Болеро

Мирное Ave с башен звучит… Вслушайся в шепот церковных порталов; дремлют дворцы у затихших каналов — Венеция спит. Сны всё чужое уносят прочь, в тёмной воде отраженья повисли; только гондолы, как чёрные мысли, тревожат ночь. Рильке Райнер

      Первый день карнавала оказался для Париса не самым лёгким испытанием: с утра и до середины дня проходила репетиция, ставшая самой напряженной из всех, на которых он когда-либо бывал. Возможно, всё дело было в волнении перед завтрашним выступлением, которое не оставляло его ни на минуту, и потому после занятий он был выжатым, как лимон. Тем временем, Венеция неспешно жила своей размеренной жизнью, спокойно, но целеустремленно готовясь к вечеру, который должен был стать знаменательным для всего города.       Вернувшись в палаццо, Роззерфилд ушёл в свою комнату и почти мгновенно уснул, утонув в мягкости шёлковых подушек. ____________       Пробуждение было подобно выстрелу из пушки.       Резко вскочив, юноша завертел головой, не понимая, откуда доносится странный хлопающий звук. Подойдя к окну, он выглянул на улицу и наконец понял, что стало причиной его подъема. На город уже спустился тёмно-синий вечер, разбавленный золотом горящих то тут, то там праздничных огней и волшебными букетами фейерверков, что, подобно невиданным цветам, распускались в небе один за другим, вызывая всеобщие восхищенные крики.       Взмыл в небо и взорвался ещё один салют и из проплывающей под окном палаццо гондолы послышалось громкое улюлюканье. Парис успел заметить, что люди, сидящие в ней, одеты более чем странно. На лицах у всех были маски.       «Неужели уже карнавал начался?», — подумал Роззерфилд и, спустившись на первый этаж, застал мистера и миссис Ли в гостиной.       — Парис, сколько можно спать? Разве ты не идёшь с нами в город? — спросила женщина, поправляя перед зеркалом прическу, — Я уже хотела тебя будить.       — Что? — Парис остановился, сбитый с толку, — В город?       — О, ну разумеется! Будем гулять до утра! Идём, я приведу тебя в нормальный вид, — взяв его за руку, она поспешно поднялась на второй этаж, прошла в боковой коридор, противоположный его и Эйдна комнатам, и, сказав: «Подожди минутку», скрылась в своих покоях, но уже через несколько секунд вышла, неся в руках широкую коробку, и направилась к комнате Париса.       — Сеньора, что вы хотите сделать? — спросил у неё он, едва поспевая за женщиной.       — Боже, что за вопрос? Разумеется, помогу тебе подготовиться к карнавалу. Вы, англичане, непривычны к таким праздникам, потому я тебе сейчас всё объясню. Надо поторопиться — нужно идти во дворец Дожей — там назначена встреча с одним очень важным для нас человеком. Поэтому опаздывать нельзя. Эйдн придёт туда же.       «Господи, а я-то тут причём?», — подумал Парис, глядя, как миссис Ли поставила плоскую коробку на кровать и, открыв крышку, развернула бумагу.       Первое, что бросилось в глаза Парису — это бархатный чёрный берет украшенный совершенно немыслимой брошью и тремя пышными павлиньими перьями.       — Господи боже мой… — пробормотал он. Такие вещи он видел только на картинах старых художников.       — Нравится? — улыбнулась миссис Ли.       — Даже не знаю… Это безумие.       — Это же карнавал, Парис, не забывай, — засмеялась она, — Ты ещё не видел настоящего безумия. Это костюм семнадцатого века, в лучших традициях Италии, однако многие другие наряды, что встречаются сейчас, во много раз шикарнее. Это настоящие произведения искусства. Мы обычно такой роскоши себе не позволяем ввиду занятости а также обыкновенной лености, поэтому ничего грандиозного не задумываем, — не гася азартной улыбки, она по очереди развернула все предметы костюма. Он состоял из тонкой, цельной, свободной сорочки без пуговиц, черных бриджей-галифе, серебристо-серого камзола до колен с узорчатыми, вышитыми жемчугом рукавами-фонариками на плечах, ниже облегающими тонким бархатом руки до кистей, с выполненными изысканным кружевом пышными манжетами и воротником-стойкой у горла. Кожаные чёрные туфли и такого же цвета шёлковые чулки, характерные для того времени.       — Одевайся, дитя, и спускайся вниз — мы тебя ждём, — она спешно выпорхнула из комнаты, оставив Роззерфилда наедине с костюмом.       Прикоснувшись к одежде, Парис нерешительно взял в руки камзол. Такой тонкой работы он не видел ни разу в жизни. Что ни говори, а в тот период люди жили на широкую ногу, нося подобное великолепие.       Переодевшись и взяв в руки берет, он спустился на первый этаж. Миссис Ли как раз заканчивала украшать свою прическу традиционными для Коломбины перьями и нарядными шпильками.       — О, какая прелесть, — сказала она, увидев отражение Париса в зеркале у себя за спиной, — Правду же говорят — красивому человеку всё к лицу, — она подошла к юноше и, взяв у него из рук берет, надела ему на голову, симметрично расправив перья, — Это прекрасно. Так… а теперь самое главное… — она вернулась к зеркалу и взяла со столика изящную маску из светло-серого атласа с маленькими павлиньими «глазками» перьев по верхнему краю. — Ну вот, теперь ты полноправный участник карнавала, — сказала миссис Ли, когда холодящая кожу маска закрыла верхнюю часть лица Париса, — Чудесно… Тебя и не узнать. Держи, — она протянула ему тонкий медный прут, — Это на случай, если тебе захочется сделать её на манер лорнета, чтобы не носить всё время на лице. Там сбоку есть специальные прорези, в которые это вдевается.       — Спасибо, — ответил Парис, принимая прут и пряча его в рукав.       