Болеро

      С наступлением весны среди членов основного, крупного кордебалета, в состав которого Парис стал входить только недавно, начались волнения по поводу выступления в Италии. Юноша искренне не понимал причин для их тревоги — таких профессионалов он никогда ещё не встречал. Ученики частного обучения у Эйдна и в подметки им не годились. Это были настоящие молодые таланты с превосходно отточенными техниками исполнения элементов. И раз уж они танцевали на балу перед самой Её Величеством, то уж выступление в Италии не должно было вызвать у них особенных сложностей. Куда большее волнение испытывал сам Парис. Ему предстояло через две недели впервые выйти на сцену. Хотя они и танцевали все в группе, что было, несомненно, легче, нежели сольное выступление или выступление па-де-де, но всё равно пальцы рук невольно пробирала дрожь при мысли о выходе на большую сцену. К такому он был не готов морально, хоть техники были отработаны, а к коллективу он почти привык.       Ли же находился в приподнятом настроении: вероятно, скорое возвращение на родину благотворно влияло на его состояние духа.       — Волнуешься? — как-то спросил он его в утро перед отъездом. Им предстояло отплыть на корабле, и Париса терзали сомнения в том, что он перенесёт качку. Но деваться было некуда, и юноша постарался не думать о неприятных моментах грядущего путешествия.       — Что вы имеете ввиду? — уточнил он. Эйдн улыбнулся, блеснув белыми зубами:       — О выступлении.       — Ах, это… — он вздохнул, — Да, конечно.       — Почему?       — Не знаю. Просто страшно.       — Волнение — это нормально, — балетмейстер встал с обитого красным бархатом кресла и отправил прежде читаемую им книгу обратно на полку — они сидели в библиотеке и коротали время до часа, когда нужно будет отправляться в порт, — Главное, чтобы не сильное, иначе можно забыть всё, чему тебя учили, — он изучающе скользил взглядом по книжным корешкам, выбирая новый том.       — Благодарю, вы умеете вогнать в меланхолию, — проворчал Парис, медленно, почти бездумно перелистывая страницы книги, названия которой он уже не помнил. Юноша не мог сосредоточиться ни на чём. Все его мысли были прикованы к грядущему путешествию. Эйдн рассмеялся:       — Прошу меня простить. Я всего лишь тебя предостерёг.       Парис закрыл книгу и, отложив, спросил:       — На какой срок мы отправляемся в Венецию?       — Недели на две, может больше. Как карта ляжет, — отозвался Ли.       — Долго.       — Тебе понравится, — выбранный фолиант его не устроил и премьер, возвратив его на место, повернулся к Парису, — Мы попадаем на время карнавала — а это шикарное зрелище, — странная, словно неосознанная улыбка появилась на тонких губах, придав смуглому лицу несколько загадочное выражение: — Англия, когда я приехал сюда, показалась мне ужасно формальной, скучной, чёрно-белой и чересчур прямолинейной по сравнению с Венецией.       — Зачем тогда вы покинули родной город, раз вам там было хорошо? — спросил Роззерфилд. Несмотря на то, что он родился в Англии и любил её как Родину, юноша почему-то поверил Эйдну. Что Венеция — особенный город.       — Так было нужно, — Ли посмотрел на него и тут же отвёл взгляд. На его лицо набежала мрачная тень, — Иногда обстоятельства складываются не так, как нам хотелось бы. Моей матери нужно было сменить место жительства, иначе это плохо сказалось бы на её здоровье, — и тут, словно опомнившись, он отогнал нахмуренность и взгляд прояснился, — Но, всё в прошлом. А оно и должно им остаться.       Напольные резные часы пробили, возвещая о наступлении двух часов дня.       — Собирайся, Парис. Я сейчас вернусь, — он вышел из книгохранилища и, пройдя в свой кабинет на первом этаже, надел поверх жилета чёрный сюртук.       — Уолтер! — позвал он, — Уолтер!       — Да, господин? — дворецкий появился в дверях кабинета с чёрным макинтошем, висящем на руке.       — Ты остаёшься за главного на время отъезда, хорошо? — спросил Эйдн, ища что-то в ящиках стола.       — Да, господин.       — Следи за Изабель и Мэри, чтобы они не наведывались в погреб, а то от их комнат я слишком уж часто ощущаю винные пары.       — Да, господин.       — И… ты не видел мой несессер с документами?       — Сэр… — Эйдн обернулся. Уолтер извлёк из-под его накидки синюю кожаную борсетку, больше похожую на папку, и протянул ему.       — Откуда он у тебя? — удивлённо спросил мужчина, принимая искомое и проверяя наличие всех необходимых документов.       — Вы всегда забываете, где оставляете его, сэр.       — И где же в этот раз?       — В гостиной, на столике.       — Вот как… — Эйдн рассмеялся, — Я такой рассеянный в отношении этого несессера. Может, он проклят? — он застегнул папку, — Спасибо, Уолтер, что бы я без тебя делал… — Ли хотел дружески взъерошить ему волосы, как порой делал, но дворецкий внезапно поймал его руку за запястье и приблизился, почти коснувшись губами рта Эйдна. А через мгновение получил пощечину. Не сильную, но достаточно ощутимую, чтобы почувствовать что совершил ошибку.       — Нет, Уолтер, — спокойно сказал премьер, и увидел, как бледные губы скривила горькая усмешка, — Уолтер?..       — Почему?.. — едва слышно произнес юноша, сжимая кулаки, — Где тот Ли, которого я знал? Человек, которого я встретил тогда — летом в порту?       — О чём ты? — спросил Эйдн, глядя, как сходятся брови на бледном челе.       — Только не лгите, что не помните! — отрывисто процедил Уолтер, — В первый день, когда вы только прибыли в Лондон! Куда делся человек, который был моим учителем и другом?! Где тот господин, которому я был не безразличен?! — он смотрел в чёрные глаза, в которых самообладание переплеталось с тревогой, и не мог понять: куда он смотрит, на кого, чью душу видит. Человек был другой. Не тот Эйдн Ли, которого он привык видеть и чувствовать.       — Ничего не изменилось, Уолтер, — мягко ответил премьер, — Я всё также ценю твою заботу и дружбу.       — Изменилось, — процедил дворецкий, пронзительно глядя на Эйдна, — С тех пор, как здесь появился он. Кто он вам? И кто для вас я?       — Ты не должен задавать мне подобных вопросов.       — Почему?!       — Уолтер… — Ли вздохнул и вновь поднял на юношу глаза. На этот раз дворецкий увидел наконец то, чего не было несколько минут назад. Это был взгляд прежнего Ли. Премьер провел кончиками пальцев по бледной щеке дворецкого, коснулся каштановых локонов, — Не заставляй меня отвечать на эти вопросы. Ты ведь и сам всё знаешь. Ты прекрасен по-своему — как зеленоглазый колдун. Но твоя магия на меня не действует, увы… — он улыбнулся, немного печально, — Однако, я испытываю к тебе самые нежные чувства, на какие только способен сейчас, друг мой, ведь я помню тебя ещё совсем ребёнком. Мы и сейчас друзья, но не более того, и ничего, кроме братских чувств я к тебе не питал. Смирись с этим, — Эйдн взял плащ и, больше не сказав ни слова, вышел. Скосив глаза, Уолтер смотрел на закрытую дверь.       «Кроме братских чувств никогда иных не питал? — он скрестил руки на груди, — Какой же вы лжец, однако, господин Ли. Эрудированный ученый-философ. Изощренный сказочник. А я всегда любил сказки. На них-то я и попался тогда…» — юноша закрыл глаза. ___________       Это было десять лет назад. Мне тогда едва минул первый десяток, однако я уже выполнял некоторые поручения, связанные с работой отца — он держал небольшой магазин трав и специй неподалеку от порта, куда каждый день причаливали корабли, и потому часто я мог видеть в нашем магазинчике различных чужеземцев, которые, что-то невнятно объясняя на ломаном английском, или же вовсе на ином языке, делали покупки и долго спорили с моим отцом, который отказывался принимать иностранные монеты, цены и подлинности которых он не знал. Моя помощь заключалась в том, что я следил за порядком (тогда это касалось уборки) в магазине и иногда ходил за новыми растениями к Анжеле — травнице, знакомой нашей семьи. Рыжеволосую и зеленоглазую, её часто принимали за мою старшую сестру, так мы были похожи, разве что волосы у меня были тёмно-каштановыми, а не огненными, и на солнце приобретали приятный коньячный оттенок, что, как все утверждали, безумно шло к моей бледной коже, мало видавшей солнца. Лондон недаром называли Городом Туманов — практически круглый год стояла обеднённая светом погода, прерывавшая свою неподвижную хмарь проливными дождями и снежными осадками зимой. Исключением было лето, когда солнце пребывало в достатке. И вот, в очередной раз выйдя от Анжелы с мешком трав за плечами, я поднял голову и подставил лицо яркому светилу, ощущая, как лучи легко касаются кожи, словно нежнейшие руки. Лето только наступило — лишь начало июня, а я уже испытывал преждевременную смутную тоску по этому теплу, навевающему мысли о далёких южных странах, которое должно было исчезнуть через несколько месяцев. О, какое восхитительное тепло! Словно погрузился с головой в воду горячего источника!       Я наконец открыл глаза и, закинув мешок на плечо, направился к магазину на другом конце оживленной улицы. Мешок был совсем нетяжелым — травы весили чуть больше птичьих перьев, однако смотрелся внушительно и я старался не засмеяться, видя, как ошарашенно на меня поглядывают прохожие. Мое хрупкое телосложение и юный возраст никак не накладывались в их понимании на огромный мешок, о содержимом которого они не ведали.       