из стороны в сторону, то проклиная его, то прося прощения, при этом совершенно убитая отчаянием. Каждый новый возглас словно прижигал его раскаленной кочергой.       — Хватит, — наконец не выдержав, сказал он, поднимая её на ноги. Маргарет, плача, уткнулась ему лицом в грудь, так сильно сжав пальцами плечи, что у юноши от боли защипало в глазах, — Вы достойны лучшего. Идите и больше не разменивайтесь на минутные желания, — он отодвинул её от себя и вытер рукавом мокрые щёки девушки.       — Ненормальный… — тихо прошептала она, грустно глядя на юношу, — Вот увидишь, ты разрушишь его жизнь, — и, медленно повернувшись, зашагала прочь из рощи в сторону дороги.       — Прощай, — ответил, глядя ей вслед, Парис. _____________       На следующий день он не мог найти себе места. Слова Маргарет беспокоили его.       «Вы просто ненавидите меня. Вы сами хотите быть с ним, потому меня отговариваете!..»       «…Вот увидишь, ты разрушишь его жизнь».       Нет, он совершенно не питал к ней ненависти или неприязни, но вот хотел ли он, чтобы она оставила Ли в покое только потому что…       Парис потряс головой, глядя в свою чашку, где в коричневой жиже отражалось его собственное лицо. Он не желал думать об этом, боясь, что правда может оказаться совсем не такой, какой хотелось бы.       — Господин, что с вами? Вы так и не притронулись к завтраку, — обеспокоенно спросила Люси, — Вам нездоровится?       — Нет, просто не хочется. Прости, Люси, — ответил Парис.       — Ну что вы, это же моя работа… — смущенно пробормотала она и убрала тарелки с нетронутой едой, — Может, вызвать лекаря?       — Нет, я, пожалуй, пойду спать, — отказался юноша и, встав, вышел из столовой. Да, покой — это то, что сейчас необходимо.       Открыл глаза он от прохладного прикосновения к лицу. За окном клубился тёмно-серый день с присущей ему зимней пасмурностью, однако, было жарко, как в аду.       — Что вы здесь делаете? — спросил Парис, глядя на Эйдна из-под полуприкрытых век. Они почему-то отяжелели и каждый звук, подобно колокольному звону, отдавался гулом в ушах.       — Тише, у тебя жар. Люси сказала мне, что ты нездорово выглядел за завтраком и я послал её за лекарем. Почему ты снова на холоде без плаща был?       — Не был. Я не болен, — вяло возразил юноша, — Совсем необязательно было приходить и посылать куда-то Люси. Я просто устал, — он не знал, что будет, если Ли узнает о его разговоре с Маргарет, и потому молчал об этом, предпочитая правде нелепые отговорки.       — Врёшь, — Эйдн наклонился и поцеловал его в губы. По сравнению с руками они казались Парису едва ли не горячее своих собственных, и он ощутил смутное беспокойство и приятную боль, появившуюся где-то в груди и разлившуюся по всему телу.       — Температуру измеряют не так. Вы перепутали губы со лбом, — процедил Роззерфилд, но желаемого раздражительного тона не вышло. Слова прозвучали нервно и как-то неуверенно — он не мог отвести взгляда от лица смеющегося Эйдна.       — Прости, ангел мой, я не удержался, — ответил Ли и, прекратив веселиться, погладил его по щеке, пристально и как-то странно глядя в глаза. Парис поёжился. Было в этом взгляде что-то, не предвещающее ничего хорошего, — Просто давно не видел тебя в постели, мой маленький херувим, — подозрительно ласковый, будто мстительный тон.       Тут дверь открылась, и в комнату вошел седеющий мужчина с кожаным ридикюлем.       — Мистер Ли, прибыл лекарь! — доложила Люси, появляясь вслед за доктором.       — Очень вовремя… — пробормотал Эйдн, и Парису в этих словах послышался сарказм.       «…Просто давно не видел тебя в постели», — Роззерфилд впервые порадовался, что при температуре заметить бросившуюся в лицо кровь не так-то и легко.       — «Наглец, каков наглец!» — злился он, вполуха слушая лекаря, который ему что-то говорил.       — Люси, после того, как наш господин Роззерфилд поправится, выведи на мороз и вылей на него ведро ледяной воды. Это приказ, — направляясь к двери, вдруг сказал Эйдн.       — Что?! — все непонимающе уставились на него с нескрываемым удивлением, — Вы шутите?       — О, нисколько, — беззаботно отозвался Ли и на сей раз на его лице не было улыбки.       — Но, почему? И вам не жалко…       — Такие, как я не знают сострадания к другим, — он внезапно расхохотался. Казалось, он пошутил, но было в этом смехе что-то сардоническое и пугающее. Мужчина вышел, захлопнув дверь, оставив после себя звенящую тишину и чувство смятения в душе.       — Что… что такое с господином… не понимаю… — пробормотала Люси, — За что он так?.. — она робко, опасливо покосилась на сидящего юношу, застывшего, подобно статуе.       — Э… ну, ладно, вы пока лягте, а я выпишу вам одно лекарство, — разряжая обстановку, пробормотал лекарь, цепляя на нос пенсне, — Оно поспособствует вашему скорейшему выздоровлению…       Но Парис едва ли внял ему. Все звуки стали глухи, а слух туп с того момента, как хлопнула дверь. Никто не понял смысла слов Эйдна, зато Роззерфилд осознал их принадлежность быстрее, чем премьер договорил фразу.       — «Он слышал наш разговор!», — Парису казалось, что от растерянности и стыда слезы вот-вот хлынут из глаз, а ком раздавит горло. За эти мгновения он сто раз пожалел о сказанных тогда словах. Но ведь они не являлись правдой, и были нужны лишь затем, чтобы Маргарет перестала преследовать их обоих! А он…       «…не знал, что это ложь, — Парис закрыл глаза, стиснув в кулаке расшитое серебристыми ирисами одеяло, — Но даже если так, то это все равно слишком жестокие слова. Он их не заслуживал даже при таких обстоятельствах».       — Я прошу вас всех выйти, — громко сказал он, и, что-то говорящие, Люси с лекарем замолчали на полуслове.       — Что, господин, простите? — переспросила Люси.       — Выйдите, пожалуйста, из комнаты, — терпеливо повторил Парис, глядя куда-то в складки одеяла и едва сдерживаясь, чтобы не закричать и не наделать очередных глупостей.       Люси и мужчина в пенсне поспешили выйти, озадаченно поглядывая на него. Взгляд Люси, как показалось юноше, был слегка обиженным. Он понял, что, несмотря на все его потуги к сдержанности, слова вышли слишком грубыми. Но сейчас было не до того. Перед Люси, как-нибудь ненавязчиво, он извинится потом.       Он вскочил с кровати. Быстро одевшись, вышел из комнаты, но, обойдя дом вдоль и поперёк, Ли так и не нашёл.       «Уехал?» — на выходе из дому Парис схватил с вешалки первый попавшийся под руку плащ — светло-серого цвета, слишком лёгкий для такой холодной погоды и вышел в сад. Он догадывался, где искать Эйдна. В подобных случаях люди ищут тех, кому можно безоговорочно доверить любую тайну, кто одним лишь своим существованием может подарить утешительное ощущение не-одиночества. Если он не ошибётся в своих предположениях, значит хоть сколько-то, но походит Эйдн Ли на обычного человека с естественными потребностями, которого он в состоянии понять.       — «Но разве меня самого можно назвать типичным?» — подумал Парис, идя через скопища деревьев по направлению к конюшне.       — «Ты ненормальный!» — словно отражаясь от мёрзлых стволов деревьев, звучали в ушах слова Маргарет Кри. Но, почему он был ненормальным, Парис не понимал. Что такого «ненормального» было в его поведении? Разве стремление помочь запутавшемуся человеку разорвать связывающие его нити отчаяния — странное желание? Люди совершенно разучились доверять друг другу, думая, что принятие чьей-то доброты — это влезание в долги или обман.       Тем не менее, протянув руку помощи одному, он больно ударил другого. Теперь нужно как-то исцелить эти раны, если ему позволят это сделать. Что-то подсказывало юноше, что человек, перевернувший страницу его жизни на новый, не испачканный копотью и грязью лист, был куда более чувствительным, чем казался внешне. Не мог танцевать и создавать столь завораживающие танцы человек, обеднённый чувствами — это невозможно.       «Я должен извиниться перед ним, объяснить всё…», — Парис заглянул в конюшню, но она была пуста. Не было ни Обсидиана, ни Ли. Почему-то Роззерфилду стало тревожно. Ли, определенно, недавно, если не только что, был здесь, но куда он делся? Где его теперь искать? Зачем он куда-то уехал?       Выйдя на улицу, юноша услышал конское ржание где-то в посадках и побежал туда, откуда донёсся звук.       Увидев вдалеке чёрные силуэты коня и всадника, он остановился. Кричать было бесполезно — или не услышит, или не остановится. Тогда Парис сунул два пальца в рот и оглушительно свистнул, как свистят при объездке лошадей. Этому приему его обучил мистер Сильви, когда в прошлый раз Парис приходил навещать коня.       Похоже, Обсидиан его услышал, резко остановился и повернулся так, что Ли едва удержался в седле. Всадник наклонил голову вбок, словно бы что-то спрашивая у животного, а затем поднял взгляд, и Роззерфилд готов был поклясться, что смотрел он прямо на него — такую же тёмную фигурку, видневшуюся на фоне белого снега среди гущи деревьев вдали. Парис быстрым шагом направился к всаднику и, приблизившись, сказал:       — Спешивайтесь, господин Ли. Я хочу с вами поговорить.       — Зачем ты вышел на улицу, у тебя же жар?       — Я знаю… — Париса пробирал то горячий, то холодный пот и отчаянно знобило, — Поэтому не вынуждайте меня более оставаться на холоде. Чем быстрее мы поговорим, тем лучше, — юноша знал, что храбрится, потому что выражение лица премьера сейчас было поистине пугающим своим полным отсутствием вообще каких-либо чувств. Роззерфилду было бы куда легче видеть зверскую ярость или обиду, чем эту бронзовую маску с чёрными прорезями глаз.       Эйдн соскочил с коня и повернулся к воспитаннику.       — Вы слышали наш с Маргарет разговор, — сказал Роззерфилд, — И поняли всё неверно.       Тут по губам Ли скользнула кривая усмешка:       — Начнем с того, что ваш разговор я не слышал, и не имею ни малейшего желания знать, о чём он был.       — Как? — Парис замер, непонимающе глядя на премьера, — Но откуда вы тогда…       Эйдн сунул руку под плащ и, достав конверт, молча протянул его Парису. Тот взял его и развернул письмо.       Уважаемый мистер Ли,       Я, Маргарет Элизабет Фредерика Кри, с текущего дня навсегда завершаю свои занятия балетным искусством под вашим руководством.       Подпись с завитушками. А ниже шло продолжение, уже явно неофициального характера:       Причиной тому послужили многие обстоятельства, но прежде всего вы сами. Я вам солгала: я никогда не мечтала стать великой балериной и покорять театры мира. И тяжелее всего мне было выдерживать весь град той немилости, что вы обрушивали на мою голову каждый божий день с того самого момента, как я сказала, что люблю вас. Неужели любить — это преступление, достойное такого отвращения? О, вы поистине жестоки, и я презираю вас всей душой за вашу бесчувственность! Я, наверное, никогда бы не решилась уйти, если бы не слова воспитанника, живущего с вами, которые помогли раскрыть мне истинное лицо вашей милости. Как же я могла так ошибаться…       «Такие самовлюбленные эгоисты, как он, не способны на постоянство и не знают сострадания к чужим чувствам…», — сказал он мне тогда, и теперь я понимаю, что это именно так. Теперь будьте счастливы и вздохните свободно, потому что больше вы меня не увидите и я постараюсь забыть вас и вымести из своей памяти также, как выметают с порога сгнившие листья.       Прощайте, мистер Ли.

      Маргарет Кри.

      Парис безмолвно смотрел на ряды строк. Он не мог пошевелиться — все слова куда-то подевались, образовав в голове звенящую пустоту.       — Неужели… — раздался голос Эйдна Ли, — …ты и вправду считаешь, что знаешь меня настолько, чтобы говорить такие вещи?       — Послушайте… — выдохнул Парис, с трудом выталкивая воздух из легких, — Всё было совсем не так…       — Ты этого не говорил?       — Нет, говорил.       — Прекрасно. И что тогда ты хочешь мне объяснить?       