Выйдя из палаццо, они подозвали гондолу. Их в этот час было не счесть — и откуда только взялись? То тут, то там, чуть ли не сталкиваясь в узких каналах, мелькали эти вытянутые лодки с сидящими в них людьми. В ночных небесах гремели салюты и отовсюду слышалась музыка скрипок и мандолин, баллады в исполнении тех же уличных музыкантов.       Прибыв на площадь Сан-Марко, Парис понял, что миссис Ли была права, когда утверждала, что во время карнавала встречаются абсолютно безумные персонажи — когда они выбрались из гондолы, ступив на парапет, мимо их небольшой компании прошествовала пара разодетых в парчу и разноцветные перья людей. Среди этого буйства тканей и украшений бледнела фарфоровая маска, с помощью которой можно было определить местоположение лица. Потрясающее, совершенно нереальное зрелище.       Пьеро и коломбины, демоны и ангелы, благородные рыцари, суровые мавры, вспыльчивые турки, дикие амазонки и загадочные звездочёты — все эти невиданные персонажи ещё днём были обыкновенными людьми, жителями Венеции.       Площади и улицы в этот час были полны фокусников, жонглёров, шпагоглотателей и укротителей огня. Повсюду сновали мимы, кувыркались акробаты, смеялись клоуны и заклинатели играли свои завораживающие мелодии, заставляя смертоносных кобр танцевать вместе со всеми обитателями этого города, превратившегося на ночь в Содом и Гоморру.       — Как же давно я не была на карнавалах! — громко воскликнула миссис Ли, поправляя на лице маску из чёрного бархата, — Уже и запамятовала, какая восхитительная суета здесь царит! — троица вошла во дворец Дожей, где проходил открытый бал-маскарад.       Колоссальных размеров зал с присущей ему дворцовой роскошью, утопал в цветах, стоящих в больших мраморных вазах то тут, то там. Их сладкий аромат витал повсюду, растворяясь в приятной ночной прохладе. За множеством небольших столиков, у стены сидели люди, уставшие от танцев, и громко разговаривали, смеялись. Гораздо большее количество кружилось в танце под музыку, которую исполнял оркестр музыкантов на балконе над залом…       Парису, пока он вместе с четой шёл к армии столиков, показалось, что у него кружится голова, настолько всё вокруг было стремительным и искрящимся, как игривое шампанское.       — Ох, Уильям, вон он! — тронув супруга за плечо, воскликнула миссис Ли, указывая куда-то веером. — Ты посмотри, и Эйдн там. Опередил нас, надо же… — обмахиваясь веером, она прошла к одному из столиков, за которым сидел мужчина лет тридцати в бархатной тёмно-синей мантии до пола. Собранные, как и у большинства мужчин, сзади, светло-русые волосы были заплетены в необыкновенно длинную тонкую косу, доходившую почти до пояса; пряди возле лица и на концах немного вились, придавая ему некоторое сходство с ликами на византийских иконах. Худощавый, одного роста с Ли. Волевой подбородок. В остальном вполне заурядная, даже слегка болезненная внешность. Лицом к человеку, но спиной к ним сидел Эйдн.       Парис посмотрел на него и его будто укололо. Волосы, обычно собранные в хвост, теперь умопомрачительными фигурными волнами лежали на плечах и спине, покрытых чёрным, вышитым по краям плащом, лишь передние пряди были забраны назад. Это было так… странно…       — Добрый вечер, Мастер, — подходя к столику и лучезарно улыбаясь, поприветствовала русоволосого миссис Ли, — Извините, что задержались.       — Ничего страшного, сеньора. Ох, я и позабыл уже, как вы прекрасны! — мужчина встал из-за стола, поцеловал руку матери Эйдна и поприветствовал мистера Ли, а затем повернулся к Парису, — А вы?.. — Парис снял маску и с лёгким поклоном представился:       — Парис Роззерфилд. К вашим услугам, сеньор, — он заметил, что глаза незнакомца расширились, словно бы он узнал в нём кого-то.       — Антонио Марчелло. Боже, вы прелестны, друг мой! Я непременно хотел бы написать вас.       — Как неожиданно, Мастер! Вот так вот с ходу? — засмеялась миссис Ли, — Я слышала, чтобы стать персонажем ваших картин, нужно быть по меньшей мере Венерой или Аполлоном!       — Вовсе нет, сеньора. Но, я пишу лишь тех, чьи лица, и чей взгляд способны причинить приятную боль одним лишь своим незримым прикосновением. Иначе почему я до сих пор храню ваш портрет?       — Ох, вы такой романтик, сеньор Марчелло…       Поймав взгляд Эйдна, Парис надел маску. Господи, и почему у него не пропадает ощущения смутной тревоги?       — …Я хотела бы попросить вас об услуге. Моя падчерица вышла замуж и хотелось бы сделать семейный портрет, чтобы было, что оставить последующим поколениям… вы же понимаете… Лучшего художника, чем вы (за исключением великих мастеров, разве что) я ещё не встречала, потому осмелюсь просить вас взяться за эту работу. За достойное вознаграждение, разумеется… — чета Ли ещё довольно долго обсуждала с Мастером портрет, и Роззерфилду, сидящему возле благоухающей вазы с цветами вскоре захотелось спать. Эйдн недавно ушёл, сказав, что пойдет на балкон немного подышать свежим воздухом, но Парис подозревал, что ему просто стало скучно.       — Прошу прощения, — сказал он, вставая из-за стола и обогнул по краю зал, полный гостей, поднялся вверх по лестнице. Отодвинув портьеру, оказался на обширном балконе. Он был пуст.       Перегнувшись через каменные перила, Парис посмотрел на расстилающуюся внизу площадь Сан-Марко. Она походила на большое бушующее море с вкраплениями огней. Люди, люди, люди…       Парис зевнул. Не думал он, что карнавал вызовет у него такую скуку. К тому же, он устал за сегодняшний день и хотел спать. Решив вернуться в палаццо, он спустился вниз и, выйдя из дворца, подозвал гондолу.       Тихий плеск воды о борта лодки и жёлтое мерцание огней успокаивали, но отнюдь не убаюкивали.       Гондольер что-то спросил у него, но Парис не понял.       — Извините, я не говорю по-итальянски, — сказал юноша, и мужчина, кивнув, сказал уже на английском:       — Вы один, молодой сеньор?       — Прошу прощения?       — Будьте осторожны, возвращаясь домой. На вашем костюме много драгоценностей, да и Бог вас не обделил красотой, а во время карнавала можно наткнуться на кого угодно.       — Ах, вот вы о чём… Спасибо. Но откуда вы знаете, как я выгляжу? На мне же маска, — удивился Парис и увидел блеснувшую в полутьме улыбку гондольера.       — Вы словно светитесь, сеньор. Этого не может скрыть ни одна маска.       — Ясно, — гондола остановилась, причалив к парапету, и Роззерфилд, попрощавшись с гондольером, направился к следующей пристани, что лежала за скоплением узких улочек. Сейчас они были тихи настолько, что от этой тишины закладывало уши. Все жители Венеции сейчас были на площади Сан-Марко или совсем рядом с ней, и окраины пустовали. Но, тем не менее, Парис увидел, что метрах в десяти от него из-за угла вышел человек и остановился, не отделяясь от стены дома. Тогда юноша резко изменил свой маршрут, и скользнув в проулок, вышел на соседнюю, но почти сразу пожалел о своем выборе — эта улица была ещё менее освещённой, чем прошлая. Не успел он пройти и пары метров, как снова увидел того же человека. Это был широкоплечий мужчина среднего роста в неопределённого цвета накидке, и закрывающей верхнюю часть лица обыкновенной маске. По правой щеке у него тянулся длинный глубокий шрам.       Раздумывая, что же ему делать, Парис как ни в чём не бывало пошёл ему навстречу, держась противоположной стороны улицы, но это мало помогло бы — она шириной была всего метров в пять.       Мужчина что-то сказал по-итальянски, и Роззерфилд, сделав вид, что не услышал, прошёл мимо, но тут на его запястье сомкнулись пальцы, а удар о каменную стену был так силён, что Парису показалось, будто из него разом вышибло весь дух. Одновременно с шоком он почувствовал, что с его лица сорвали маску.       — Н-нет… — выдавил он, вцепившись в руку незнакомца, понимая, что слова мало помогут и хватка, сжимающая горло, от этого слабее не станет.       — Ещё и иностранец, — с сильным итальянским акцентом процедил бандит, — Какой красивый мальчик… Пожалуй, ты сможешь подарить мне не только свой кошелёк, — Парис почувствовал сильное давление в районе сонной артерии, и понял, что впадает в оцепенение. Сопротивляться становилось всё труднее: тело словно теряло чувствительность и стремительно деревенело, немело. Под конец он просто повис на руках у преступника, не зная даже, продолжает дышать, или нет. Ему вдруг стало безразлично, что с ним будет, и зачем этот грубо притиснувший его к стене ублюдок рвёт на нём одежду, попутно срывая драгоценные камни и нити жемчуга с нашивок. Словно пустая скорлупа, не имеющая даже власти над своим телом. Исходящий от мерзавца крепкий запах табака и пота почему-то напомнил Роззерфилду мадам Баттерфляй с её вечной трубкой, и он, едва ли находясь в сознании, испытал секундное отвращение, понимая, что эта омерзительная смесь запахов сейчас проникнет ему в рот вместе с поцелуем насильника; он сжал губы, пытаясь хоть на мгновение отсрочить эту пытку.       — А ну-ка, не дёргайся, гадёныш, не то будет хуже… — оскалясь от напряжения в попытках обездвижить Роззерфилда, прошипел тот.       Внезапно его глаза расширились, словно от удивления, и Парис понял, что его больше не вдавливают в камень. Находясь всё в том же полубессознательном состоянии, он сполз вниз по стене, из-под полуприкрытых век глядя, как какой-то человек в чёрном плаще, с покрытой капюшоном головой, ударил мужчину со шрамом, и тот упал на землю, но тут же, грязно ругаясь, начал подниматься. В слабом свете уличных фонарей блеснуло широкое лезвие ножа, и преступник рванулся к противнику. Завязалась потасовка.       Сознание постепенно прояснялось и Парис понял, что на человеке, который оттащил от него бандита, надета фарфоровая маска-лярва с каким-то трудноразличимым в темноте узором.       Взмахнув ножом, мужчина со шрамом угодил по ней. Парис зажмурился от ужаса. Если лезвие войдет в тело, тому человеку конец.       Раздался звон разбитой маски, а затем звук рвущейся ткани: незнакомец дёрнулся, и лезвие, соскользнув, разорвало капюшон, не пощадив и маски. На лице осталась только половина — покрывшаяся сетью трещин, но всё же сохранившая целостность. Волнистые волосы ловили скользящий по ним свет далеких фонарей, и Роззерфилд испытал ещё больший страх, заставивший его, однако, хоть немного двинуться. Он знал лишь одного человека с такими волосами.       Тем временем, нож со звоном отлетел в сторону, а Эйдн, сдёрнув остатки маски, припёр преступника к стене и приставил тому к виску пистолет. Взвел курок.       — Если ты дёрнешься, мразь, я вышибу тебе мозги… — едва слышно, по-английски сказал он.       Бандит на секунду замер, пристально глядя на Эйдна, а после его рот исказился в усмешке, постепенно перешедшей в жутковатый смех. Ли одним движением сдёрнул с того маску, и Парис увидел, как на его лице появилось выражение… страха.       — Ты?! — голос Эйдна словно сел.       — Что — вспомнил? — просипел тот под давлением пальцев премьера, — Я сразу тебя узнал. Совсем не изменился — всё такой же милый. Только уже не ребенок… — он не успел договорить фразу. Ли его ударил так, что Парису показалось, будто он слышал неприятный треск черепной коробки о камень стены. Голова насильника мотнулась, но он, встряхнув ею и не гася мерзкой усмешки, которая теперь приобрела цвет крови, продолжил: — …Ты был прекрасным мальчиком, Джино… Маленьким дьяволенком. После тебя у меня долго заживала спина, помнишь?       — Я всё помню, мерзкий ты ублюдок. Прекрасно помню, как ты изнасиловал мою мать! — почти в лицо выдохнул ему Эйдн, вдавив дуло пистолета в голову с залысинами. Парис только сейчас понял, что бандиту на вид было лет пятьдесят, и хотя он обладал недюжинной силой, возраст, по-видимому, брал своё, и он не мог освободиться от хватки Эйдна. Роззерфилд буквально кожей чувствовал его страх. Этот тип боялся, что Ли его убьет, но пока не подавал виду. А он будет убит, потому что таких безумных, полных ненависти глаз юноша никогда не видел у Эйдна. Эта ненависть, усиленная временем, словно тёмная ночная тень разливалась в пространстве, внушая безотчётный, до боли холодный ужас.       — Ты ведь н-не… сможешь меня убить — ты это знаешь!.. — прохрипел человек со шрамом, — Мы с тобой связаны… — раздался выстрел, и он истошно закричал. Пуля, выпущенная Ли, пробила ему плечо.       — Что ты…!       Ещё один выстрел. На этот раз — колено.       Пронзительные крики и стоны эхом отдавались в ушах Париса. Не в силах оторвать глаз от этого кошмара, он смотрел, смотрел, смотрел…       Оскалясь не хуже голодного зверя, и не отводя пристального, жадного взгляда от сползающего по стене врага, Эйдн перезарядил пистолет. Следующий выстрел — другое плечо. — Не-е-е на… — удар ногой в живот, и человек упал, прижимаясь к стене и царапая пальцами брусчатку в инстинктивной попытке сбежать. Но ему не дали этого сделать, схватив за шиворот и вновь поднимая. — Она тоже просила тебя! Умоляла тебя! Но ты не пощадил! — орал Эйдн ему в лицо, исступлённо впившись пальцами в небритую нижнюю челюсть, — Ты почти уничтожил её разум! Ты убил отца, зарезал во сне, как трусливый ублюдок! Но не меня… — Эйдн наклонился к сидящему на земле, и, чётко выговаривая слова, промолвил: — Я выжил для того, чтобы прикончить тебя. Спустя столько лет… Я уже и не мечтал… Теперь здесь нет чиновников, которые бы покрыли тебя и твои грешки… Нет… Наконец-то ты мне ответишь за всё… — рука за горло протащила мужчину вверх по стене. Щелчок взводимого курка…       — Нет! Не надо!!!       Выстрел. Камни на стене окрасились алым вперемежку с прозрачными потёками мозга, и там, где секунду назад был живой человек, осталась лишь безвольная гора костей и мышц. Пистолет с глухим стуком ударился о землю, а премьер, тяжело дыша, неотрывно смотрел на убитого. Казалось, он не понимает, что произошло, и где он сейчас находится; а может, пытался осознать, что натворил — убил человека. Но тот, в свою очередь, уничтожил гораздо больше других людей — так и всходят семена ненависти: система сосудов из смертей, с бегущими по ним злом и страданием. Возможно, кто-то в свою очередь захочет отомстить Ли за убийство этого ничтожества, а, возможно, этот круг замкнулся.       Эйдн повернул голову, посмотрев на Париса, и тот, хватаясь за стену, поспешил подняться на ноги, стараясь унять нервную дрожь и неконтролируемый испуг, возникшие от страшного выражения лица премьера: этот пустой, неочеловеченный взгляд внушал лишь слепой, животный ужас.       — Не бойся, — услышал он тихий, словно бы смертельно уставший голос, — Это всё ещё я, — Парис сглотнул, постепенно возвращая себе мужество, но колени всё равно предательски слабели, с трудом веря словам Эйдна после всего увиденного.       Также вставал вопрос: что делать с мертвецом? Юноша взглянул на убитого.       — Трупы в Венеции — обычное дело. Особенно во время карнавала, — подойдя, ответил на безмолвный вопрос Париса Эйдн, — Прости… что тебе пришлось это увидеть. Пойдём отсюда, тебе лучше вернуться во дворец, — странное спокойствие и словно померкший в чёрных глазах обычный блеск. Только не это…       Они дошли до ярко освещённой пристани со множеством гондол. За широким каналом сверкал огнями дворец Дожей и площадь Сан-Марко.       — Возвращайся к матушке и мистеру Ли, — сказал Ли.       — А куда вы?       — Я пойду в палаццо, — ответил Эйдн, — Возвращайся, — и, развернувшись, он зашагал по направлению к дому.       Но Парис не вернулся обратно.       «Мне нельзя его отпускать сейчас», — он подождал несколько минут, а после направился туда же. Роззерфилд слишком хорошо знал Эйдна и понимал, что оставлять его одного в такой момент было бы ужасной ошибкой. Он только что убил человека, сам не являясь по своей сути убийцей, и не дает отчёта своим действиям. Точно также, будучи в шоковом состоянии, он может убить и себя тоже.       Когда Парис вернулся, в палаццо было темно. Быстро зайдя в дом, он обошёл все комнаты и нашёл Эйдна на балконной террасе. Тот стоял, и, скрестив на груди руки, смотрел на проплывающие внизу гондолы. От него исходило такое ощущение опустошенности, что юноше стало страшно.       Словно почувствовав чье-то присутствие, Ли обернулся.       — Разве я не сказал тебе вернуться? — тяжёлый, строгий тон учителя, но Роззерфилда он не напугал.       — Сказали, но я никуда не пойду, — ответил Парис, — Тем более, если это приказ.       Эйдн слегка помрачнел и сказал:       — Да, ты прав, — он направился было внутрь палаццо, но, внезапно остановился. — Вот ещё что… я больше не буду тебя преследовать, Парис. Ты выиграл спор, — хлопнув его по плечу, Ли скрылся в доме.       Парис сжал руки в кулаки. Внезапно понял. Господи, неужели он считает себя таким же, как тот, кого он убил?!       Как Роззерфилд понял из разговора, тот бандит, имевший какие-то счёты, не только убил отца и обесчестил мать Эйдна, но и… изнасиловал самого Ли. Ещё совсем ребёнком.       Парис закрыл рот ладонью: ему стало плохо и больно до тошноты, а злость застлала глаза вместе со слезами. Стараясь дышать глубже, он оттянул воротник от шеи и снял берет. Какой же тварью надо быть, чтобы…       Но Эйдн другой. Это совершенно разные вещи. Хотя наутро Парис и боялся его, относился враждебно, но сам понимал, что на самом деле провёл ту ночь с Ли по собственному желанию. И ничто — ни один поцелуй, что ему приходилось тогда ощущать, не был насильным.       «Я сам хотел этого, — осознал Парис, — Вот почему я не испытывал отвращения», — юноша вернулся в помещение и положил берет на один из столиков. Нельзя назвать насильником того, кто всегда был так нежен и добр к нему.       Пройдя по тёмному коридору, Роззерфилд бесшумно открыл дверь комнаты Эйдна. Да, он был там. Лежал с закрытыми глазами, но — Парис готов был поклясться, не спал.       Юноша прошёл в комнату и сел рядом.       — Что такое? — спросил тот так, словно ничего страшного и не происходило. Роззерфилд понял, что Эйдн старается его успокоить своим тоном.       «Я хочу коснуться его. Но… если я сделаю это сам… — подумал юноша, — …то мои чувства передадутся ему, и я влюблюсь. Тогда я уже не смогу этого отрицать. Тогда у меня уже не будет защиты от него».       — Парис, — Ли открыл глаза, — Почему ты молчишь? С тобой всё… — он осёкся и Парис понял, что держит его руку в своих и прижимается к ней губами. Он всё-таки коснулся его.       «Я больше не буду убегать. Я подчиняюсь вам», — подняв глаза, он встретился с удивлённым, даже несколько обеспокоенным взглядом Ли, который, сев, вопросительно смотрел на него. Тогда Парис приблизился, и, несколько нерешительно поцеловав Эйдна в неподвижные губы, сказал:       — Не смейте себя с кем-то сравнивать. Не смейте думать сейчас о ком-то, кроме меня, — бережно огладив лицо Эйдна, его скулы, тонкие губы, волнистую шевелюру, он поцеловал его за ухом и в шею. Он хотел стереть с себя это омерзительное ощущение чужих прикосновений, чужого смрада и грязных мыслей. С себя и с Эйдна.       — Парис, зачем…       — Нет, — остановил его возражения тот, обнимая премьера за шею и впитывая всем своим существом его запах и тепло, — Я не хочу, чтобы вы прекратили меня преследовать… — забравшись на кровать, Роззерфилд снял душивший его камзол, оставшись в одной свободной рубашке и бриджах. Он задыхался от осознания собственной дерзости, от бесстыдства тех слов, что говорил, глядя в ошарашенные глаза Ли, и горькой нежности по отношению к премьеру, — Я больше не боюсь вас… — стоя на коленях, Парис обнял Эйдна за голову, зарываясь пальцами в его волосы, всё еще страшась в глубине души, что он его оттолкнёт, и вслед за этим чувствуя облегчение от ощущения длинных пальцев, скользнувших сверху вниз по его спине до поясницы. Их тепло через тонкую ткань оказалось таким возбуждающим, что Парис задрожал и, дёрнув за шнурок накидки на шее Ли, развязал его; расстегнув пуговицы на рубашке, скользнул руками по обнаженному торсу и гладким плечам, стаскивая её. Найдя в темноте губы Эйдна, прижался к ним полуоткрытым ртом, со всенарастающим желанием чувствуя, как простое прикосновение переходит в совсем не невинное лобзание.       Вытянув сорочку из бриджей, Эйдн отодвинул вверх хлопковую ткань и приник губами к животу Париса, с наслаждением вдыхая аромат его тела — лёгкий и одновременно сладкий, как отголосок муската. Целуя и слегка прикусывая нежную кожу, он проник языком внутрь пупка, где все прикосновения ощущались во сто крат острее, и почувствовал, как стан Париса резко прогнулся в его руках, а тонкие пальцы впились в плечи, услышал глухой, тихий стон.       Парис откинул голову назад и сжал плечи Эйдна, чтобы не упасть. Если так пойдёт дальше, то он просто впадет в оцепенение, но уже не принудительно-насильное, а блаженное, из которого не хочется выходить, пока тебя не поглотит тёплый сон. Но сильнее этого юноша желал лишь одного — оказаться к Эйдну как можно ближе. Так близко, чтобы забыть обо всём, что есть в переплетениях дня и ночи, ощущать тепло его прикосновений на всём теле, и от этого хотеть их ещё сильнее. Было невыносимо чувствовать эти ласки, одновременно сгорая от жестокого сладостного желания.       — Хочу вас… как можно скорее… — задыхаясь, прошептал Парис, прислонив Ли к спинке кровати и прижавшись к нему всем телом. Эйдн тихо усмехнулся, проводя рукой по бархату бриджей на ягодицах Роззерфилда:       — Ожидание усиливает наслаждение. Ты так нетерпелив, ангел мой.       — Я терпел, но больше не могу… не с вами… — кровь отчаянно стучала в висках, и Парис в изнеможении уткнулся лицом в плечо Эйдна, чувствуя, как обнажается от остатков одежды тело, и как горячие руки приподнимают и привлекают его в свои объятия для утоления разгоревшейся жажды. ______________       До самого рассвета агония экстаза и наслаждения, блеск полуоткрытых глаз в слабом свете огней, проникающего из окна, и музыка стонов не оставляла комнаты. Даже в свою первую ночь с Эйдном Парис не ощущал такого сплетения дыханий, как сейчас, и молил, чтобы эта полуночная темнота не рассеивалась никогда, а ласкающие его губы и руки не выпускали из своего плена. Но, когда за окном забрезжил рассвет, он уже был не в состоянии испытывать сожаление; лишь, чувствуя тяжелое дыхание Эйдна возле уха, и свое собственное изнеможение, прошептать: «Я люблю вас». _______________       Открыв глаза, Парис не сразу понял, почему он находится не в своей комнате, но ощутив под собой живое тело и спокойное дыхание на волосах, вспомнил события прошедшей ночи. Раннее утро разливало свой слабый свет по золотистым стенам. Тихо вздохнув, юноша опустил голову обратно на плечо Ли, и, чувствуя исходящее от него приятное тепло, незаметно для себя вновь соскользнул в сон. _______________       Тревожное ощущение попавших в рот волос заставило Ли проснуться. Вытащив собственную прядь изо рта, он наконец окончательно пришел в себя. Настолько, чтобы не удивиться присутствию ангела в своих объятиях, который, прижавшись к его груди щекой, досматривал сны, не пришедшие ночью. Спокойный и умиротворенный. Никогда бы Эйдн не подумал, что Парис может быть таким откровенным, как в этот раз — так смотреть и говорить настолько прямо, одновременно явно страшась своей собственной смелости. Эта горячая, пьянящая, как вино юная кровь и неокрепший разум несоизмеримы по своей силе.       