Дойдя до середины улицы, я остановился. К пристани причалил новый корабль, на этот раз пассажирский. Меня пробрало любопытство: значит, прибыли новые иностранцы. День стоял солнечный и жаркий, а море было спокойным и ясным, что казалось непривычным. Ощущение, что находишься не в Лондоне — этой вечной обители дождей, а в другой — южной стране. И это было так заманчиво…       По трапу корабля сходили прибывшие люди: дамы и джентльмены в европейской одежде, так что национальности я определить не мог, не слыша их речи. Было двое чернокожих мавров, скорее всего — торговцы, прибывшие в Лондон по карьерным соображениям. Были и германцы — их я узнал по словно въевшейся в представителей их народа правильности и некой приглаженности во внешности. Их губы двигались отрывисто и резко, выдавая немецкую речь. И вот, когда, казалось бы, все пассажиры уже вышли, и я собрался продолжить свой путь, на трапе появились ещё двое. И они определённо были иностранцами. Темноволосая женщина с золотисто-оливковой кожей, облачённая в бежевое платье итальянского фасона, с кружевным зонтиком от солнца в руках. Её можно было бы назвать красавицей, если бы не странно-измождённый вид и багровые синяки под глазами, словно её точила тяжёлая болезнь. Женщину сопровождал юноша семнадцати-восемнадцати лет. Они были похожи как мать с сыном, хотя, скорее всего, так оно и было. Высокий и стройный, ещё не утративший очаровательного мальчишеского изящества, с фигурными смоляными локонами до плеч, стянутыми сзади в хвост, он вызвал у меня ассоциацию со средневековым пиратом — так органично он смотрелся на корабле на фоне моря. Одет юноша был также не по-английски: ткань широкополого атласного сюртука, который, снятый ввиду жары, висел на сгибе локтя, была очень изысканна, нежного цвета летнего неба, с мелким, едва видным набивным узором из хитрых переплетений каких-то диковинных бутонов, мягко переливающихся на солнце. Тёмно-синий жилет, рубашка из тонкого хлопка, шейный платок, тёмные брюки. Хотя и не слишком броско, но в целом, довольно смело — в Англии вся одежда была весьма консервативных фасонов и цветов, и подобный костюм могли бы с таким же успехом надеть на праздничное мероприятие. Судя по разговорам отца, который любил рассказывать о встречавшихся ему когда-либо людях, эти двое принадлежали к числу итальянцев, о которых говорили: слишком смелые, слишком развязные, как и их предки-римляне, однако, с чертовски обаятельным нравом и речью, чьё звучание напоминало песню.       Юноша подал руку женщине, и они спустились по трапу на берег, о чём-то разговаривая на мягком, певучем наречии. Мне ни разу не доводилось его слышать от жителей Италии, и потому я, стараясь держаться незаметно, последовал за парой, которая неспешно двигалась по заполненной людьми улице в направлении, нужном мне. Спустя пять минут наблюдений, я понял, что итальянский юноша обладал весёлым нравом: он часто улыбался и смеялся, разговаривая с женщиной. Та же выглядела усталой, но, похоже, была в хорошем расположении духа. Он развлекал её шутками, и эта его весёлость не утомляла, облегчённая мягкостью голоса и интонаций. Так, беседуя, они продолжали приближаться к финальной точке моего путешествия — магазину.       Вдруг женщина охнула, столкнувшись с тучным мужчиной, который шёл напролом через толпу. Расшитый бисером парчовый кошелёк, болтавшийся на тонкой цепочке у неё на руке, оторвался и упал в дорожную пыль. Дама же, отшатнувшись от толстяка, сделала несколько быстрых шагов. Что поразило меня, так это выражение странного ужаса, мелькнувшее у неё на лице. Её сын, приобняв мать за плечи, что-то заговорил, а она поспешно закивала, и мне показалось, что даже смахнула слёзы с глаз. Это было странно. Вот они двинулись дальше, и тут я вспомнил о кошельке, который остался лежать в пыли. Нужно вернуть…       Подбежав, я подхватил находку и быстрым шагом обогнав пару, сказал, обращаясь к женщине:       — Госпожа, вы это обронили, — и протянул несколько запылённый кошелёк даме, которая с немым недоумением посмотрела сначала на меня, а после на него и, протянув руку, взяла у меня из рук мешочек.       — Благодарю тебя, — пробормотала она по-английски, рассеянно отряхивая его от пыли.       — Как тебя зовут? — спросил у меня на том же языке её сын. Повернув голову, я обнаружил, что у него неистово-чёрные глаза — непроглядные и блестящие, словно обсидиан или агат.       — Уолтер Холлуэл, сэр, — ответил я, на мгновение запнувшись, сбитый с толку проницательными глазами, похожими на омут, однако, смотревшими ласково и доброжелательно. Его мать отошла к прилавку с женскими безделушками, явно что-то углядев.       — Уолтер? Спасибо, Уолтер, — слова у него выходили необычайно мягко из-за итальянского акцента. Таким голосом впору сказки рассказывать: его бархатистый тембр обволакивал, будто нежнейшим перышком кто-то дотрагивался до уха.       Юноша достал из кармана золотую монету и протянул её мне:       — Возьми. Это небольшое вознаграждение за твою честность.       — Спасибо, сэр, но я не могу её принять! — ответил я, отойдя на шаг, чувствуя, что лицо приняло оскорблённое выражение. Хотя моя семья не считалась богатой и аристократами мы не были, но недостатка не знали, да и я отчего-то испытал лёгкое негодование от его великодушного, на мой взгляд слишком широкого жеста.       Увидев мою реакцию, черноволосый внезапно засмеялся и бесцеремонно взъерошил мне волосы.       — А ты милый, — сказал он с улыбкой. Я чуть не поперхнулся от такой наглости. Видимо, англичане сильно отличаются от итальянцев, раз мне его поведение кажется несколько… беспардонным… или мне всё-таки кажется?..       Я не знал даже, что ответить на это. Просто стоял и смотрел на него, пока он не спросил:       — Ты откуда?       — Я… — оцепенение спало, — Мой отец держит магазин трав и специй, сэр, вот здесь, — я указал на видневшийся рядом дом.       — Ах, вот как… И в этом огромном мешке травы? — он подмигнул, указывая на груз, который я по прежнему не выпускал из рук.       — Истинно так, сэр.       — Он больше, чем ты сам, — заметил итальянец.       — Да, — не стал перечить я, — Но не тяжелее лебединых перьев.       — Это хорошо. Было бы жаль, если бы ты натёр мозоли на руках. У тебя такая чудесная кожа!       — Н-нет… — я почувствовал, что мое лицо заливает краска, — Вы мне льстите, сэр, — я не мог поверить в то, что своим вполне естественным поступком мог спровоцировать такой поток комплиментов в свой адрес.       — Не нужно так смущаться, мой юный друг. Мне нет никакой выгоды от лести по отношению к тебе, — резонно заметил он, и мне ничего не оставалось, как мысленно согласиться.       — Ах, выгоды… ну конечно… — пробормотал я.       Тут, к великому моему облегчению, вернулась его мать. В руках она держала видимо только что купленное зеркальце, украшенное синим и розовым чароитом.       — Гляди, дорогой, что я нашла. Прелесть, верно? — сообщила она, показывая сыну покупку.       — Да, матушка, — улыбнулся он, — У вас удивительный вкус, — затем он снова повернулся ко мне и сказал: — Что ж, было приятно познакомиться, Уолтер, но нам пора. Ты поразительно умён для ребёнка твоего возраста, — он снова взъерошил мне волосы и, не успел я даже возмутиться, как они уже зашагали прочь, постепенно исчезая в толпе.       С тех пор минуло четыре года. Я всё также продолжал работать в семейном магазине, выполняя прибавлявшиеся с каждым годом обязанности. Теперь я уже принимал заказы с доставкой, поступавшие с письмами или в устной форме нашему магазину, затем отдавая распоряжения двум курьерам, которые развозили их по адресам клиентов.       В один из таких вот осенних рабочих дней ко мне подошёл отец. Я был очень раздражённым в то утро, поскольку не мог понять, куда подевались оба курьера. Поступило два заказа, и я должен был предупредить их заранее, чтобы не случилось задержек и недоразумений, что плохо сказалось бы на репутации магазина, но оба работника как в воду канули.       — Уолтер, — сказал отец, подходя ко мне.       — Да? — ответил я, перелистывая книгу адресов, ища место жительства нерадивых работников.       — Не ищи Стэна и Джоржа — они сегодня не придут.       — С какой стати?! — вспыхнул я, — Что мне по их милости делать?! Сегодня нужно доставить один из заказов, а их, видите ли, нет!       — Стэн слег с болезнью, а Джорж сегодня должен присутствовать на похоронах отца, поэтому сегодня тебе самому придется доставить заказ. К тому же, клиент — большая знаменитость, так что без возражений, — я резко прервал своё занятие, а отец многозначительно посмотрел мне в лицо и ушёл. Ну вот, прекрасно — я уже выполняю обязанности курьера! Однако, родитель есть родитель, против его слова не возразишь, и я, едва заставив себя успокоиться и не дёргаться по пустякам, надел плащ и, взяв заказ, отыскал в коробке на дубовой стойке формуляр с именем, фамилией и местом жительства адресата.       Не очень далеко: на окраине Оксфорд-стрит, 54. Мистеру Эйдну Риккардо Ли.       «Явно не англичанин, хотя имя разномастное — наполовину английское, наполовину… испанское?..», — я спрятал формуляр в карман. В определении происхождения имён я был не силён, потому решил оставить мысли на эту тему. В конце-концов, какое дело мне до того, откуда клиент? Мне нужно всего лишь доставить заказ.       Выйдя из магазина, я подошел к стоящему неподалёку кэбу и, забравшись внутрь, назвал адрес.       Через полчаса я уже был на месте. Заплатив деньги, я спустился на землю и зашагал по направлению к дому. Это было поместье средних размеров в духе старого Лондона, окружённое растительностью. Довольно симпатичное и вызвало приятное впечатление, хотя и было немного странно, что крупная знаменитость, каковой, по словам отца, являлся этот клиент, обходилась такими непомпезными апартаментами. Насколько я знал, все известные люди имели богатые огромные дома и жили на широкую ногу.       Миновав два небольших можжевельника в мраморных горшках и пройдя в арку на террасе, я громко постучал в дверь.       В ответ тишина. Я повторил действия. И мне показалось, что в доме кто-то крикнул:       «Генри!», а затем раздались шаги и всё тот же голос, пробормотав: «Совсем стал глух. Пора нанимать нового дворецкого…», открыл дверь. Тут я, наверное, впервые за всё время испытал чувство дежа вю.       На меня угольно-чёрными глазами смотрел смуглый молодой мужчина. Фигурные эбеновые локоны… Сомнений не было. Эйдном Риккардо Ли звали моего итальянца, которого я встретил летом в порту четыре долгих года назад.       Примерно на минуту я онемел от шока, но после, с трудом осознав, что молчание затянулось и человек смотрит на меня выжидающе и вопросительно, я выдавил наконец:       — Заказ из магазина «Грин Гарден» для мистера Эйдна Риккардо Ли.       Итальянец как-то привычно вздохнул и сказал:       — Снова она записала на меня… Ну, ладно. Где нужно поставить подпись? — я достал и протянул ему формуляр, — Подожди, я сейчас приду, — Ли, взяв коробку с лекарственными травами, ушёл в дом, а я, облокотившись о стену, стал ждать. Похоже, он не узнал меня. Хотя, в этом нет ничего удивительного — я сильно вырос и волосы, раньше немного вившиеся, стали прямыми, передними отросшими прядями обрамляя лицо до подбородка. Изменения не кардинальные, но ощутимые. Его же я узнал благодаря его необычной, редкой внешности. Возможно, на родине в Италии он не выделялся из толпы, но в Лондоне бросался в глаза также явно, как если бы у него было разрисовано лицо.       Прошло несколько минут и итальянец вновь появился на пороге, протянул мне формуляр с чернильной подписью, подтверждающей доставку товара с внесённой заранее платой.       — Спасибо, сэр, — сказал я, забирая карточку и пряча в карман плаща. Тут он прищурился, глядя на меня:       — А я тебя не встречал раньше? — задумчиво промолвил он, скользя взглядом по моему лицу.       — Нет, господин, — не задумываясь, выпалил я. Почему солгал, не знаю.       — Отчего тогда мне лицо твое знакомо?       — Почём же мне знать… — пробормотал я, собираясь уйти, — Спасибо, что сделали заказ в нашем магазине лекарственных трав. Будем рады видеть вас снова…       — А ну, постой! — вдруг сказал он, и, резко замерев от неожиданности, я обернулся.       — Что-то ещё, сэр?       — Уолтер.       — А? — моя бровь взлетела вверх. Значит, вспомнил всё-таки.       — Ты ведь Уолтер, — сказал Эйдн Ли, выражением лица спрашивая, так ли это.       — Верно, — я повернулся, и, продолжая прикидываться, что у меня начисто отшибло память, спросил: — А откуда вы меня знаете? — мне хотелось в чём-то удостовериться. Знать бы самому ещё, в чём именно. Возможно, в том, с тем ли человеком, каким он был четыре года тому назад, я разговариваю.       — Однажды, летом в порту, ты вернул моей матери потерянный кошелёк.       — О! Верно! — кивнул я, — Вы — тот самый итальянец, прибывший в Лондон на корабле.       — Так значит я не ошибся и это действительно ты! — он вдруг обнял меня, но, тут же отпустив, сияющими глазами проскользил по моему лицу, — Ты только посмотри на себя — как ты вырос! Из крошечного эльфа превратился в статного чародея.       «Совсем не изменился, — подумал я, волей-неволей чувствуя невероятное смущение от его слов, — Совершенно беспардонный!»       Вероятно, заметив моё выражение лица, он спросил:       — Что случилось, мой юный друг?       — Вы всегда так говорите? — процедил я сквозь зубы, беря себя в руки и переставая краснеть.       — Как?       — Бес…- начал я. Но «беспардонно» — слишком грубое слово, — Бестактно. Мы с вами едва знакомы!       — Вот как? — он удивленно поднял брови, — Ты не любишь, когда тебе говорят правду?       — Э… Я не об этом… — я пришел в замешательство от такого ответа, но почти сразу нашелся: — Просто ваша правда звучит как лесть.       — Мне нет никакой выгоды от лести по отношению к тебе, забыл? — отозвался итальянец так, словно эта фраза прозвучала впервые вчера, а не несколько лет назад. На его губах заиграла лёгкая улыбка. Ни один из англичан так не улыбался, наверное, как этот иностранец — тепло, без официального холода. Я, невольно засмотревшись, сам расплылся в улыбке.       — Пойдём, — вдруг сказал он и взял меня за локоть. Не успел я возразить, как оказался в доме, — Окажи мне честь — выпей со мной и моей матушкой чаю. Думаю, она обрадуется, увидев тебя.       — Вы уверены? — с сомнением спросил я, запоздало отдавая плащ старому седовласому дворецкому, возникшему словно на пустом месте. Рады видеть… По идее, я был ему и уж тем более его матери совершенно чужим человеком.       — Насколько я помню, после нашей с тобой встречи она всю дорогу поучала меня, как себя следует вести и ставила тебя мне в пример, — он тихо засмеялся, — Можешь себе представить? А ведь мне тогда уже исполнилось восемнадцать. А ты был совсем ребенком.       — Вот как… — только и смог сказать я, следуя за ним через холл и проходя в соседнюю, уютно обставленную комнату. В гостиной на диване сидела женщина в платье из оливкового шёлка. Чёрные вьющиеся локоны были собраны наверху в плотную, увитую кольцами волос прическу, украшенную жемчужными нитями. Дама вышивала на пяльцах золотые лилии, и, полностью поглощённая своим занятием, словно не замечала ничего вокруг. Это уже была не та женщина, что я встретил в тот жаркий летний день. По сравнению с той, эта особа была божественна в цветении своего здоровья. Словно бы с годами она не старела, а наоборот — молодела. Болезненные тени и впалые щеки исчезли без следа, уступив место красоте, чья оливковая прелесть буквально источала южное тепло и солнечное сияние.       — Матушка, посмотрите, кого я привел! — позвал её Эйдн, и женщина, подняв голову, посмотрела на него, а после, ещё более вопросительно — на меня.       — Ты не представишь мне своего гостя, Джино?       — А разве нуждается в представлении человек, с которым вы уже знакомы? — весело спросил тот, и у меня возникло подозрение, что ему доставляет удовольствие заставлять играть мать в загадки.       — Я? Знакома? — дама явно была в недоумении, — Не томи, дорогой, скажи уже.       — Присмотритесь внимательнее, матушка. Это же тот прелестный ребенок, который вернул вам все ваши деньги, которые вы потеряли в порту в первый день пребывания здесь! Уолтер… — он вопросительно посмотрел на меня.       — …Холлуэл, — подсказал я.       — Именно, — кивнул он.       — А ведь верно, — мать Эйдна внезапно улыбнулась — трогательно и нежно, как может улыбаться только женщина, — Теперь, когда сказали, я вижу сходство между тобой нынешним и тем, что был четыре года назад… — она встала с дивана, отложив вышивание и подошла ко мне, — Я очень рада тебя видеть, Уолтер. Но… как ты здесь оказался?       — Я… вы делали заказ в нашем магазине… — пробормотал я, почему-то чувствуя себя неловко.       — Он принес ваши лекарства, матушка, — пришёл на помощь Эйдн, — По чистой случайности вы забрели в магазин, которым владеет его семья.       — Ну надо же, — она рассмеялась, — Воистину, судьба непредсказуема! Ты так изменился — стал таким красавцем, — она пропустила сквозь пальцы прядь моих волос,       — Глядя на твои волосы я вспоминаю Италию, — она вздохнула.       — Почему, госпожа? — спросил я. Таких слов я никак не ожидал.       — Винный цвет волос очень распространён у людей тех мест, — ответила она, и, прояснившись лицом, пригласила всех на чай.       Мы провели за разговорами часа три. Никогда бы не подумал, что итальянцы — такие занятные люди. Они были странные: в их натуре тесно переплеталась аристократическая учтивость и эрудированность, но одновременно их лёгкий, даже несколько ветренный нрав был пропитан опасной смесью — сладостью безграничной свободы и любовью к мирским радостям, которые католическая церковь порицала на каждом шагу, призывая к отказам от них. Особенно это было видно по Эйдну. Невозможно было не прислушиваться к тому, что он говорит — так радостно и убедительно он рассказывал о тех или иных вещах. Блеск обсидиановых глаз, мягкое произношение и очаровательный смех — всё это завораживало меня в нём, и всё труднее становилось возвращать себя в прежнее сконцентрированное состояние духа, напоминать себе о том, что надо держать себя в рамках приличий. Было ощущение, что для них вообще не существовало такого понятия и они лишь разыгрывали спектакль под названием «соблюдение этикета», при этом умудряясь оставаться изысканными. Удивительно.       Мать Эйдна поведала мне о том, что её сын сейчас — знаменитый премьер и недавно выступал даже в Ковент-Гардене перед самой Викторией. Эйдн же отмахнулся, сказав, что тем, кто он есть сейчас, помог ему стать месье Фонтэн из Парижа — балетмейстер, гений своего дела, теперь уже убелённый сединами и отошедший от дел. Именно поэтому он, Эйдн, «ещё на что-то годен».       — Когда это ты стал таким скромным? — засмеялась миссис Ли, — Уолтер, а ты чем занимаешься? Ты где-нибудь учишься? — спросила женщина, повернувшись ко мне.       — Нет, я работаю в бизнесе отца и обучаюсь сам.       — Сам? — изумилась она, — Каким образом?       — Книги, — коротко ответил я и увидел в её глазах что-то похожее на уважение.       — И тебе не трудно? — поинтересовалась миссис Ли.       — Не совсем, — сказал я, — Арифметике меня выучил отец, однако, иностранные языки сложно осваивать самому. Это — единственный барьер.       Она сложила пальцы в «замок» и ласково улыбнулась. Я не понял, что это значило.       — Осторожнее с подробностями, друг мой! — засмеялся Эйдн, — Ещё немного и она тебя усыновит.       — А, — я постарался вежливо улыбнуться, — Приятно.       — Знаешь, Уолтер, — сказала она, — Эйдн прекрасно владеет четырьмя языками и может тебе помочь в их изучении. Верно, дорогой?       — Конечно, матушка, — медленно кивнул тот, впрочем, несколько удивлённый словами матери.       — Нет-нет, что вы!.. Я не посмею вас обременять таким нелегким делом… — решительно запротестовал я. Нет, они точно странные, а точнее, мне, наверное, никогда не понять, как можно предлагать такие услуги малознакомому человеку.       — Нелёгким? — слабо улыбнулся Эйдн, — Как раз наоборот. Я буду рад иметь возможность разговаривать с тобой, Уолтер, не только на английском, но и на других языках. К тому же, как мне кажется, у тебя незаурядный ум и хочется посмотреть, на что ты способен. Считай это дружеским общением. Какие языки ты изучаешь?       — Французский, немецкий и итальянский, — ответил я, понимая, что дальше отпираться было бы просто глупо.       — О, — протянул черноволосый, — Что ж, прекрасно. Итальянский — мой родной, французский сейчас — второй обязательный язык. Немецкий же чем-то схож с английским по своей структуре и произношению некоторых слов, так что трудностей не должно возникнуть, тебе так не кажется?       — Вероятно, что так, — пробормотал я, находясь в полном смятении. Я был просто ошеломлён тем, с какой скоростью вокруг него закручивались различные события, втягивая следом за собой тех, кто оказался слишком близко. Это немного пугало. Я не успевал подумать об одном, как он уже думал о третьем. Невозможный человек.       Он сказал, что заниматься мы будем два раза в неделю, поскольку и у него, и у меня имеется работа. Я был согласен. В конце концов, это был шанс преодолеть часть задач, которые стояли передо мной. Не знать иностранный язык, когда все вокруг его употребляют если не целиком, то частично, было невыгодно. Да и потом — мне в будущем поступать в университет, так что учиться придётся в любом случае.       На том и порешили.       Занятия с Эйдном оказались не такими, как я себе представлял. Беззаботный итальянец словно бы резко взрослел и, увидев впервые его серьезность, я поначалу решил, что он за что-то разозлился на меня, но после понял, что он просто сосредоточен на деле. Эйдн Ли, оказывается, обладал редким даром целиком и полностью концентрироваться на том, чем он занимается и вкладывать в дело по максимуму усилий. Видя это, я старался его не разочаровывать и добросовестно учился. И труд принес свои плоды.       — А ты молодец, — сказал Эйдн, когда наше очередное занятие подошло к концу. Он поставил обратно на полку произведения Гёте в подлиннике и повернулся ко мне, — Схватываешь всё на лету. Занимаемся всего полгода, а результаты уже потрясают.       — Всё благодаря вам, мистер Ли, — наклонил я голову, — Сам бы я никогда не справился.       — Не скромничай, — хмыкнул он, — Скромность украшает только женщин, — я промолчал, — Кстати… — Эйдн медленно складывал книги на столе, — Ты ведь работаешь в магазине трав и специй, сотрудничаешь со знахарями… Другие люди не имеют на этот счет предрассудков?       — Что вы имеете ввиду? — насторожился я.       — Не хмурься, — улыбнулся он, — Просто при первой же встрече ты вызвал у меня ассоциацию с маленьким stregone, который тащит на шабаш полный мешок мандрагоры.       — Мандрагоры? — фыркнул я, — Хорошего же вы обо мне мнения.       — А чем она тебе не нравится? — удивился Эйдн. К нему вновь вернулась прежняя весёлость и лёгкость.       — Нет, почему же, мне все растения нравятся. Я к ним привык, — ответил я, чувствуя, что начинаю теряться. Эйдн Ли одним своим взглядом нарушал моё душевное равновесие, — Однако, считается, что мандрагора — дурное растение. Всё, что связано с ним — мерзко. От способа его добычи, до применения.       — Как я и думал, ты о нём знаешь только самые распространенные сведения, — сказал Ли, — Где-то у меня здесь книга была… — он подошёл к дивану, на котором я сидел и, наклонившись, достал с полки за моей головой средней толщины фолиант.       Всего доля секунды, но этого было достаточно, чтобы я понял, что почти перестал дышать. Эйдн был так близко, что я мог ощущать исходящий от него пряный аромат, так напоминающий мускус или корицу, и почувствовать на своей щеке прикосновение фигурного чёрного локона. За эту секунду я испытал такую гамму эмоций, что не понял, как мне удалось сохранить прежнее своё выражение лица. Похоже, самообладание превратилось в привычку, на данный момент очень ненадежную.       Выпрямившись, он посмотрел на меня и, внезапно изменившись в лице, спросил:       — Уолтер, что с тобой?       — Что? — меня пробрала дрожь и я почувствовал, как тепло отхлынуло от кончиков пальцев. Я покраснел?! Не может быть! Эйдн кинул книгу на стол и, встревоженно вглядываясь мне в лицо, сказал: — Тебе нехорошо? Ты сейчас резко побледнел. Ты в порядке?       — Да… кажется… — я помотал головой, — Похоже, я устал и мне нужно как следует поспать. Я, пожалуй, пойду, мистер Ли.       — Ты уверен, что сам доберёшься?       — Конечно, всё в порядке, — поспешил заверить его я и, распрощавшись, быстро направился домой. _____________       На следующей неделе я не появился на занятиях.       Просто не мог заставить себя пойти туда. Боялся подумать, что могу выкинуть, если Эйдн Ли вдруг снова окажется настолько близко. Но почему именно он?! Почему я вдруг так разволновался, ощутив его близость?       — «Это странное чувство… в тот момент… оно было подобно смерти», — я встряхнул головой и вновь склонился над архивными документами. Надо было провести перерасчет товара, но сосредоточиться на цифрах я не мог. Сейчас это было невозможно.       Внезапно звякнул колокольчик на входной двери и, подняв голову, я увидел человека в форме почтовой службы.       — Могу я поинтересоваться, здесь есть некий мистер… — он взглянул на конверт, — …Холлуэл?       — Да. Это я, — меня пробрало удивление и любопытство. Кто мог мне написать, ведь друзей у меня не было, кроме, может быть, Анжелы.       Посыльный отдал мне письмо и ушёл, а я вернулся за стойку. На конверте было написано мое имя. Почерк незнакомый.       Вскрыв конверт и пробежав глазами первые строки, я ощутил сильный стук в висках. Письмо было от моего итальянца. Он выказывал надежду на моё хорошее самочувствие и сообщал, что время следующего занятия будет перенесено на пять часов вечера, так как он будет занят целый день в театре ввиду непредвиденных обстоятельств. Я тяжело вздохнул. Я не хотел его видеть. Не из-за какой-то мифической неприязни, нет. Из-за страха не совладать с собой. С каких пор я перестал себя контролировать? Это было как-то аномально.       Немного придя в себя, я решил перебить поток мыслей на этот счёт и не дёргаться лишний раз. Просто забыть, ведь так будет легче всем, верно?       Урок, вопреки всем моим опасениям, прошёл спокойно. Я почти не чувствовал сбоев в дыхании, разве что в первые минуты, а после всё вернулось на круги своя. Но после того, как занятие закончилось, чёртова случайность вновь заставила меня, если можно так выразиться, едва не лишиться рассудка.       — Мистер Ли, — позвал я, беря с письменного стола в библиотеке книгу. Она так и осталась там лежать с прошлого урока.       — Да?       — В прошлый раз вы говорили, что я очень мало знаю о мандрагоре и её положительных качествах… Что вы имели в виду? — я, сев на диван, перелистывал страницы со множеством рисунков и латинских названий растений, большинство из которых были мне знакомы. Не верилось, что после всех прочитанных мною книг о растениях я мог знать «только самые распространенные сведения».       — А, — Эйдн подошел и забрал у меня книгу, сел рядом и, полистав некоторое время страницы, открыл рисунок корня, изображенного в виде человека с растущими из головы листьями, — Несмотря на то, что мандрагора считается растением ведьм и демонов, и по поверьям произрастает при не очень приятных обстоятельствах, чему я не особенно верю, она применяется не только для изготовления колдовских эликсиров и снадобий. Из неё также готовят лекарственную настойку, дающую очень широкий спектр действий: от лечения лихорадки до успокоительного. Всего и не перечислить…- он откинулся на обитую тёмно-красным бархатом спинку, — Однако, если чуть-чуть переборщить с концентрацией или дозировкой, чудесное лекарство превращается в смертельный яд, лишающий рассудка. Это ты, как сын аптекаря, разумеется, знаешь. Но есть у неё и другое свойство: мандрагора — ещё и сильнейший наркотик. Опасное, но удивительное растение. В Древней Греции его относили к одному из растений богини Афродиты. Считалось, что оно способно приворожить, разжечь страсть. Я так думаю, это опять же одно из свойств того опасного лекарства, — Ли засмеялся, бросив на меня мимолетный взгляд, и я наклонил вниз голову, пряча лицо за свесившимися волосами, рьяно возвращая ему холодное спокойствие, а себя в рамки, потому что этот сверкающий взгляд обжёг меня хуже огня. Как же я хотел убить Ли за это!       — Уолтер, ты слушаешь? — донеслось до меня. Эйдн закрыл книгу и вопросительно смотрел в мою сторону.       — Да, конечно, сэр, — ответил я, напуская на лицо самое невинное выражение.       — Скажи мне, что с тобой творится в последнее время? — спросил он, переплетя пальцы рук. — Ты даже во время урока занимаешься не в полную силу, гораздо отвлечённее, чем раньше. Тебе нездоровится, или есть какие-то другие причины? — я смотрел ему в ответ, в глубине души надеясь, что мое лицо из-за ощущения, что меня загоняют в угол, не приняло «страшное» выражение, как говорила порой Анжела. Она была почти права, однако я бы назвал его скорее злым. Причины для подозрений были: глаза непроизвольно сузились, а губы чуть сжались.       Эйдн слегка изменился в лице, а после, запрокинув голову назад, рассмеялся:       — Боже, вот это взгляд! — выдавил он, возвращая лицо в прежнее положение. Смоляная прядь, выбившаяся из хвоста, запрыгала на золотисто-оливковой щеке подобно тонкой пружине, и он смахнул её с глаз, — Ты и впрямь с нечистью якшаешься.       — Чушь какая! — выпалил я, немного злясь на него, но больше на самого себя. — Да нет, серьёзно — у тебя вид был такой, словно ты меня уже на три метра под землю закопал, — не унимался Эйдн, не умаляя своего смеха.       — Эй, хватит уже! — прорычал я, — Или вы хотите, чтобы я перестал воспринимать вас как учителя?! — итальянец внезапно перестал смеяться и я, мгновенно осознав двусмысленность своего ответа, поспешил пояснить: — Вы ведете себя, как мой сверстник.       Эйдн покачал головой и с улыбкой ответил:       — Ты действительно взрослый не по годам.       — Это вы ведете себя не по возрасту.       — Как нелестно, — хмыкнул он, однако видно было, что мой ответ его нисколько не задел, — Ты хочешь, чтобы я ходил и постоянно занудствовал?       — Нет, но я не пойму, что вас так рассмешило, — пробормотал я, чувствуя себя обезоруженным.       — А ты бы разве не смеялся, видя, как на тебя шипит чёрный котёнок, пытаясь казаться свирепой пантерой? — он погладил меня по голове и провел ладонью по покоившимся на щеке каштановым длинным прядям, при этом улыбаясь как-то по-особенному тепло. Так, что у меня не возникло желания отпрянуть. Не было даже намека на что-то непотребное. Просто тепло, как под лучами летнего солнца, которого я так мало вижу в Лондоне.       — Не пытайся казаться лучше или хуже, чем ты есть, — сказал он, — Суть всё равно видна.       — Откуда, сэр? — спросил я, смотря в колени, будучи больше не в силах выдерживать его проницательный взгляд.       — Вот отсюда, — он коснулся моих полузакрытых век.       Месяцы летели один за другим и я, приходя в очередной раз на урок того или иного языка, уже мог довольно свободно отвечать на речь Эйдна, которую он начинал, как только я переступал порог библиотеки.       — «Здравствуй. Ты сегодня рано», — приветствовал он меня по-французски.       — «Прошу прощения. Начался дождь, и потому пришлось быстрее добираться», — ответил я, старательно грассируя и смахивая с волос дождевые капли. Я почти не промок, но верхний слой шевелюры был влажным.       — Дождь? — он посмотрел в окно, — Надо же, снова.       — Лондон, — ответил я, подходя к письменному столу и садясь на стул, — Здесь это норма.       — В чём весь его минус, — вздохнул итальянец. — Слишком пасмурно. Может быть, поэтому вы, англичане, горячи, как рыбы.       Я прикусил язык, чтобы не ляпнуть: «Зато вы — итальянцы, холодны, как Геенна огненная».       Не успел я подумать об этом, как понял, что в комнате тепло, душно и пахнет чем-то сладковато-пряным. Приятным. Этот аромат проникал в ноздри и вызывал странное расслабление.       — Мистер Ли, что это за запах? — я ещё раз вдохнул и понял, что у меня слегка закружилась голова.       — Это? Ах, это… — он посмотрел куда-то в недра библиотеки, — К нам заходила приятельница моей матушки. Она недавно приехала из Индии и привезла с собой в качестве сувенира благовония. Как ты, наверное, уже понял, моя матушка в качестве подопытного выбрала это помещение, — он улыбнулся, — Я бы открыл окно, но на улице такой холод…       — Да уж, пятнадцать лет — слишком рано, чтобы умирать от пневмонии… — тихо пробурчал я, прикрывая рот ладонью и отчаянно зевая от пряной духоты.       — Полностью с тобой согласен, друг мой, — усмехнулся Эйдн, — Потому и не спешу открывать раму. Так, встряхнись и давай-ка начнем урок…       Часы тянулись, как бесконечная паутина и мне, с моей помутнённой головой казалось, что библиотека тонет в едва заметном тумане, а голос Эйдна, объясняющий что-то об употреблении переносных значений во французском языке, доносится приглушённо, словно издалека. В какой-то момент я закрыл глаза, и меня мгновенно поглотила мягкая темнота.       Пробуждение было странным. Сначала неохотно проснулись мои ощущения. Они подсказали, что на меня смотрят: этот взгляд жёг мою кожу, словно по ней водили раскаленной тончайшей проволокой, но неприятным он не был.       А вслед за тем, я почувствовал прикосновение к своим полуоткрытым во сне губам… Меня целовали — сомнения не было. Но, почему-то ни мои чувства, ни мой разум нисколько не волновало это. Словно мысли находились далеко, не завися от моего сознания, которое, парализованное забытьём, отказывалось реагировать каким бы то ни было образом на тот факт, что ко мне кто-то прикасается.       От человека, что целовал меня в угол рта, исходил приятный, корично-мускусный аромат. Я узнал его.       Тёплые уста скользнули от кромки рта и, прижавшись к губам, некоторое время согревали их, а после — легко и нежно, поцелуем вобрали кончик верхней губы, не проникая дальше зубов. Это было так чертовски приятно, что я едва не ответил на это недоразумение. Я никак не мог понять — снится мне эта содомия или нет.       Тем временем, нежный плен достиг чувствительного треугольника под подбородком, из чего далекий разум заключил, что голова моя откинута назад, а мускусные губы осторожно ласкают шею.       Тёплые пальцы коснулись моих и, взяв руку, перевернули её внутренней стороной вверх, поцеловав в ладонь, а затем и в бледное запястье — там, где мудрёной паутиной переплетались тонкие вены.       Вот тут-то я и почувствовал, что едва заметно дёрнулся. Эта неконтролируемая дрожь возникла сама собой и лёгкой волной прокатилась по телу, вызывая настолько приятное ощущение, что оно по силе своего блаженства могло бы сродниться с мучением от боли.       Оставив руку, пальцы вновь коснулись лица, а губы, едва не заставив меня проснуться, обжёг горячий поцелуй, настолько глубокий, что, казалось, достал до самого сердца. Но после, длительная пряная сладость этих ощущений вновь помутила, буквально усыпила мой тревожащийся разум, и я почувствовал, что чувства вновь засыпают.       «Меня целует Эйдн Ли?.. Не может быть… Это не явь. Иначе, почему я тогда не проснусь, не оттолкну его, и не надаю пощечин? — слабыми искорками вспыхнули в голове мысли, — Если это так, то это точно, абсолютно точно сон. Дурной сон…», — видневшийся где-то вдалеке разум становился всё более призрачным, пока не померк окончательно.       Когда же я, наконец, вырвался из забытья, у меня побаливала голова — вероятно, от эфирного запаха, — хотя воздух с тех пор, как я вошёл сюда, заметно очистился, и лишь слабый отголосок аромата благовоний напоминал о начальной духоте.       Надо мной был резной гипсовый потолок с ромбическим орнаментом. Книжные стеллажи из кипарисового дерева. Я лежал на тёмно-красном диване в библиотеке, а у меня в ногах, на другом конце, сидел Эйдн Ли и читал книгу, чёрный переплёт с золотистыми буквами которой дал мне понять, что это «Божественная комедия» Данте.       Я смотрел на итальянца, на его тёмный взгляд, погружённый в книжные строки и спрашивал себя: что же мне снилось, что я сейчас так хочу к нему прикоснуться?       Но сна вспомнить так и не смог.       Приподнявшись на локте, я потёр сонные глаза. Как же всё-таки болит голова…       — Проснулся? — спросил Эйдн, поднимая взгляд от книги, — Здоров же ты спать, ничего не скажешь.       — О… — до меня только что дошло, что я заснул во время урока, — Простите, сэр. Возможно, меня сморил этот запах и пасмурная погода. Я, наверное, всё занятие сорвал?       — Да, — ответил итальянец, вставая и подходя к соседнему шкафу.       — Прошу прощения, этого больше не повторится, — я наклонил голову в знак извинения.       — Ничего страшного, друг мой, все мы люди. Однако… — он погрозил в воздухе книгой, — Впредь постарайся получше высыпаться, — и вернул её на полку.       — Да, — я встал и, надев сюртук, бросил косой взгляд на Эйдна. Опершись о столешницу, он смотрел в окно. Мне показалось, что Ли чем-то озадачен и мыслями пребывает сейчас не здесь.       — До свидания, — попрощался я, выходя из библиотеки.       — Доброй ночи, Уолтер. _____________       Годы шли и бизнес моего отца постепенно пришел в упадок. Однако, он не сожалел об этом, поскольку успел неплохо заработать при его расцвете. Я больше не работал в магазине, и с наступлением восемнадцатилетия подумывал о получении высшего образования. Но и новую работу нужно было найти. Во-первых, мой возраст характеризовал меня как уже довольно взрослого человека, а во-вторых… я уже привык иметь занятость и без обязанностей чувствовал себя каким-то неприкаянным.       С Эйдном я закончил заниматься полгода назад. Сейчас я практически в совершенстве владел основными языками. На последнем, «экзаменационном» уроке, мы разговаривали только на изучаемых диалектах и Ли постоянно менял их. Отвечая на французском, я уже слышал в ответ вопрос на итальянском. Раньше меня бы поразило подобное безумие этих диалогов, но не сейчас. Как говорится: «Судим мы других по способностям своим».       И вот однажды утром я встретил его неподалеку от Оксфорд-стрит. Облачённый в тёмный тонкий плащ, уместный для середины апреля, он шёл куда-то по тротуару, а я возвращался от Анжелы с банкой травяного чая. Она вышла замуж и теперь жила не там, где раньше. Анжела обожала составлять чаи — это было ее маленькое хобби. И, надо признать, у неё это прекрасно получалось.       — Здравствуйте, мистер Ли, — поздоровался я.       — Какая встреча. Здравствуй, друг мой. Куда путь держишь? — улыбнулся он, огладив мой слух бархатом голоса. Видно было, что моё появление его приятно удивило.       — Иду домой, сэр. Родители истосковались по чаю Анжелы, — я не смог сдержать усмешки. Что верно, то верно, — А вы откуда здесь? Не часто встретишь вас вот так, на улице.       — Да, люди подходят, но особых хлопот пока не было, — кивнул он, поняв, что я имею ввиду его известность, — Кстати, хорошо, что я тебя встретил. У меня есть к тебе одна просьба.       — Какая, господин?       — Скажи, у вас в магазине есть валериана, пион или нечто столь же успокаивающее?       — Конечно, — моргнув, ответил я, — Но наш магазин закрылся неделю назад.       — Неужели? — поднял брови тот, — Неожиданно. И где ты теперь работаешь?       — Нигде. Пока что в поиске. А что случилось?       — Моя матушка и мистер Ли уезжают, и в путешествие нужен солидный запас успокоительного.       — Вот в чём дело… — я был в некотором замешательстве, — Я могу помочь вам, мистер Ли. Если не окажется в старых запасах, я спрошу у Анжелы. У неё точно найдется.       — Спасибо, юный stregone, — он взъерошил мне волосы.       — Сколько раз говорить вам — я колдовством не занимаюсь! — с досадой процедил я сквозь зубы. Господи, и почему он меня вечно сравнивает с какими-то сказочными героями?!       Внезапно, Эйдн кинул взгляд мне за спину и как-то напрягся. Обернувшись, я понял, что к нам через оживленную дорогу идут четверо: дама в массивном колье, которая не сводила сияющих восторженных глаз с Эйдна; трое джентльменов, должно быть, поклонников, шествовавших рядом, о чём-то допытывались у неё, но она не обращала на них никакого внимания. Надо сказать, женщина была элегантна и красива. Эдакая светская серцеедка.       — Чёрт, — пробормотал Эйдн, и, схватив меня под локоть, утянул за угол.       — Что вы…       — Говори тише и иди быстрее, — сказал Ли и, стремительно пройдя половину улицы, скользнул в узкий проход между двумя зданиями.       — Что происходит, мистер Ли?!       — Я же сказал, тихо! — приперев к стене, он закрыл мне рот ладонью, — Ни звука больше и не смотри туда, — он разжал руку, оставив лишь большой палец перекрывать мои губы.       Не смотреть? Куда тогда смотреть?       Я перевёл взгляд на него, а он на меня, когда мимо нас, по мостовой с весело разговаривающими поклонниками прогулочным шагом прошествовала дама, с которой Эйдн явно не горел желанием встречаться. Господа внезапно остановились, и я увидел, что дама куда-то указывает веером, говоря что-то одному из сопровождающих. Взгляд её при этом бегал — она кого-то пыталась разглядеть среди людей на улице.       Ли отнял руку от моего рта и накрыл ладонью мои глаза.       — Так будет лучше, — едва слышно сказал он. Наконец, компания скрылась, и их голоса потонули в общем шуме города.       Итальянец облегчённо выдохнул и, отпустив меня, облокотился спиной о стену напротив. Я же, чувствуя бьющую меня нервную дрожь, ухватился рукой за выступающий из стены дома высокий фундамент. На секунду мне показалось… нет, я был уверен… что он закрыл мне глаза не затем, чтобы я не смотрел в сторону мостовой, а чтобы самому их не видеть. Неужели он…       «О, боже ты мой, Уолтер! Что за больные мысли!», — одёрнул я себя и спросил:       — Мистер Ли, почему вы скрываетесь от этой женщины?       — Потому что она безумна, — коротко ответил он, ещё раз посмотрев туда, где недавно стояла дама.       — Безумна? Быть не может, — не поверил я. Вид у той леди был совершенно нормальный, разве что чуть развязный.       — Нет, друг мой. Лишиться рассудка можно не только с медицинской точки зрения, — улыбнулся Ли, заметив мое неверие, — Она привыкла получать всё легко и сразу, а мне это претит.       — Вы хотите сказать, что она вас преследует потому что… — я замялся, подыскивая слово, — …влюблена?       — О, нет, Уолтер. Просто она из тех женщин, которые, имея определенную долю власти, привыкли получать всё, что душа и тело пожелают. Хотя второе чаще.       — Кто она, мистер Ли?       — Её муж — крайне влиятельное лицо и имеет огромное воздействие на руководство театров по всему Лондону. А она имеет огромное влияние на него. Возможно, это прозвучит слишком грубо, но нет, наверное, ни одного актёра, танцовщика или музыканта в Лондоне, который бы не спал с ней для того, чтобы оставаться известным, — он поморщился, будто выпил залпом полынного отвара, — Сам понимаешь.       — Но вы же не можете вечно от неё скрываться, сэр, — возразил я, испытывая к нему искреннее участие, — Рано или поздно она вас всё равно найдет и придётся принять решение.       Пристально посмотрев на меня, он ответил:       — Ты прав, Уолтер. Но всё это очень сложно. Этот мир, в котором балом правят деньги и положение не помнит о чём-то, что называют человечностью. Всем и каждому плевать на то, что ты чувствуешь, и как поступать правильно, а как нет. Все это джентльменство, утонченные манеры, речь, в которой английский переплетен с помпезным французским — лишь глупый фарс. Этим люди прикрываются, как масками. Возможно, будь у вас общедоступные карнавалы, ты понял бы, что я имею ввиду. Лучше фарфоровые маски, чем моральные. Их легче разбить.       Я молчал, не найдя ответа. Потому что он был прав. Сколько раз я сам видел проявление этой душевной скудости. В детстве мне в такие моменты всегда казалось, что люди мгновенно слепли, становились такими невидящими, глухими и неповоротливыми, что хотелось ударить их. Жалкими, такими жалкими… После это наваждение исчезало, и я вновь видел то же самое, что видели все, а именно — солидных дам и джентльменов из плоти и крови.       Эйдн Ли достал из кармана жилета часы на цепочке и, посмотрев на время, вздохнул:       — Ну вот, из-за этой оказии я опоздал на встречу. Придётся теперь искать в другом месте.       — Встреча? — бездумно переспросил я.       — Недавно я отпустил своего дворецкого на законный отдых и теперь ищу нового, — сказал он, — Собеседование я пропустил, а значит, кандидатура уплыла.       — О, сожалею, — промолвил я, пытаясь скрыть улыбку, думая, что ситуация приобрела некий оттенок комизма. Или у меня уже нервы шалят? — Но ничем помочь не могу.       — Можешь, — внезапно сказал он, — Ты, кажется, говорил, что ищешь работу?       Я опешил:       — Что? Только не говорите, что вы предлагаете мне работу дворецкого!       — А что тебя так пугает? — удивился он.       — Это… Эта должность очень ответственная и я не уверен, что с ней справлюсь! — замотал головой я. Этот парень явно не в себе.       — Значит, дело только в страхе? — улыбнулся Ли. — Ты, который изучил до совершенства три иностранных языка и с младых ногтей заправлял делами в семейном магазине, не сможешь точно также руководить прислугой и следить за порядком в частном доме?       Я непроизвольно сжал губы. Снова в угол загнали.       — Ну так что? Ты согласен? — спросил Эйдн, — Работа дворецкого крайне престижна и хорошо оплачивается. Да и доверия у меня к тебе куда больше, чем к первому встречному.       Я вздохнул, пытаясь принять максимально верное решение. Высокооплачиваемая престижная работа — это конечно хорошо, но… как быть с моими так называемыми «временными помрачениями рассудка»? Тогда я мог спастись, уйдя домой, но если Эйдн всё время будет рядом, я боюсь подумать о том, что может случиться. В лучшем случае я сойду с ума. В худшем же…       Я поднял голову.       — Согласен.       — Спасибо, Уолтер, — и оттолкнувшись от стены, он поцеловал меня в лоб. ___________       Теперь я работал у Эйдна Ли, и в мои обязанности входило следить за порядком в доме. Первое время из прислуги мне больше всего запомнилась девушка-служанка по имени Люси, потому что она всё время оживлённо о чём-то болтала и рассказывала обо всём, что ей взбредет в голову. Довольно милая, но на мой взгляд слишком уж простодушная и недалёкая, потому общение с ней не вызывало у меня особого интереса, но ей нравилось, как она говорила: «слушать меня» и иногда возникало чувство, что у меня появилась младшая сестра, которая тенью ходит следом и задаёт вопросы. Ещё были две старшие служанки и садовник мистер Сильви. Вот и всё. Миссис Ли больше не появилась — вероятно, жила теперь вместе с супругом в его доме.       Честно говоря, я порой не понимал, как меня вообще сюда занесло, и ради чего я здесь. Сказать, что ради хорошей работы — значило солгать. Ради чего угодно, но не из-за должности. Или ради кого-то. Из-за того, кто словно преследовал меня с десяти лет, являя себя вновь и вновь при самых неожиданных обстоятельствах. Я ощущал довольно противоречивые чувства к Эйдну: с одной стороны, словно существовал неведомый мне магнетизм, который не давал перестать испытывать к странному итальянцу какие-то очень личные чувства, но с другой стороны, я всеми силами старался порвать эти узы. Похоже было на один из приемов магии-вуду, которой одно время пробовала заниматься Анжела — эмоциональное связывание человека. Вот и я ощущал себя как в путах и даже, как я не раз слышал от моей рыжеволосой «сестрицы», «магия, текущая у меня в жилах», не могла помочь избавиться от них. Да-да, Анжела была ведьмой, если её можно так назвать. Магия… Но, если она колдует, то это ещё не значит, что я такой же.       Решив просто не думать о том, как отношусь к итальянцу, я продолжал работать. Но я не учёл, что, живя бок о бок с такой личностью, как Эйдн Ли, быть в постоянном покое невозможно. Иногда он выкидывал такие вещи, что я просто лишался дара речи: мог, например, приказать убрать с глаз долой редкую картину только потому что на ней люди, видите ли, идут не в ту сторону или перебрать все книги в библиотеке ради поиска одной-единственной, и то только затем, чтобы посмотреть какую-то вещь, которая ему взбрела в голову. Это самодурство первое время выбивало меня из колеи, но после я привык. Он был гений своего дела, а все гении немного ненормальные с виду, да и то потому что никто кроме них не знает, что за цель те преследуют, совершая несуразные на чей-то взгляд действия. Между тем, как цели были совершенно адекватные, просто достигались нестандартным путём.       Но к одному я привыкнуть не мог: иногда, когда я делал что-то, что радовало Эйдна, например сообщал какую-то хорошую новость или выполнял его просьбу, он целовал меня. В волосы или лоб, как в то апрельское утро. Целовал с таким видом, словно это абсолютно нормально, и так всё и должно быть. Возможно, я бы и привык к этому, если бы меня в такие моменты не тревожили странные мимолётные видения, появившиеся при первом поцелуе в лоб. Тогда у меня в голове всплыли непонятно откуда взявшиеся воспоминания — словно он меня уже целовал когда-то. Чувство дежавю. И с каждым новым поцелуем я вспоминал больше подробностей, пока однажды меня не настигла догадка: тогда, в тот день в библиотеке, он меня специально усыпил этими наркотическими запахами, чтобы безнаказанно осуществить свои планы. И осуществил — касался моих губ, запястий, шеи. Также мне стало понятно, почему тогда он закрыл мне глаза — не хотел устанавливать зрительный контакт, который мог бы, во-первых, выдать его желания; во-вторых — спровоцировать на поцелуй. Однако, хитрец. Ох, мистер Ли, какой же вы расчетливый, однако меня провести сложно, по крайней мере, в отношении меня самого.       Но мне нравилось то, как он меня обманывал, как целовал мои брови и волосы. Очень нескоро я смог признаться себе в том, что влюблён в него, как бы мне ни хотелось обратного, и каждый раз, когда он держал мой подбородок в бронзовых пальцах, я мысленно молил: «Прошу тебя, поцелуй меня снова — как тогда, в библиотеке!» Но тёплые губы, как всегда, касались лишь изгиба моей брови и он отступал на шаг. Это было невыносимо. Так мне казалось раньше. До тех пор, пока в доме не появился он.       Его я сначала даже не заметил — так он был неприметен в своей грубой затасканной одежде, какую могли носить только дети рабочих-бедняков. Ниже меня почти на голову. Тёмная куртка была ему безразмерно велика, словно с чужого плеча. Лица я и вовсе не видел — фуражка с широким шерстяным козырьком скрывала верхнюю половину, но та, что виднелась, словно бы мягко светилась — такой был странный оттенок кожи. Как белый жемчуг.       Молчаливый, почти угрюмый, он не произнес даже своего имени. Его представил Эйдн: Парис. И снова неанглийское имя — древнеримское.       Люси тут же встрепенулась и, поспешив завладеть вниманием нового гостя, увела его в ванную.       Бог мой, Эйдн, где ты его взял?! Далекий родственник… Слабо мне в это верилось. И ещё меньше поверилось, когда я увидел, наконец, его лицо собственными глазами. Никогда бы не мог предположить, что под этим затёртым козырьком могла скрываться подобная красота: пронзительно-голубые глаза в обрамлении чёрных ресниц, словно из чистого золота волосы, губы — уже не скрытые в тени фуражки, — почти неприлично алые; стройный, изящный — в своей посеревшей старой рубашке и потрепанных штанах он был похож на ангела в лохмотьях. Будь я поэтичнее, окрестил бы его Дионисом или Нарциссом. Но, поймав вопросительный взгляд, я лишь захлопнул дверь и прижавшись спиной к косяку, глубоко вздохнул. Потому что понял, что делает здесь этот непозволительно красивый подросток.       На следующее утро я узнал, что он, оказывается, ещё и ученик Эйдна по хореографии. Это было совсем уж неправдоподобно. После того, что случилось примерно год назад.       В тот день, ближе к вечеру, раздался стук в дверь и, открыв, я похолодел. На Эйдна было страшно смотреть. Выражение лица убийцы, дьявола, кого угодно, но не того, кто ещё утром уходил в театр на репетицию.       — Ч-что случилось, мистер Ли? — заикнувшись, проронил я и посторонился. Он метнулся в дом и, пролетев мимо лестницы, захлопнул дверь, ведущую прямо по коридору к спальне и кабинету. Полный самых худших опасений, я проследовал за ним. Открыв дверь кабинета, едва успел увернуться от увесистой книги. В тёмном помещении царил полный погром и посреди всего этого хаоса, тяжело дыша, стоял Ли.       — Мистер Ли… сэр… — он поднял голову, наконец заметив меня, — Что случилось?       — Ничего особенного, Уолтер, — он откинул с лица выбившиеся пряди волос, — Просто я сделал выбор.       — Вы… — я расширил глаза, — Та женщина…       — Я отказал ей, — ответил он, — И месть себя долго ждать не заставила, — он рассказал мне, как всё было.       Так случилось, что после репетиции он задержался. Все уже ушли. Он собрался и хотел уже покинуть зал, когда из-за кулис появилась женщина. Та самая. Она была облачена в лёгкое бежевое танцевальное платье до щиколоток, а на ногах балетные туфельки.       — Мистер Ли, подождите! Прошу вас, не уходите, мне нужна ваша помощь, — сказала она. И, подойдя, продолжила: — Не могли бы вы научить меня какому-нибудь приему из ваших танцев?       — К чему вам это, мадам? Ваша походка и так напоминает изысканный танец, — тогда уже у него было предчувствие, что ничем хорошим это не закончится.       — Прошу вас, маэстро, уделите мне несколько ваших драгоценных минут! — со сладкой улыбкой попросила она, — Я покорена тем, как вы танцуете и хочу уметь хотя бы тысячную часть того, что можете вы, — такая грубая лесть, что хотелось поморщиться, но он сдержался. Деваться было некуда.       — Ну, хорошо, миледи, но у меня крайне мало времени, — вздохнул он, — Что вам показать?       — Что-нибудь крайне проникновенное, — сказала она.       — Любое движение в танце прекрасно, — ответил Эйдн, — Что конкретно?       — Ту поддержку, когда вы кружите партнершу, — склонив голову набок, промурлыкала она.       — Как пожелаете, — подхватив её за талию, он сделал быстрый круг. Она же, раскинув руки в стороны, неубедительно подражая воздушности балерины мадам Жюфье, громко засмеялась, и когда её ноги коснулись сцены, вдруг обняла его за шею и прижалась губами ко рту, пытаясь поцеловать. Но тут же была отброшена на пол.       — Ах, вот вы как! — от её прелести и любезности мгновенно не осталось и следа. Теперь это было лицо мегеры, — Значит, вы отвергаете меня?! Мою любовь?!       — Не говорите глупостей, миледи. Такая любовь бывает только в вашем воображении, — он взял плащ и пошёл к выходу, когда услышал уже мужской голос:       — Не так быстро, господин Ли, — обернувшись, он обнаружил, что из-за кулис выступил лысоватый мужчина в сером плаще, — Ещё шаг и вам будет предъявлено обвинение в попытке изнасилования жены важного чиновника. Тогда вы не только в этот театр больше не ступите, но и угодите за решётку.       Премьер даже онемел на секунду от такой наглости:       — Что?! Мерзавец! — прорычал он, — И такие еще работают в законе!       — У вас нет выбора, — с усмешкой ответила женщина, поднимаясь с пола, — Вы сами вынудили меня. Сдавайтесь, сеньор Ли, и вы не только избежите неприятностей, но и получите куда больше, чем имели раньше, — она поправила съехавшее с плеча платье, — Абсурдно было бы отказываться, вам не кажется? — Эйдн молчал.       — Стало быть, молчание — знак согласия? — улыбнулась она, но тут послышалось цоканье. В проходе между рядами стоял коренастый широкоплечий человек и крутил в пальцах трость. Он ещё раз цокнул языком.       — Эйдн, что же вы заставляете меня так долго ждать вас? — воскликнул он, — Не успел я отойти на секунду, как вы уже влипли в историю… — он многозначительно посмотрел на виновников сцены и продолжил: — Если не ошибаюсь, я только что присутствовал при попытке шантажа? Не так ли, миссис Кингтон? — та, покраснев от досады и беспокойства, закусила губу.       — Мистер Морис… — попытался вмешаться адвокат, но банкир его прервал:       — А вас вообще не спрашивают, любезнейший! Мое влияние не менее весомо, чем у миссис Кингтон, и вашу контору закроют сегодня же, уж я об этом позабочусь! Сомневаюсь, что суд поверит больше вам, чем мне, — лысый замолчал, а Морис повернулся к женщине, — Ваша репутация может пострадать, мадам, если общественность узнает о произошедшем, — не то намекнул, не то посоветовал он, и та, зло глядя исподлобья, процедила сквозь зубы: — Приношу извинения за свою грубость, сеньор Ли. Прошу вас забыть о том, что здесь произошло, — и, стремительно развернувшись, ушла. Адвокат поспешил за ней. Сцена опустела.       — Бедовый ты человек, Эд… — проворчал Джон, выходя вместе с Ли из театра, — Что будешь делать, если эта Горгона вновь начнет донимать тебя? Не уверен, что она надолго отстала. Мадам Кингтон не из тех, кто так просто оставляет поле боя. Как бы проблем не возникло…       — Всё равно. Я больше не вернусь сюда, — процедил Ли, — Надоело. Не первый раз уже попадаются подобные ублюдки. Если это деятели искусства, то оно долго не проживёт. Я больше не буду выступать.       — С ума сошёл?! — вытаращил глаза Морис, — Не говори глупостей, мой мальчик, ты — звезда! На твои спектакли всегда аншлаг, а ты хочешь уйти?!       — Да.       — Это же безумие!       — Так надо.       — Зачем?!       Эйдн остановился, окинув друга тяжёлым взглядом:       — Потому что я не хочу возненавидеть балет. ___________       С того дня он больше не выступал, хотя многочисленные руководители уговаривали его довольно длительное время. Но их усилия были тщетны — Эйдн на сцену так и не вернулся. Лишь гораздо позже стал давать частные уроки хореографии. «От скуки», как объяснил он мне. Но видно было, что те богатые лентяи, одержимые недолговременным желанием овладеть искусством танца, не разгоняли его скрытой меланхолии, а лишь усугубляли её. Многие просили его позаниматься с ними индивидуально, но он всегда отказывал, поскольку понимал, что из этих людей не выйдет ничего выдающегося. А тут… какой-то первый встречный мальчишка, причём явно незнатного происхождения, возможно — обыкновенный простолюдин. Здесь что-то нечисто.       Но он был странный. Вёл этот Парис себя даже куда более высокомерно, чем Эйдн. Бог мой, такой гордый, словно он по меньшей мере принц! Это жутко раздражало. Ещё я не мог понять того, как все перед ним буквально стелились, стоило ему только взглянуть им в лицо. Неужели всё дело лишь в его красоте? Почему тогда я ничего подобного не ощущаю, когда он на меня таращится своими кошачьими глазами? Что такого видят окружающие в нём, чего не вижу я?!       И вот однажды я наконец узнал, откуда взялся этот мальчишка.       Почтальон принес очередное письмо для Эйдна от одной из его учениц. Было у меня подозрение, что она ему явно чем-то досаждает, поскольку каждое из писем неизменно отправлялось в мусор и сопровождалось насмешливым фырканьем. Эйдн сейчас был в балетном классе и я, взяв письмо, направился туда.       Подойдя к двери корпуса, я услышал голос Ли, спросивший: — «Что это такое?! Кто тебя так ранил?!», — приоткрыв дверь, я увидел, что Эйдн с потрясённым выражением лица смотрит на обнажённую спину Париса. И было от чего ужасаться: кожа была вся покрыта покраснениями, синяками, мелкими шрамами и царапинами. Все это уже заживало, но было ясно, насколько болезненными были эти раны вначале.       Итальянец коснулся спины мальчишки, и я увидел такую всепоглощающую любовь в его глазах, что стало больно.       — «Мадам Баттерфляй, — каким-то бесцветным тоном ответил ему Парис и скрыл спину рубашкой, — Она вам, наверное, сказала, что я отказываюсь выходить ко всяким…».       — «Что?!» — опешил я. Про заведение «Мадам Баттерфляй» я знал от Анжелы. Она мне как-то рассказывала, что один из её знакомых набрёл на него и решил заглянуть, но его оттуда вышвырнули, потому что он был простолюдином. Из того, что он успел там увидеть, он описал: «Нелегальный бордель для богатеньких ублюдков».       «Отказываюсь выходить ко всяким». Так вот что ты за зверь, Парис Роззерфилд. Ночная бабочка элитного класса. Смазливый юнец, привыкший ублажать чужую похоть, вернее — тех, кто ему понравится. Судя по его словам, «выходит» он не к каждому, за что явно сутенёрша его поколачивала. Как интересно.       Одновременно, мне стало мерзко и тошнило лишь от одной мысли вновь увидеть этого Париса.       Закрыв дверь, я пошел обратно в поместье, чувствуя себя в наивысшей степени скверно. А ещё, внутри скреблась острая ревность и даже обида. Он променял меня на обыкновенную шлюху из борделя, хотя и чертовски красивую. Вы прекрасный обманщик, мистер Ли. Просто гений. ____________       В последующие дни я едва боролся с желанием убить златовласого засранца на месте. Всё меня в нём бесило — от кончиков вороных ресниц до его странностей. Однажды, ни свет ни заря, ко мне в комнату примчалась Люси и запричитала, что с господином Роззерфилдом что-то стряслось: спускаясь вниз, чтобы выпить воды, она обнаружила его лежащим на лестнице без сознания. Чёрт возьми, сколько же от него проблем!       Назойливая сорока так и бренчала над ухом, пока я не сдался и не сказал, что сейчас спущусь. Одевшись, я сбежал на первый этаж, и обнаружил на третьей ступеньке снизу вышеупомянутого «господина». Люси суетилась, расталкивая его.       — «Уолтер, а вдруг ему плохо?!» — причитала она, и мне захотелось заткнуть ей рот тряпкой, чтобы она не забивала мне голову.       — Не думаю, — ответил я, спускаясь. По большому счету, мне было бы всё равно даже если бы он сейчас скончался на месте от неизвестного человечеству недуга.       — «Как можно быть таким безразличным?! — рассвирепела она. Честное слово, женщины порой ведут себя, как курицы, — Немедленно разбуди хозяина!» — препираться с ней у меня желания не было, и я отправился к Эйдну, на ходу раздумывая, каким образом мне заставить его проснуться и не получить при этом по голове подушкой. Было уже раз такое: он молча запустил в меня ею и продолжил спать. Благо, она была мягкой. Невозможный человек.       Я зашёл в комнату и сел на кровать рядом со спящим. Несколько раз позвав его, не добился никакого ответа, и, на какое-то время забыв про попытки подъёма, бездумно смотрел на его спящее лицо. При свете всего лишь одной свечи, что я зажег в комнате, он казался таким молодым, что ему едва можно было дать двадцать четыре; таким неординарно красивым среди своих рассыпанных по шее и вдоль лица, похожих на чёрное дерево локонов, что я хотел коснуться его щеки, тонкого носа с горбинкой, почувствовать пальцами эти чужеземные черты и тепло живой кожи.       «Интересно, если бы я был его близким другом… или возлюбленной… — я смотрел на неподвижное лицо с чётко очерченными, словно подведёнными углём глазами, — …как бы я его называл?», — я склонился над ним, испытывая непонятное волнение — так, что у меня перехватывало дыхание. Казалось, голос пропал вовсе. Будучи уверенным, что не смогу издать ни звука, я прошептал то самое странное, заветное имя, однажды услышанное вскользь от его матери: — Джино…       Всего на долю секунды я успел заметить, что неподвижные веки приоткрылись, явив мутный обсидиановый блеск, а после оказался в его объятиях — таких неправдоподобно жарких, что собственная кровь мне показалась неимоверно холодной. Ворвавшись внутрь, его язык коснулся моего, и я на мгновение испытал сильный страх — настолько живым и интимным был этот поцелуй и ощущение пальцев, зарывшихся в волосы на затылке. Запутавшись в его руках, я был как один большой комок нервов — каждое прикосновение вызывало отчаянную дрожь и смятение. Когда губы разомкнулись, я, почти потерявший сознание, ощутил лицом гладкость его волос на подушке и что-то неразборчиво прошептавший мне в ухо чувственный голос: — «Па…»       «Что???» — я отшатнулся, словно меня оглушило по голове обухом. Только что я понял, что произошло.       