Болеро

      Как Парис и предполагал, морской болезни избегнуть ему не удалось. Уже через два часа после того как он вместе с участниками труппы ступил на борт пассажирского фрегата «Аве Мария», его самочувствие стало ухудшаться. Лондон, в котором он жил все эти долгие годы, постепенно удалялся, пока не исчез совсем. Тогда, испытывая тошноту и лёгкую апатию, Парис и понял, что это значит — оказаться вне времени. Вокруг были только просторы моря, казавшиеся бескрайними. Ни кусочка суши. Другие пассажиры, находившиеся с ним на этом судне, казались последними из выживших. Остальное человечество словно кануло в Лету вместе с утонувшей землей.       Пытаясь унять не утихающую ни на минуту тошноту, юноша уходил в каюту и почти всё время спал. Лишь спасительное забытьё могло ещё хоть как-то помочь в этой ситуации. Он часто просыпался, но тут же вновь отключался. Помутнённое сознание выдавало странные, мучительные сны туманного содержания, по своей сути совершенно абсурдного. Так прошло три дня. И вот, в очередной раз проснувшись, Парис понял, что ему очень жарко — в каюте было неимоверно душно. Юноша поднялся и, намочив водой из стоящего на тумбочке рядом с кроватью кувшина полотенце, обтёр им лицо, руки и шею. Ему слегка полегчало и он решил подняться на палубу, немного подышать свежим воздухом.       И он не ошибся: там, под открытым небом, солёным ветром в лицо его встретила приятная прохлада, а на тёмных водах мирно колыхалась ночь. Небо было цвета ясного сапфира с ярко горящими в глубине заманчивыми звёздами.       «Наверное, над морем всегда такое чистое небо, за исключением шторма», — подумал Парис, опираясь о борт и глядя на водяную равнину. Свежий воздух слегка пьянил, вызывая блаженную улыбку. Впервые за всё путешествие он испытывал такое всепоглощающее удовольствие от того, что просто дышал и чувствовал на своём лице лёгкий ветер, тихо нарушающий немое спокойствие глухого часа. Разве что, было слегка одиноко — ощущать себя словно бы единственным существом на свете.       — Не спится? — вдруг услышал Парис, и, повернув голову, увидел Эйдна. Тот выглядел немного сонным.       — Мистер Ли… что вы здесь делаете в такой час?       — То же, что и ты, — ответил он, — В каютах очень душно, и многие пассажиры сейчас выходят на палубу, — тут, словно бы в подтверждение его слов, из-за двери, ведущей в каюты, появились трое джентльменов, и, негромко переговариваясь, подошли к противоположному от них краю. Двое из них, достав трубки, закурили.       — Вот как… — выдохнул Парис и вновь перевёл взгляд на море. Никогда он не видел чего-то столь же умиротворяющего, чем гипнотически колыхающиеся волны. Разве что огонь мог бы быть столь же завораживающим.       — Несмотря на морскую болезнь, ты, похоже, всё-таки получаешь удовольствие от путешествия, — заметил Эйдн, облокотившись локтем о край.       — Да, — тихо отозвался Роззерфилд, — Никогда не думал, что море может быть таким прекрасным. Правда, не могу избавиться от странного ощущения, пребывая здесь.       — От какого ощущения?       — Исключительности. Одиночества и спокойствия одновременно.       — Словно ты оказался вне времени? — улыбнулся Эйдн.       — Да, да, — Парису стало радостно, что Ли его понял.       — Многие говорят, что познать вечность можно только умерев, однако, это не так, — премьер переплел пальцы рук, глядя в переливчатую темноту морской стихии, — Вечность познается в сокровенные минуты спокойствия и одиночества. Одиночества, которое тебя не тревожит. Когда нет рядом кого-то, кто смог бы на тебя повлиять. Или если есть что-то, чьей сути невозможно изменить никакими силами.       — Как море?       — Именно. И огонь, и воздух, и далёкие звезды — когда ты остаёшься с ними один на один, ты по-настоящему начинаешь осознавать, кем ты являешься на самом деле. Оставаясь наедине с собой, ты испытываешь одиночество, но не чувствуешь времени, поскольку у моря и неба нет ограниченного срока жизни. Для них ты — смертное, недолговечное создание, вышедшее из чрева земли, куда, по истечении своего жизненного пути, должен будешь вернуться обратно. Поэтому ты ощущаешь свою исключительность по отношению ко всей их вечности.       — Откуда вы это знаете? — спросил Парис, глядя на точёный профиль Ли с покоящейся на щеке волнистой прядью.       — Оттуда же, откуда ты понял, что ты испытываешь, находясь здесь.       — Я это просто чувствую.       Эйдн улыбнулся, обнажив белые зубы:       — Это и называют голосом сердца, друг мой. ____________       Проснулся Парис, когда корабль уже почти достиг пункта назначения.       Прижимаясь щекой к ткани жилета на груди Эйдна, юноша ощущал тёплое спокойствие и удовлетворение от того, что тошнота ушла. Почему-то, чувствуя живое тепло и слыша человеческий голос, ему становилось легче.       