Парис поднял голову и наконец решился посмотреть в лицо премьеру:       — Я солгал, — лицо Эйдна приобрело вопросительное выражение и Роззерфилд продолжил, вновь опуская глаза: — Я солгал ей. Я не должен был говорить этого… такие подлые вещи… за глаза, даже… если того требовали обстоятельства. Я… — он задыхался, отчаянно пытаясь побороть то ли болезненную одышку, то ли волнение и чувство вины, — Нужно было избавить нас всех от нитей этих отношений, по вине которых могло в итоге случиться что-то плохое. Простите меня, сэр. На самом деле, я не думаю, что вы такой. Совсем наоборот… — тут он осёкся, потому что внезапный удар спиной о дерево перебил на мгновение дыхание, а губы потонули в требовательном поцелуе, заставляя вспомнить о кофе и корице. Жаркий, влажный, немного горьковатый, но больше сладкий, он казался на морозе желанным, как оазис в пустыне, но Париса словно отбросило пружиной — он оттолкнул Эйдна и, не успев осознать, что делает, влепил ему пощечину.       — Что вы себе позволяете?! — крикнул он, — Я всего лишь извинился, а не..!       — Мне казалось, что ненависть не должна терзаться чувством вины, — проведя рукой по горящей щеке, с чертовско́й улыбкой сказал Эйдн, — Тем более, такой острой и чувственной.       — Я всего лишь повел себя, как порядочный человек! — отвернувшись, выпалил Парис и двинулся по направлению к дому, зная, что Ли идет за ним по пятам, — Я ответил за свои проступки, а вы всё извратили! Впрочем, как и всегда! — он в раздражении пнул попавшийся ему под ногу камень и тот отлетел в сторону конюшни.       — А ты думал, что в этой войне только тебе дозволено нападать? — хмыкнул черноволосый и Роззерфилд буквально лопатками почувствовал, как растянулись тонкие губы в хитрой улыбке.       — Я вас не пытаюсь изнасиловать по сто раз за день! — прорычал Парис как можно тише, но так, чтобы Эйдн услышал. Спустя мгновение он пожалел, что сказал это, потому что его тело вдруг обхватили руки в чёрных перчатках и стиснули в объятиях с такой силой, что у Париса перехватило дыхание и он замер. Наверное, именно так чувствует себя мышь, попав в кошачьи лапы.       — Изнасиловать?.. Да что ты? Неужели ты думаешь, что до сих пор ходил бы таким аккуратным и цветущим, словно новорожденный ягненок, если бы я захотел тебя взять силой? — шёпот щекотал ухо и шею, и юношу охватывал то жар, то холод, смешанный с вкрадчивой жутью мгновенными волнами попеременно прокатывающийся в каждой клетке, — О, нет, друг мой, как ты и сказал, я пытаюсь вести себя как порядочный человек… — рука с длинными пальцами проскользила по груди Париса и, спустившись вниз, слегка надавила на пах. Парис задохнулся, — Однако, ты видел себя со стороны? Сложно оставаться джентльменом, как того требуют нормы, когда рядом столь пленительный ангел, чьё тепло ты познал уже однажды… — у Париса подогнулись колени и он, обессиленный ощущениями, опустился на землю, моля лишь о том, чтобы эти руки лучше бы убили его, чем так изводить преступными удовольствиями. Хотелось лечь в снег, чтобы хоть немного остудить тот жар возбуждения, который, смешиваясь с жаром болезни, сжигал его тело изнутри.       Закусив губу, Парис откинул голову назад, на плечо Ли, чувствуя, как обнаженные от перчаток пальцы скользят по его щеке и шее, попутно искусно лаская пробудившийся орган сквозь брюки, а собственные разомлевшие уста, вопреки усердию зубов, сами раскрываются навстречу поцелую. Тело желало, а нравственность противилась, язвя исподтишка со злорадством беззубой старухи и подначивая оттолкнуть источник наслаждения.       — Нравится, любовь моя, не так ли? — прильнув губами к его мочке, прошелестел Эйдн. Шёпот дьявола над ухом, противиться которому бесполезно, но Парис все же попробовал:       — Н-нет…       — Лжёшь, пакостник, — влажные зубы слегка куснули за нежную плоть и юноша не смог сдержать стона, внезапно сорвавшегося с губ. Он выдал себя, в чём дал ему удостовериться тихий смех Ли, который, развернув воспитанника к себе лицом и обняв за плечи, укутывая в теплый бархат плаща, впился в страждущие губы.       