Эйдн, похоже, сам был ошарашен не меньше моего. Резко сев в кровати и округлив миндалевидные глаза, он со страхом смотрел мне в лицо. В изогнутой спине, растопыренных пальцах, вцепившихся в простыню, была такая уязвимость, словно бы я ударил его по лицу.       Под давлением наэлектризовавшейся атмосферы, я нечеловеческим усилием заставил себя унять панику и опустить глаза в пол. Пробормотав скороговоркой: «Люси просила разбудить вас. Мистера Роззерфилда нашли на лестнице без сознания», я вышел из комнаты, и, чуть ли не бегом пролетев по коридору, наконец оказался в холле. Изо всех сил стискивая кулаки, я пытался заставить слушаться свое упрямое, вышедшее из-под контроля тело, которое колотила вновь вернувшаяся дрожь. Невыносимо, это невыносимо!!!       Очевидно, мой вид сам по себе говорил, что что-то не так, потому как Люси и Парис дружно вытаращились на меня. Люси спросила, что случилось и я, слыша её словно сквозь подушку, ответил, что всё нормально, а после, спохватившись, напустил на себя недовольный вид. К постепенно проходящему смятению добавилось дикое раздражение, когда я заметил, каким проницательным взглядом сверлит меня этот светловолосый недомерок.       — Вы в порядке, господин Роззерфилд? — едва скрывая раздражение, спросил я его. Он кивнул.       После, когда Ли появился при более ярком свете, я понял, что он болен и всё это время находился в горячке. Однако, на следующий день он уже был на ногах, но лучше бы этот день никогда не наступал, потому что тогда я потерял последнее терпение, когда, проходя мимо коридора, ведущего к кабинету и покоям, случайно увидел, как из спальни Эйдна вышел Парис, но в каком виде! : весь растрёпанный, в застёгнутой кое-как рубашке, босиком. Это было последней каплей.       Я скользнул за тяжелую портьеру и закрыл глаза рукой. Всё, на что бы я ни посмотрел, было затянуто красным туманом, а внутри, словно эхо начинающегося извержения вулкана, просыпались неконтролируемая ревность и ненависть, испепеляющая всё живое во мне. Хотелось убить. Убить по-настоящему. Демон, сидящий внутри меня, жаждал увидеть утопающие в крови золотые волосы и полный страха взгляд голубых глаз.       Отодвинув портьеру, я неспеша направился в комнату Париса.       Когда он открыл дверь, то пребывал всё в том же виде.       — «Уолтер? Ты что-то хотел?»       Ах, какое милое удивление. Оно очень пойдет тебе, когда твое тело похолодеет, смазливый ублюдок.       — Да, — я сам подивился своему спокойному, внешне даже благодушному тону и прошёл в комнату.       — «Я тебя слушаю».       Я решил начать в лоб:       — Вчера утром Эйдн Ли поцеловал меня, когда я пришел его будить… — сработало и мальчишка стукнулся о дверь. Ничего, тебе ещё не так больно будет…       Я продолжил:       — Я тогда подумал — не перепутал ли он меня с кем? А сегодня утром увидел, как ты вышел из его спальни в весьма интересном виде… — тут я схватил его за горло и, ударив о дверь, прижал шею к деревянной поверхности, видя, как исказилось красивое лицо. Сломать хребет, как цыплёнку… — Ты спишь с ним, я не ошибся?       — «Ошибся», — ледяным тоном, вдруг ответил он. Лжёт?       Я поднёс лицо к его рубашке и вдохнул запах. Слабый, но легко узнаваемый. Мелкий лгун…       — Ты просто — гнусный — лжец! — делая паузы между словами, процедил я. Мои пальцы сжимались на его горле, и я с удовольствием видел, как он хватает ртом воздух, задыхаясь, — От тебя пахнет им. Могу даже поклясться, что ты никакой ему не родственник, а…       — «Кто? Ну? Говори — кто?!» — сквозь удушливые хрипы, крикнул он, глядя мне прямо в глаза. Такой прямой взгляд, что я прямо-таки поразился его наглости.       — Ночная бабочка, — ответил я, наслаждаясь его мучениями, и с торжеством отметил, как он каменеет, — А что — можно ещё как-то вежливее назвать тех, кто работает в публичных домах?       — «Чушь…» — в тот момент он как будто смертельно ослабел — и убивать не надо. В его глазах угадывалось какое-то неприкаянное «почему». Издевается что ли?!       — Не прикидывайся идиотом. Я случайно слышал ваш разговор в балетном классе, когда шёл отдать пришедшее письмо. «Мадам Баттерфляй». Так называется твой публичный дом, я прав? — он промолчал, а я продолжил, предчувствуя сладкую расправу: — И тогда мне стало любопытно — что же так заинтересовало хозяина, что он даже привел тебя сюда… — я, не выпуская жертвы, сделал шаг назад и, внезапно резко развернувшись, швырнул его на кровать, после чего навис над ним. Шлюха и должна закончить свои дни в постели, — …Пока не понял, что его прельстили твоя безграничная гордость и красота. Разумеется, он принял тебя за аристократа. Хотя вряд ли ты из них… — стащив зубами перчатку с руки, я провёл кончиками пальцев по его щеке и шее. Совсем ещё мальчишка — кожа нежная, как у ребёнка, — …Так легко даёшь к себе прикасаться, «недотрога».       Тут его лицо внезапно вспыхнуло яростью, и я ощутил сильный толчок в солнечное сплетение. Ударившись о комод, я на несколько секунд потерял ориентиры, а когда, наконец, чувства вернулись, я понял, что он стоит надо мной.       — «Не смей прикасаться ко мне… — сказал Парис, внезапно приобретая во внешности холодную угрозу, — Мне плевать, какого ты сословия, прислуга, но я прекрасно знаю, кто я, и мне этого достаточно».       Я просто опешил от подобного хамства и высокомерия, и только и смог выдавить в ответ, расплываясь в полунасмешливом-полуяростном оскале:       — И кто же ты?       — «Я наследник графского титула Роззерфилдов, и то, что ты себе напридумывал, меня не касается…» — ещё слово, и я разорву его на куски. С какой стати он мне голову морочит насчет своей аристократичности?! Графы в борделях не работают, — …Потому избавь меня от своих ничтожных ревнивых нападок, ведь он тебе нравится, не так ли?»       — Что?! — опешил я. Какого… да как он…       — «Ну, конечно. Уолтер… — Роззерфилд с усмешкой наклонился и, чётко разделяя слова, повторил: — Ты-влюблен-в своего-хозяина».       Тварь. С меня хватит!       — Заткнись! — я влепил ему такую увесистую пощёчину, что светловолосая голова мотнулась, как у чучела, — Я лишь работаю здесь… — вскочив на ноги, я быстро направился к двери и закрывая, не смог удержаться от слов, что так и рвались наружу: — …А вот что здесь делает купленная за деньги шлюха, я понятия не имею! — дверь хлопнула, закрывшись.       «Этот ублюдок!!!» — я со всей силы ударил по стене, и только боль в содранных костяшках заставила меня частично прийти в себя. Сквозь белые перчатки дворецкого медленно проступила кровь.       Итак, я его не убил. Он обезоружил меня тем, что ошарашил в лоб, точно так же, как и я его вначале. Неглупый паршивец.       Чувствуя себя абсолютно измотанным и донельзя униженным, я прислонился лбом к холодной стене. Как я оказался во всём этом? Почему я, и почему именно Ли? ____________       Во второй половине дня пожаловали неожиданные гости — Франческа Ли и её супруг Уильям.       Миссис Ли как всегда была цветущей, словно чайная роза (хотя уже выглядела старше) и, увидев меня, поспешно подошла и заключила в пахнущие свежими духами объятия. Никогда не понимал, почему она меня так любит. Собственного сына она обнимала с меньшим энтузиазмом.       — Здравствуйте, миссис Ли, — поздоровался я. Она мягко улыбнулась:       — Здравствуй, Уолтер. Ах, как же я давно тебя не видела! — она погладила меня по щеке, — Совсем уже взрослый, хотя, на мой взгляд, тебе не помешало бы поправиться, а то я себя рядом с тобой ощущаю старой располневшей мамзелью, — она засмеялась, — Люблю смотреть, как меняются люди, из крошечных детей становясь такими взрослыми и красивыми, — я, испытывая тёплое чувство, подобное тому, что ощущал к своей матери, смотрел на нее сверху вниз, будучи выше на голову. Удивительная женщина — кажется, одним лишь выражением лица она может растопить даже самое холодное сердце.       Но, похоже, и она купилась на ложь и манерные жесты светловолосой путаны. Быстро обняв, она ему что-то сказала, и после все проследовали в столовую, где в последствии долго беседовали.       Мне хотелось спать, но я специально не уходил, видя, как нервничает Парис, ловя на себе мой пристальный взгляд, и получал какое-то злорадное удовольствие от нервного подёргивания его губ и тонких пальцев. Когда только я успел превратиться в такого садиста?..       Вот он, видимо не выдерживая моего давления, берёт бокал с вином и залпом выпивает его. Неужели я перестарался, и он даже решил напиться, лишь бы не чувствовать моего влияния? Похоже, что так. Ай-яй-яй, Уолтер. Как же мне не стыдно. Он пьёт всё больше и больше, и постепенно его голова клонится вниз — мальчишка засыпает. Господи, вот же цирк…       Внезапно, с места поднимается Эйдн и, попрощавшись со всеми, берёт Париса на руки и уносит куда-то. Я даже не смотрю им вслед, чувствуя подступающую тошноту, поскольку и так всё знаю. И вижу Ли насквозь: все его желания, мысли, намерения. Не хочу знать, чем они там занимаются наверху, пока шумные гости смеются и разговаривают о политике, литературе и жизни. Я не хочу этого знать. ____________       И вот теперь они уезжают почти на месяц в Венецию, но я этому даже рад. Хотя бы не буду видеть никого из них какое-то время. Я безумно устал от этого фарса.       Щека до сих пор горела от пощёчины. Но, в разы больнее, и мучительнее, и горше было внутри — словно бы все слёзы мира скопились где-то в районе сердца и теперь всей мощью приливной волны давили на горло.       Опершись о столешницу и глядя на себя в зеркало, висящее на стене напротив письменного стола в кабинете, я видел там мрачного типа двадцати лет, лицо которого побледнело, как полотно. Выглядело так, словно я сейчас упаду в обморок. Обманчиво, но я действительно устал — смертельно. Но даже после всей той боли, что я испытал по вине своей проклятой, безумной любви к Эйдну, я не переставал о нём думать. Я был одержим этой страстью, словно дьяволом. Что ж, мистер Ли… однажды вы уже околдовали меня, положив начало этой посыпанной битым стеклом дороге, теперь моя очередь. Мне всё равно, что будет со мной или с вами после этого, но я заставлю вас пожалеть о том, что вы сделали. Похоже, вы привыкли получать всё и сразу, однако, так не бывает. За всё в этом мире приходится платить, таков Закон. И вы мне заплатите за мою боль сполна…       Губы зеркального двойника скривились в горькой усмешке, видя вспыхнувшие зелёным огнём глаза…