Поглаживая Париса по плечу, Ли отчасти не хотел его пробуждения. Повторно увидеть проявляющийся на лице страх он желал меньше всего, и когда Парис наконец задвигался, просыпаясь, Ли едва заставил себя расслабиться и посмотреть на него. Но был немного сбит с толку, встретив совершенно спокойный взгляд аквамариновых глаз. Этот юнец не перестает его удивлять своей непредсказуемостью, внушая то жаркий трепет, то холодный озноб.       Протянув руку, Парис коснулся пальцами его щеки, словно проверяя, настоящий ли он. Ли поймал руку за запястье и поцеловал в ладонь, отвечая на этот безмолвный вопрос.       — Я удивлен: ты меня не боишься.       — Я сам в недоумении, — тихо ответил Роззерфилд. — Думал, что это сон.       — Это плохо?       — Нет. Я боялся, что все, кроме этого, было правдой. Я, наверное, никогда бы не перестал себя обманывать, если бы не случилось того, что случилось вчера.       — Что ты имеешь ввиду? — нахмурился Ли, приподнимаясь на локте и юноша откинулся на подушку, глядя на него.       — Вчера, видя ваши чувства, я понял, какой бывает настоящая ненависть и осознал, что сильные эмоции при общении с вами, что я раньше принимал за неприязнь, вовсе ей не являются. Я понял, насколько сильно люблю вас. Подозревал это и раньше, но не позволял себе думать об этом.       — Почему? — Эйдн убрал со щеки Париса золотистую прядь, полностью открывая лицо.       — Потому что меня воспитывали в соответствии с заветами Католической церкви и я помышлять не смел о том, что можно испытывать подобные чувства к кому-либо еще, кроме женщины.       — Разве тебе было хорошо жить по заповедям, если они тебя тяготили? — улыбнулся Эйдн.       — Тогда я не думал об этом. Было лишь осознание того, что это «надо». Вот только зачем… — он опустил взгляд куда-то в шелковые складки одеяла. — Сейчас же понимаю, что чувствую себя гораздо свободнее, чем раньше. Более живым, пусть даже это большой грех.       — Если ты действительно любишь меня…- Эйдн наклонился и поцеловал его в лоб, — Это не может быть пороком, как не может быть пороком любовь. Не познал Бога тот, кто не познал любви, ибо Бог и есть — любовь. ______________       Во второй половине дня начались подготовления к вечернему выступлению во дворце Дожей. Эйдн был нервным, как никогда: у всех, словно по сговору, вдруг резко что-то пропадало и члены кордебалета носились туда-сюда, разыскивая либо потерявшуюся маску, либо пуанты, либо еще черт знает что. Благо, оставалось еще часа четыре, чтобы все уладить. Стояла такая невообразимая суета, что Парис от этого нервничал еще больше. Его буквально колотило и казалось, что он забыл всю последовательность элементов. Прислонившись к двери, он наблюдал за собирающимися. То и дело хлопали двери гримерных. Какая-то из девиц ударилась в истерику и часть балерин собралась вокруг нее, успокаивая.       — Так, это еще что? Быстро успокоились и марш готовиться! — Эйдн разогнал группу поддержки и наклонившись, что-то сказал рыдающей девушке. Та закивала, вытирая заплаканное лицо. Погладив ее по голове, Эйдн, выпрямился и направился к гримерке.       — У тебя все нормально? — спросил он у Париса, остановившись в дверях.       — Да, — кивнул он, однако понимая, что его ложь видна, как на ладони. Дрожь и чудовищное волнение выдавали даже тесно скрещенные на груди руки.       — Господи помилуй, и ты туда же…- вздохнул премьер. — Идем, дам тебе успокоительного. — и пропустив Роззерфилда в гримерную, закрыл дверь. — Чего вы все, спрашивается, боитесь? — хмыкнул он, доставая из шкафа в углу комнаты небольшой резной бокал из венецианского стекла.       — Вам легко говорить, а я никогда в жизни на сцену не выходил, — огрызнулся Парис, пытаясь восстановить дыхание.       — Ну-ну, не злись, — улыбнулся Эйдн, и плеснул в бокал из маленькой серебрянной фляги немного, буквально на дне, чайного цвета жидкости. — Выпей, — он подал его Парису.       — Что это? — спросил юноша, понюхав содержимое. Судя по запаху, спиртное.       — Коньяк.       — Перед выступлением? — поднял брови Парис.       — Там совсем чуть-чуть, так что опьянеть ты не сможешь, а вот успокоиться — вполне, — пожал плечами Ли. — К тому же, до выступления еще четыре часа, поэтому пей и не бойся.       Проглотив содержимое бокала, Парис закашлялся. Пить он не привык, да еще и такой крепкий напиток, как коньяк. Уняв кашель, он понял, что страх не то что никуда не ушел, а наоборот усилился, словно спиртное своей остротой только растравило нервы.       — Ну что — полегчало? — поинтересовался Эйдн, забирая бокал.       Роззерфилд хмуро промолчал, не зная, что ответить, стараясь лишь успокоиться. Голоса и суета за дверью отнюдь не способствовали этому.       — Послушай, нервы тут не помогут, — заправив волосы ему за ухо, сказал Эйдн. — Взгляд постановщика танца и взгляд обычного — непосвященного в технические детали зрителя, различаются. Зрителю, в отличие от меня, всегда будет казаться, что вы танцуете лучше. А я на последней репетиции был всеми вами доволен. И ты — не исключение. Успокойся, — Ли поцеловал его в губы и Парису стало немного легче. Задыхаясь, он жадно ответил на поцелуй, углубляя и продляя его, увлекая Эйдна за собой.       — Нет, Парис…не сейчас…- попытался остановить его премьер, но, ощутив горячие пальцы, проникшие между пуговиц рубашки, и ласкающие кожу на груди, шагнул назад, в тень, за скопления вешалок с висящими на них костюмами, и прижал Роззерфилда к стене, растворяясь в судорожных, увлеченных поцелуях. Шелест методично срываемой одежды и учащенного дыхания прогнали от слуха звуки за пределами комнаты.       Парис вцепился в рубашку Эйдна, чувствуя сладостную боль от проникновения. Он смог не издать ни звука лишь потому что Ли поцеловал его, а после, зажав рот ладонью, опустил на ворох каких-то костюмов, которые они случайно свалили, пока целовались.       Роззерфилд провел языком по внутренней стороне ладони и губы Ли изогнулись в пьянящей улыбке. Парис оказался куда более жадным до удовольствий, чем он ожидал. Вновь новая грань: теперь он казался не столько нежным и ранимым, сколько эротичным, внося в эту чувственность некий оттенок разврата и увлекательной игры.       — Ты меня пугаешь, ангел мой, — пошутил Эйдн, очерчивая большим пальцем контур губ юноши. — Сейчас я вижу в тебе затаившегося суккуба.       — В этом виноваты только вы, — прошептал Роззерфилд, содрогаясь от прикосновений скользящих по обнаженному телу рук, вновь приобретая в чертах неземную легкость. — Я и не планировал…       — Вот теперь я вновь вижу тебя, — улыбнулся Эйдн, — Не теряйся больше за желаниями, — он обнял возлюбленного, приникая к нему всем телом и проникая глубже, едва ли думая о том, что кто-то может зайти в незапертую гримерную. _______________       — Ты обладаешь страшной силой, любовь моя, — сказал премьер, глядя, как Парис, положив подбородок на руки, задумчиво накручивает на палец одну из его черных прядей. В ответ на реплику он перевел небесно-голубой взгляд на Эйдна и посмотрел ему в глаза.       — Почему, мистер Ли?       — Ты заставляешь забыть обо всех личных правилах и принципах.       — Вот как? — лежащий на нем Парис отодвинул с груди Эйдна расстегнутую полу рубашки, и поцеловав в ключицу, а после в кадык, положил голову на мягкие белые волны газа и тонкого шелка возле головы Ли, что служили сейчас ложем. Коснулся кончиком носа уха итальянца. — И какие же правила я заставил вас нарушить?       — Много каких… — Эйдн повернул голову, соприкоснувшись носом с Парисом, чем вызвал его улыбку, — Например, я спал с мужчиной, то есть с тобой, чего обещал себе никогда не делать, считая, что это выше моих сил. И сейчас… — опершись на руку, он сел, глядя на Роззерфилда, — Забыв об осторожности и запрете личной жизни на работе, соблазнился собственным учеником, пускай и прекрасным, как английская роза… — Эйдн погладил Париса по щеке и пропустил меж пальцев золотые локоны. — Искусство — это дело всей моей жизни и всегда им было. Но ты, когда я тебя увидел, с первого дня заставил меня использовать его, как повод для того, чтобы удержать тебя рядом с собой, чтобы и дальше видеть твои «отвратительные, заносчивые манеры» и слышать критику в свой адрес…- он засмеялся. — Лишь для того, чтобы однажды ты сам пришел ко мне и сказал, что любишь меня.       — Вы безумны, — вздохнул Парис и Эйдн улыбнулся:       — Тогда я тоже так подумал. Однако, я не ошибся. Затеяв эту игру с тобой, я проиграл, но проиграв — выиграл.       — Хватит говорить загадками, — Парис встал и начал одеваться. — Я не улавливаю ваших метафор.       — Все очень просто, друг мой, — Эйдн поднял с пола костюмы на вешалках и, повесив их обратно, застегнул рубашку и жилет. — Проиграв пари, я выиграл тебя, — поцеловав удивленного Роззефилда в губы, он вышел из гримерной, слыша взволнованные крики разыскивающих его членов труппы. ______________       Танец «В персидском саду» кордебалет исполнил великолепно, несмотря на чудовищное волнение. Неузнаваемые и неотличимые друг от друга, в остроклювых масках и прекрасных костюмах со множеством пышных перьев и вышивок, танцоры были похожи на волшебных тропических птиц, роскошных павлинов, обитающих в императорских садах. Воздушные девушки, словно взлетающие в поддержках, ловкие юноши, выполняющие акробатические трюки с энергичной непринужденностью. Хорошо сплоченный коллектив, остающийся синхронным и в моменты легкости романтизма танца и в бурной круговерти языческой пляски.       С первых минут Парис не мог унять страха перед огромным количеством зрителей. Он не привык, чтобы кто-то видел, как он танцует, не считая Эйдна, который, собственно, и обучал его хореографическому искусству. После он смог справиться с отчаянной дрожью, но непонятный, беспричинный ужас не оставлял его на протяжении всего представления и когда смолкли последние звуки музыкального сопровождения, он облегченно вздохнул, чувствуя вернувшуюся и сотрясающую его дрожь. Под громовые аплодисменты коллектив поклонился и вышел из зала через широкие двери, из которых и появился.       В соседней комнате их ждал Эйдн и девушки с радостными вскриками бросились обнимать его, тараторя наперебой:       — «Вы видели, мистер Ли? Нам так аплодировали!..»       — «Боже, наверное никогда в жизни не танцевала, как в этот раз! Вам понравилось?»       — «Все так волновались…»       — Я всё видел, и я горжусь вами, мои маленькие пташки! — он засмеялся, обнимая всех троих в масках. — Вы прекрасно потрудились.       Прислонившись к дверному косяку, Парис снял маску и вытер выступивший на лбу пот. Он чувствовал себя абсолютно опустошенным.       «Почему? Почему я не чувствовал того всепоглощающего восторга там — на виду у всех, который испытывал каждую репетицию?» — в смятении подумал он. Этот вопрос грыз его, вселяя мучительную тревогу, мешая радоваться победе. Этот танец был уже не дарящим упоительное блаженство полетом, а пыткой. Беспричинной, вызывающей неудобство и страх. Пляской на раскаленных углях, хождением по мукам.       