Эйдн спал, положив руку на раскрытую книгу. Видимо, так и уснул за чтением. Просто спать с кем-то рядом, безо всякой задней мысли… Это было такое странное… и такое прекрасное чувство. Это вновь было ощущение вечности, но уже вечности без одиночества. Потому что тот, с кем ты находился один на один, не родился бессмертным и непоколебимым. Ты не являлся более примитивным и ничтожным существом, чем он. Вы оба были людьми, и ни один из вас не был далёкой, холодной звездой.       Парис поднял руку и коснулся пальцами пространства, где воздух от дыхания Эйдна становился теплее… _____________       Когда к вечеру они, наконец, прибыли в Венецию, Парис понял, что Люси не преувеличивала, так расписывая этот город. Действительно, было чувство, что ты попал совершенно в другой мир: это начиналось от того, как пах воздух на этой земле, до изощрённой барроканской архитектуры зданий. Венеция буквально ошеломляла своей пряной роскошью, являя резкий контраст с консервативной, сдержанной Англией. И солнце… абсолютно разморённое, какое-то совершенно другое закатное солнце, светило на всех без исключения — и на нищих, и на торговцев. Яркость окружающих красок волновала зрение: пурпурные навесы над лавками, где торговали книгами, буйство красок различных тканей, камней, металлов; запахи разнообразных специй, цветов, морской соли Адриатики, доносящейся с каналов. Женщины, неторопливо шествовавшие в окружении нарядного переливчатого шёлка, кружева накидок и платьев; мужчины, одетые не менее изысканно, покачивали тростями. Их поведение, жесты, выражение эмоций были более свободны, активны и ярки, чем Парису приходилось когда-либо видеть у англичан. С одной стороны, это был очень религиозный город, где строго соблюдались посты и велись Великие службы, а с другой — столица роскошных карнавалов, знаменитых своей порочной развязностью и безграничной свободой в любых мыслях и действиях. Сумасшедший беспорядок, изобилие ради изобилия, буйство форм и цветов. Дух свободы, пьянящий, как вино.       — Даже по вашим рассказам я не мог предположить, насколько это безумный город, — ошарашенно промолвил Роззерфилд, идя рядом с Эйдном. Они, чета Ли, специально прибывшие в порт встретить их, и слуга направлялись к скопищу гондол, чтобы на них добраться до дома, который Франческа и Уильям приобрели, чтобы иметь при желании возможность пожить в Венеции, когда им будет угодно. Труппу разместили в одной из гостиниц.       — Конечно, — улыбнулся Эйдн, — Сейчас сам начинаю понимать, о чём ты всё время говоришь мне — я вновь чувствую контраст, после долгого пребывания в Лондоне. Нет ничего удивительного в разности этих городов. В Англии люди слишком скованы формальностями и не могут позволить себе даже малой толики той свободы, что является сущностью этого места. Все люди грешны, Парис, и отрицать это попросту глупо. Те, кто говорит о безукоризненной святости, сами, но тайно, совершают те же грехи. На мой взгляд, это гораздо хуже. Венеция — это город в маске. Её она снимает только когда жители надевают свои — во время карнавала. Тогда и раскрывается её истинная суть. Во время поста это хорошо играющий свою роль добродетели город, но после всё меняется. Жители Венеции это и так знают, а вот приезжие ошеломляются, когда им становится ясно, что это место, где во время служений под подушками лежат еретические книжки, ведь люди здесь всему предпочитают земные радости и скептицизм, — Парис буквально ошалел от таких дерзких речей и, видя это, Франческа засмеялась и сказала Эйдну:       — Поосторожнее, дорогой. Все-таки, он иностранец здесь. Не обрушивай на него сразу столько информации. Пускай он привыкает постепенно.       Ли усмехнулся, а Парис пробормотал:       — Сомневаюсь.       Они сели в одну из гондол, и гондольер — мужчина с крупным носом и каштановыми кудрями, загребая шестом, направил маленькое судно вниз по каналу.       По пути, мимо пятерки проплывали одна за другой остальные гондолы с сидящими в них людьми. В одной из них кто-то играл на мандолине и напевал для дам балладу. Эти чёрные лодки, словно стрелы скользили между фасадами домов, пронзали водную гладь каналов, чья мутная тёмно-зелёная вода пахла солью и ряской. То и дело над головами проносились каменные арки мостов-переходов, нависающих над водой.       Все дома в Венеции были просто огромными, неимоверно высокими. Даже самые небогатые из них поражали воображение своей цветовой гаммой и изысканной архитектурой. На более же состоятельные здания было попросту больно смотреть — одна лепнина и лотосообразные резные окна, облицованные мрамором разнообразных оттенков чего стоили.       Парис заворожённо смотрел на проплывающий мимо него незнакомый город, на людей, и ему казалось, что это очередной нереальный сон. Неужели жизнь его забросила сюда? В это было трудно поверить.       