Обвив руками сильное тело под накидкой, Парис приник к Эйдну ближе. Над этим слепым, доверчивым влечением он был не властен. Каждый нерв жаждал нежных прикосновений, ласк, избавления от всесжигающего желания. Вместе с тем, его не оставляло ощущение, что он плавает в горячечном бреду — всё казалось нереальным, расплывчатым и слишком, слишком приятным, чтобы здравый смысл Париса согласился с этим.       Целуя Роззерфилда, Ли буквально слышал его мысленные мольбы. Они были в каждом его движении, в том, как скользили жемчужные пальцы по торсу, в страстном учащенном дыхании, в горячих нежных губах, что уже не по-святому жадно крали поцелуи с его губ, вынуждая забыть обо всём, даже о зверском холоде и горячке, в которой Парис ещё пребывал. Если этот исполненный чувственности ангел заболеет и умрёт, Эйдн этого не переживёт.       Потому, не прекращая целовать и отвечать на сумбурные поцелуи, премьер поднялся на ноги, увлекая за собой Париса и заставляя его встать.       — Тише, любовь моя, остановись, — с ласковой улыбкой, мягко усмирил он его, поглаживая большим пальцем карминные губы, глядя в затуманенные страстью безумные глаза, — Нам нужно вернуться в тепло, иначе твоя болезнь может обернуться осложнениями.       — О… сложнениями? — выдохнул Парис, словно никак не мог прийти в себя.       — Здесь слишком холодно, ангел мой. Пойдем в дом, — Эйдн поплотнее завернул Роззерфилда в плащ и они вскоре добрались до поместья.       Остановившись перед дверью чёрного входа, Эйдн приподнял лицо Париса и запечатлел на его губах ещё один глубокий, нежный поцелуй.       — Как же сладки твои уста, giovane ragazzo… — отстранившись, с лёгкой улыбкой сказал он, — Я запомню их, когда ты вновь совершишь своё ежедневное преступление, — он отпустил его и открыл дверь.       — Преступление? — непонимающе глядя на него, переспросил Парис. После этих поцелуев и ласк он чувствовал себя абсолютно беспомощным, бесхитростным, словно обнажённым. Очищенным.       — Когда наденешь маску неприязни. В Венеции существует закон — в повседневной жизни запрещено носить маски на людях. Только во время карнавальной ночи, — ответил Ли и его лицо стало похоже на бронзовую маску-лярву от осветившей его улыбки. С этими словами он скрылся в темноте лестницы, ведущей в дом.       «Маску? — Парис смотрел на то место, где исчез Эйдн, — Маска — неискренность, обман… Маска неприязни — фальшивая неприязнь?.. — он схватился за голову, наконец выйдя из этого полусна-полуяви, — Дьявол! Как я мог… снова?!. Этому подлому развратнику, по которому давно тюрьма плачет! — захлопнув за собой дверь, Парис проследовал в свою комнату, яростно проклиная хозяина поместья и те неведомые силы, что дают ему власть, — Кто ещё из нас преступник! Совратил и рад, педераст проклятый!»       День уже сменился вечером и сумерки, сгустившиеся за окном, плескались в лучах кроваво-красного заката. Парис смотрел на это зрелище, лёжа на подушках и не мог заснуть, хотя чувствовал приятную усталость и слабость во всём теле. Печати тысяч поцелуев горели на его лице, шее и руках, и исцелить их могло только наркотически обезболивающее прикосновение губ, чтобы затем эти ожоги вновь разъярились с новой силой.       — «Почему… Это же неправильно… противоестественно», — Парис закрыл лицо руками. Вид у него, должно быть, тогда был самый жалкий, если попытаться посмотреть глазами Ли. Но, в те моменты он был готов на всё, лишь бы Эйдн не прекращал своих искусных, полных топкого тепла ласк. Даже вопреки своей неопытности в науке сладострастия, Парис мог бы с уверенностью заявить, что именно о таких мужчинах, как Ли говорят «хорош в постели». Много, стало быть, женщин у него перебывало, раз он научился таким вещам. А может, и не женщин… — Парис повернулся и уткнулся носом в подушку, сам устыдившись своих мыслей. В борделе Мадам Баттерфляй никому не удалось прикоснуться к нему подобным образом, хотя пытались, и не раз. Но здесь, даже свершив подобное грехопадение, он не чувствовал себя несчастным и нечистым, не испытывал даже сотой части того отвращения к