Одновременно, глядя как члены коллектива оживленно обсуждают прошедшее выступление с Эйдном, он испытал приятное чувство удовлетворения. Разве это, своего рода, не одна большая семья? Эйдн, с одной стороны, был просто чудовищен как руководитель, никто не смел его ослушаться, даже если сил уже не было, а на глазах от усталости выступали слезы. Но в то же время, он был превосходным балетмейстером, способным из кучки лоботрясов сделать искусных танцоров, перед движениями которых у зрителей будет возникать чувство благоговения и восторга. Вот тогда-то и приходит в голову понимание того, насколько небезразлично ему то, чем он занимается и как на самом деле для него важны его подопечные. От этого возникает чувство большого уважения к нему.       Переодевшись и надев сверху темно-зеленый, вышитый серебряными нитями сюртук, Парис вышел из гримерки, и, по традициям маскарада закрыл лицо узкой остроносой маской птицы. Выйдя из дворца, он направился к пристани. Эйдн сказал подождать его там, так как ему придется задержаться на несколько минут.       Дойдя до места, Роззерфилд сел на деревянную поверхность причала и, глядя на скользящие по воде желтые блики огней, слушая пение музыки на площади Сан-Марко у себя за спиной, старался не поддаваться объявшей его тревоге. Это было очень плохо — этот страх перед зрителями. Как говорили его товарищи по труппе, волнение — это нормально, все равно оно проходит почти сразу же, как только ты начинаешь танцевать. Но оно не прошло. Более того, оно с каждой секундой усиливалось, перерастая в страхпанику. Он боялся, что в один прекрасный день просто сбежит посреди выступления, поддавшись животному ужасу.       «Эйдн говорил, что я невероятно талантлив и что многого добьюсь», — Парис взял лежащий на пристани камешек и швырнул в воду. — «Но я словно каменею, выходя на сцену или в зал, и едва заставляю себя двигаться. Разве это называют гениальностью или талантом? По-моему, это признак бездарности и безволия», — юноша провел рукой по лицу, прогоняя ощущение налипшей на него паутины. — «Я абсолютно бесполезен…»       — Здравствуй, ангел мой. — Парис обернулся и обнаружил стоящую за ним высокую фигуру в черном плаще, что, держа за медную ручку, закрывала лицо белой маской-баутой.       — Здравствуй, Ночной Кошмар, — ответил Роззерфилд, думая, что Эйдну, с его склонностью к демоническому поведению, эта роль очень подходит.       — Я смотрю, ты далек от карнавала, — заметил Эйдн, открывая лицо.       — С чего вы взяли? — отвел взгляд юноша.       — Вы прекрасно выступили сегодня, привели зрителей в восторг, а на тебе лица нет, только маска.       — Я плохо исполнил свою роль, поэтому радоваться нечему. — промолвил Парис. Эйдн улыбнулся и поцокал языком:       — Ну-ну… И с чего такие выводы? Я же видел, как ты выступал — на мой взгляд, еще лучше, чем на репетиции.       — Не лгите, разве вы могли меня отличить от других? Мы же все были в масках, тюрбанах, скрывающих волосы и одинаковых одеждах с массой перьев.       — Возможно, не знающий тебя человек и не смог бы выделить среди других, но не я. Разве я не говорил, что у тебя своя манера танца и движений? К тому же…- Ли взял Париса за подбородок и провел большим пальцем по нижней губе. — Я стоял близко и узнал тебя по чувственному изгибу рта. По тому, как ты приоткрываешь губы, их карминному цвету. Обычно ты так делаешь, когда испытываешь сильные эмоции. Волновался?       — Не совсем, — опустив взгляд, ответил Роззерфилд.       — Что же тогда за причина?       Юноша молчал, чувствуя себя просто жутко.       — Парис?       — Мне было страшно, — наконец признался он. — Не просто волнение, а сильный страх. И он не проходил…- Роззерфилд закрыл лицо руками. — Пытка. Я не мог дождаться, когда же это закончится. — он не смел взглянуть на Эйдна, зная, что встретит ошарашенный взгляд. — Публика казалась угрозой, вопящей толпой, как на публичной казни.       — И давно это у тебя? — спросил премьер каким-то приглушенным голосом.       — Сегодня — впервые. — Парис вздохнул и посмотрел в лицо Ли. — И, похоже, так будет всегда. Я это просто знаю. Простите, что подвел. Нет у меня никакого таланта.       Эйдн внезапно засмеялся и юношу пробрала досада, что тот несерьезно отнесся к его словам.       — Что вы смеетесь?!       — Господи, не думал, что ты еще такое дитя! — промолвил премьер, взъерошив ему волосы. — Совершенно себя не знаешь.       — Можно подумать, вы меня знаете лучше! — вспыхнул Парис.       — Выходит, что так, — невозмутимо ответил Ли, подзывая гондолу и ступая в нее. Парис шагнул следом. — Не будь ты талантлив, или даже гениален, ты бы сейчас только осваивал азы классического танца, а не выступал бы в профессиональном кордебалете.       — Но разве гениальность не дается от рождения? — хмыкнул Роззерфилд. — Ведь она или есть, или ее нет. Гений умеет все…сразу, а мне приходится порой доводить себя до изнеможения, чтобы получился какой-то элемент.       Эйдн с усталой улыбкой покачал головой:       — Нет, друг мой. Гениальность человека не является абсолютным даром от рождения. В каждом человеке живет гений. Раскроется он, или нет — зависит от того, какими глазами человек смотрит на мир и как может внушить себе те или иные мысли, насколько сильно его желание достигнуть того, чего он хочет. Наши тела одинаковы по своему строению и лишь сознание, и только оно — является разным. Преодолей свой страх, — Эйдн снял с него маску и провел рукой, убирая золотистые волосы со лба, — А я постараюсь помочь тебе в этом.       Парис, чувствуя исходящее от него тепло, опустил взгляд вниз и покорно кивнул.