Мимо них медленно прошествовала гондола с сидящей в ней троицей: двое женщин и мужчина. Одна из дам была рыжеволосой, в платье насыщенного цвета морской волны, а другая — белокурая, в бежевом платье и кружевной белой вуали на высокой прическе. Мужчина же — голубоглазый брюнет средних лет в бордовой накидке и с тонкой тростью в руках, как-то провокационно посмотрев на Париса, задорно подмигнул ему, отчего юноша дёрнулся и поспешил отвести взгляд. Безумный город.       Дом четы Ли оказался довольно большим, в два этажа, ко входу которого вела небольшая площадка песочного цвета длиной шагов в десять на десять, то есть, из дома куда-либо можно было выбраться только на гондоле. Это несколько напрягло привыкшего к прогулкам на собственных ногах Париса. Да, ему ко многому ещё предстоит привыкнуть…       Палаццо, как называл венецианские дома Эйдн, оказалось в традиционном итальянском стиле, включая в себя множество изысканных интерьерных атрибутов, например, обивки на мебели и портьеры были уже не однотонные, как в лондонском поместье, а украшенные многочисленными узорами, парчовыми вставками, на которых цвел сад из вышитого по трафарету шелка. Витые рамы на картинах и зеркалах. Словно в протест английской интерьерной сдержанности — слишком явные изгибы ножек и контуров столешниц, вызывающе-пурпурные ковры на полу — всё это пробуждало восхищение пополам со смятением. Словно бы тебя ослепило чем-то чересчур ярким.       — Вы приобрели чудесный дом, матушка, мистер Ли, — сказал Эйдн, — Прекрасный выбор.       — О, ну уж мне ли не знать, где тут можно найти что-то стоящее и по разумной цене, — засмеялась миссис Ли, прогуливаясь из одного конца той или иной комнаты, в другой, — Но дом, он и должен быть таким, чтобы в нём хотелось жить, не так ли?       — Полностью с вами согласен, матушка, — улыбнулся Эйдн.       — Ах, верно… дорогой, пойдем я покажу тебе и Парису ваши комнаты. Все мы устали, а вам ещё нужно разобрать вещи. Боже, никогда не любила длительные морские путешествия с их ужасной качкой… — поманив их за собой, она прошествовала по коридору, вдоль стен из красного дерева и скульптурного гипса, поднялась по лестнице на второй этаж, — К тому же, в Венеции сейчас такая неразбериха — карнавал уже через три дня, и все только и делают, что говорят о нём и готовятся к празднеству. Эта суета тоже не всегда освежает.       — Конечно. Должно быть, люди изголодались уже по свободе за время Великого Поста, — усмехнулся Эйдн, — Католическая церковь только и делает, что читает занудные лекции о спасении души путём отказа от радостей жизни. Абсурднейшая философия на мой взгляд, всему должна быть мера.       — В какой-то степени я с тобой согласна, однако, смотри, чтобы твоих речей не услыхал кто-нибудь из мессеров, а то после проблем не оберёшься, — предупредила его мать, — Сейчас, конечно, не восемнадцатый век, чтобы тебя повесили за ересь, но вот репутацию испортить могут. А там и до ареста недалеко.       — Не волнуйтесь, матушка. Ведь я не настолько глуп, чтобы лезть в бутылку, — покачал головой Ли.       — Вот и прекрасно, — улыбнулась миссис Ли, — Это твоя комната, Эйдн, — она открыла дверь явив взглядам довольно просторную комнату в коричневатых тонах на стенах и синих, с фрагментами бордового, на тканях и обивках.       Тут подоспел слуга с багажом.       — О, как раз вовремя, — женщина дала тому знак, чтобы он перенёс нужную часть в комнату, а затем повернулась к Парису:       — Идём, Парис. Я покажу тебе твою, — оглянувшись на Эйдна, который что-то говорил слуге, он проследовал за миссис Ли.       Его комната, в отличие от комнаты Ли, была не в таких контрастных цветах: светлые стены, вытянутой формы небольшие окна с элементами витража, открытые на улицу, и кровать с пологом, накрытая шёлковым золотистым покрывалом цвета шампанского с мелким набивным орнаментом в форме ромба. Такие же подушки. Изящный столик со стоящей на нём белой вазой и хорошо гармонирующие с общими тонами комнаты мягкие кресла и комод.       Здесь Парис почувствовал себя более спокойно. Среди яркости и смелости красок прочих помещений он ощущал смятение. Англия, в сравнении с этим, воистину была мрачным местом.       — Спасибо, сеньора, это чудесно, — поблагодарил он, и та, качнув головой, и сказав на прощание с улыбкой: «Отдыхай», удалилась.       Постучав в дверь, вошёл слуга. Затащил в комнату чемодан, откланялся и исчез.       Искупавшись в примыкающей к комнате ванной и разобрав вещи, Парис, наконец, понял, насколько устал. Сняв сюртук и шейный платок, он подошёл к окну и вдохнул вечерний воздух. Ветер пах почти так же, как и тогда, когда он стоял ночью на палубе, познавая, что значит вечность. Под окнами проплывали гондолы. В них — болтая и смеясь, сидели люди. Некоторые приветливо махали Парису, и тот лишь выдавливал из себя вежливую улыбку, находясь в какой-то прострации.       Наконец, он отошел от окна, и, забравшись под одеяло, довольно быстро уснул, убаюканный тихим плеском воды за окном.