Эйдну, чем то, что вызывали у него надушенные дорогим парфюмом приходившие в «особую» комнату похотливые джентльмены и дамы. Несмотря на то, что Эйдн, безусловно, страстно желал его, на нём не было той скользкой моральной грязи, что Парис ощущал в предыдущих случаях. Было только тепло — ласковое тепло с уже ставшим привычным кофейным ароматом. Эйдн Ли не был гадким человеком, из тех, что давно лежат прогнившими трупами на дне всевозможных пороков. Просто он по непонятной причине стоял выше общепринятых норм морали и предрассудков, от чего вся ситуация менялась в корне и становилась… пугающей. Пугающей от своей странности и нетривиальности. Но, разве времена меняются не поэтому, не благодаря этим непривычным вещам, к которым все рано или поздно привыкают и перестают обращать внимание? — Парис вздохнул.       К этому привыкнуть невозможно. ____________       Морской лагуны перламутром       Светясь под плещущие звуки,       Навстречу солнечному утру       Простёр Венерин город руки.       Там купола над волн лазурью       Чредой округлых очертаний       Вздымаются, как девы груди       В пылу любовных воздыханий.       Мой челн подплыл к свай темных ряду,       Где никнут утренние тени,       И вверх к роскошному фасаду       Ведут из мрамора ступени.       Эйдн перевернул страницу сборника Готье. Прекрасные стихи, но даже они не могли отвлечь, унять тот шквал чувств, что бушевали внутри. Обычно чтение помогало успокоиться, найти точку опоры, но не сейчас.       Он в очередной раз не сдержался и вкусил райскую амброзию алых губ, а в голове до сих пор стоял образ волнительно сверкающих из-под пушистых ресниц голубых глаз. Узнай в его семье об этой тщательно скрываемой страсти, поднялся бы скандал. Особенно мать… Она не пережила бы.       Ли нахмурился, пытаясь отогнать тени прошлого, проносящиеся в голове. Она никогда не должна узнать о чём-то подобном. Это был бы для неё жестокий удар.       Он и сам не ожидал, что его душой и телом завладеет кто-то вроде этого светлоликого Амура. Всегда вокруг него крутилось много красивых и изысканных женщин, в юности — даже мужчин, которых он неизменно избегал, стремящихся завладеть его вниманием, однако, по большей части, все они ему смертельно надоедали, не более того. Никого ещё он не желал так страстно, как этого юнца с гордым изгибом бровей, со светлым, чистым взглядом, с алыми, как шотландская роза губами. Это наваждение не отпускало его с того самого дня, как он оказался в комнате на втором этаже «Мадам Баттерфляй». Кто бы мог подумать, что в борделе можно найти ангела… — премьер невольно усмехнулся. Ирония судьбы, такая ирония… Библия уже перестала отражать действительное положение дел и многочисленные службы в церквях превращаются в глупый фарс, пышные речи, построенные на ирреальности красивых мифов и старых устоев. В то время, как за стенами храмов и монастырей всё обстояло строго наоборот: черти пируют за королевскими столами, а ангелы теряют всё и стоят на паперти. К чему проповеди, если не делается ничего, чтобы претворить их в жизнь? Святы слова, но грешны поступки. Не потому ли все тешат себя иллюзиями, что слишком больно смотреть на правду? И сколько ещё херувимов оказывались в беде, подобной той, что выпала Парису? Как знать — возможно, небеса изрядно уже опустели и ясный прежде Рай затягивает туманом?       Один из их изящных посланников теперь в его доме и заключённое пари постепенно начинает иметь свою силу — сегодня, видимо не сознавая, Парис сам поцеловал его. И это было поистине сладостно… До этого он лишь отвечал на поцелуи или же вовсе отталкивал Эйдна. Премьер заметил, что юноша старался не прикасаться к нему по собственной инициативе — будь то просто случайное прикосновение или объятие. Причины такого поведения мужчина не знал. Но не было похоже, что Парис испытывал отвращение. Здесь что-то другое… Двустороннее. Что-то, глубоко скрытое в глубинах его души, доверие которой Эйдн намеревался заполучить.       Премьер захлопнул книгу.